Текст книги "Мы дрались с «Тиграми»"
Автор книги: Артем Драбкин
Соавторы: Петр Михин
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]
В один из жарких августовских дней стрелковый батальон, в котором из двухсот солдат оставалось полсотни, по приказу начальства атаковал немецкую траншею под деревней Полунино. Все поле, по которому бежали в атаку красноармейцы, было устлано трупами ранее наступавших здесь бойцов.
Воодушевляя и одновременно принуждая своих солдат к действию, командир батальона Глыба бежал в цепи наступавших. Я, командир взвода разведки артбатареи, которая поддерживала батальон огнем своих, стоявших далеко в тылу орудий, бежал рядом с комбатом. Сзади меня с разматывающейся катушкой телефонного кабеля на спине поспешал телефонист – мой единственный подчиненный, остальные четверо моих разведчиков и связистов лежали на этом трупном поле, убитые на прошлой неделе при неоднократных попытках взять ту же проклятую траншею. Снаряды, которые я мог применить против немцев в этом бою, были строго лимитированы, поэтому я приберегал их для отражения возможных контратак противника.
Когда до немцев оставалось метров двести, к их пулеметному огню присоединились минометы. Мины стали густо рваться около нас. Мы бросились на землю. Я втиснулся между двумя трупами. Они в какой-то мере защищали меня от осколков и пуль. Но вот мина рванула рядом и подняла в воздух правый труп. Падая, он накрыл меня с головой. Черви посыпались мне за шиворот, а из пронзенного осколками вспученного живота дохнуло отвратительным зловонием. И хотя все поле окутывал этот тошнотворный, сладковатый трупный смрад разложения, к которому мы в какой-то мере уже притерпелись, эта концентрированная порция вони чуть не лишила меня сознания. И хорошо, что я совладал с собою, не оказался в обмороке! Потому что оставшиеся в живых солдаты батальона уже начали отползать назад, на исходные позиции, и я бы очнулся в плену. Вслед за ними и комбатом, который безуспешно пытался задержать своих солдат для продолжения атаки, пополз и я.
Пробираясь под страшным пулеметно-минометным огнем межлу бесчисленными трупами вслед за уползающими в свои окопы пехотинцами, я все время приподнимал голову и оглядывался назад: не бегут ли немцы, не кинулись ли они в контратаку? И точно! Смотрю, под прикрытием минометного огня немцы выскакивают из своей траншеи и густой цепью бегут вслед за нами – и догнать им нас, ползущих среди разрывов мин, ничего не стоит! Сейчас они расстреляют нас из автоматов в спины и займут наши ровики, а дальше – прорвут наш хлипкий передний край и погонят остатки батальона назад, подальше от Ржева. Надо спасать положение! Кроме меня этого сделать никто не сможет!
– По траншее, прицел меньше четыре, батареею, огонь!
Телефонист тут же передал мою команду на батарею, благо цел телефонный кабель. И вот они – летят наши снаряды!! Они рванули как раз там, куда подбежали немцы. Большинство фашистов было уничтожено, остатки стали спешно отползать в свою траншею. Контратака немцев отбита!
А наш батальон, потеряв четырнадцать человек убитыми и ранеными, благополучно впрыгнул в свои неглубокие ровики. Потные, грязные, изможденные беготней по трупному полю, изнуренные страхом красноармейцы распластались на дне окопов. А комбата. младшего лейтенанта Глыбу, единственного уцелевшего офицера в батальоне, уже вызывает по телефону комполка:
– Ну, захватили траншею? – спрашивает строго майор Соловьев.
– Не смогли. Залегли под сильным огнем и вернулись на исходную.
– Как вернулись?! Ты с ума сошел?! Немедленно возобновить атаку! Чтобы сегодня же с батальоном был в немецкой траншее, понял?!
– Так точно.
Ни в какую атаку жалкие остатки батальона Глыба, конечно же, не поведет. Это бессмысленно, да и невозможно. Но через час новый вызов по телефону:
– Ну, как? – спрашивает нетерпеливый Соловьев, которого, в свою очередь, пилит командир дивизии.
– Да продвинулись метров на сто, – отвечает Глыба.
– Действуй дальше, чтобы к вечеру траншея была наша!
Когда в очередной раз комбат, убежденный в бессмысленности наших немощных атак, услышал строгий голос командира полка и снова соврал, да будет ложь его святой, что продвинулись якобы еще на пятьдесят метров, майор потребовал:
– Дай трубку артиллеристу!
Спрашивает уже меня:
– Ну, как там пехота, наступает?
– Да, еще продвинулись метров на сорок, – отвечаю, чтобы не подводить младшего лейтенанта: он, бедняга, уже не рад, что за неделю из взводного в комбаты вышел. Жалко ему поднимать солдат на бессмысленную смерть, а командованию не дано понять сложившуюся обстановку на передовой, твердит одно, да и только: давай, атакуй! – лишь бы не затухало наше никчемное наступление.
Между тем немцы, может в отместку за гибель своей роты под моими снарядами, принялись беспощадно обстреливать минами и снарядами наш передний край. Десятки и сотни разрывов вспучились фонтанами земли и болотной жижи. Поднялся страшный грохот, земля заходила ходуном, того и смотри уйдет из-под тебя, и полетишь ты в тартарары. Клубы пыли и дыма окутали наши позиции, бесчисленные смертоносные осколки мин и снарядов заполонили все вокруг. Мы с комбатом Глыбой, его ординарцем и моим связистом всунулись в небольшой, глубиной в метр, блиндажик, чтобы спрятаться хотя бы от осколков.
– И где только немцы снаряды берут, никаких лимитов у них нет, – скорее для себя – не для нас озабоченно проговорил комбат, – как привяжутся, конца обстрела никак не дождешься.
Тонкий слой земли над головой не столько защищает, сколько успокаивает нас, спрятавшихся. Согнувшись в три погибели, мы сидим рядком на глиняном выступе-лежаке в темном убежище, блиндажик постоянно содрогается от близких взрывов, с потолка сыплется земля. Внезапно один из снарядов разворотил угол нашего убежища, солнечный луч врывается в сумрак землянки, высветив густой столб клубящейся пыли. Каждый из нас про себя молит бога: только не прямое попадание! Очередной сильный удар сотряс стенки нашего убежища, и в этот самый момент мой телефонист, сидящий справа от меня, торопливо, плавно, но настойчиво, толчками принялся просовывать мне под мышку свою руку. От страха, наверное, жмется мальчишка, подумал я снисходительно. Когда же его ладонь просунулась наружу, к моей груди, я с удивлением увидел, что на нее надета небольшая консервная банка. Зачем это он банку-то натянул на руку? – недоуменно думаю. Присмотрелся, а это никакая не банка, а головка снаряда – алюминиевый взрыватель! И вовсе не рука это телефониста – 75-мм немецкий снаряд, его алюминиевый взрыватель блестит, как луженая жестянка! Ужас объял меня! Я вдруг все понял: снаряд упал возле блиндажика, прошел сквозь грунт и высунулся из стенки блиндажа – прямо мне под руку! Громко в страхе я закричал:
– Быстро все из блиндажа! У меня снаряд подмышкой!
Все трое находившихся со мною в убежище, услыхав такую ошарашивающую новость, быстро, как разлившаяся ртуть, выкатились наружу. Я осторожно поднял правую руку вверх, чтобы не потревожить снаряд, упал на левый бок и выскочил следом.
Подождав немного в траншее, я все же заглянул в блиндажик. Снаряд на две трети своей длины торчал из стенки. Наверное, у него не сработал взрыватель.
Как же нам повезло! Редчайший случай, чтобы снаряд не взорвался! Нетрудно представить, что было бы, если бы это случилось. А вот и не взорвался!
Для нас, четверых обитателей блиндажа, этот случай был счастливейшим в жизни. Всех ли нас миловал тогда господь или кого-то одного, а другие остались живы благодаря этому одному – сие неизвестно.
Наши гаубицы стояли на взгорке под невысоким бугром справа от хилой рощицы. Кругом болота, и кроме этого места поставить орудия так, чтобы их не видели немцы с земли, было негде. Не нравился нам этот взгорок – как на пупу сидим на нем, пусть и под бугром. Для гаубиц и для себя ночью вырыли неглубокие окопы, насколько позволяли близкие подпочвенные воды. Замаскировали окопы с орудиями масксетками, сверху набросали свежей зелени. Но все равно наблюдателю с неба четыре равноудаленных холмика говорили об искусственности предметов.
Рано утром в небе появилась «рама» – немецкий двухфюзеляжный самолет-разведчик, появилась с утра пораньше, когда в лучах всходящего солнца особенно четко выявляют себя различные цели.
– А вот не засекает она нас, – задрав вверх голову и наблюдая сквозь отверстия масксетки, самодовольно заявил заряжающий Хапов, молодой курносый парень, бывший горьковский колхозник.
– Не каркай, может, и видит, да за мелочь принимает, поважней цели ищет, – солидно возразил ему степенный пожилой замковый Карпов.
– А мы что, не важная цель? Если бы они там, на «раме», знали, сколько пехоты мы перебили, сколько НП и КП уничтожили, да пулеметов не счесть, они бы специально охотились за нами, – подвел итог командир орудия Бобылев, высокий, стройный красавец сержант в хромовых сапогах.
Солнце уже поднялось, когда принесли нам завтрак в термосах. Я был старшим на батарее, то есть офицером, который отвечает за орудия, расчеты, точность стрельбы и является заместителем командира батареи. Сам же командир батареи постоянно находился на НП. Так как пристрелочным является первое орудие и все одиночные выстрелы делает оно, я постоянно находился при нем, поэтому и ел вместе с первым расчетом, да и время в ожидании команд на стрельбу обычно коротал рядом с ним.
Только мы. распелись между станицами орудия, вроде бы как между раскинутых родных ног сидящей на полу любимой мамочки, приспособили на коленях котелки, а некоторые уже и ложки поднесли ко рту, как в вышине раздался страшной силы рев, и из-за рощицы, что слева от нас, на небольшой высоте выскочил желтобрюхий «Юнкере» – он уже сбросил бомбы и, выходя из пике, выворачивал вверх. Свист падающих бомб потонул в адском вое мотора, рев самолета оглушил нас, и не успели опомниться, как в метре от нас, у правого колеса гаубицы, почти под лафетом врезалась в землю бомба. Весь окоп вместе с орудием содрогнулся и будто подпрыгнул от мощного удара, орудие чуть не опрокинулось, из-под нас ушла почва, в ужасе мы раскрыли рты, застыв в ожидании… – каждый успел представить, как летит вверх тормашками гаубица, как разметывает взрывной волной сидящих возле огневиков и в результате остается большущая воронка, из высоких насыпных краев которой торчат лишь станины гаубицы да руки и ноги артиллеристов… Но взрыва не последовало. Упав чуть не на орудие, бомба не взорвалась.
– Быстро в ровики! – раздалась моя команда, была вероятность, что бомба – замедленного действия.
Не успевшие прийти в себя батарейцы сломя голову бросились в ровики-усы, следом прыгнул и я. Прошло две… три минуты… – взрыва все нет. Как это понять? Мне не терпелось заглянуть в дыру, где скрылась бомба. Подползаю к отверстию на дне окопа. Шириной оно с обычное ведро. Заглядываю внутрь, но ничего, кроме темноты, не видно. Тогда вынул из нагрудного кармана зеркальце и направил луч солнца в наклонный след от бомбы. Скользнув по шершавым стенкам скважины, луч упирается в поверхность грязной воды, на полметра не доходящей до краев вмятины. Сама же невзорвавшаяся бомба скрылась в болотном грунте.
– Вы там живы? – кричат нам от второго орудия. – У нас бомба угодила под гаубицу и не взорвалась, потерь нет.
Иду посмотреть, что же случилось с остальными тремя гаубицами. Что они целы, и так видно за полторы сотни метров, а вот куда угодили бомбы, интересно. Обойдя все орудийные окопы, я увидел одно и то же: около колеса каждой гаубицы зияло размерами с ведро отверстие – и ничего более.
– Как точно засекла нас «рама»!
– А по наводке «Юнкерс», как в лунки картошку, бомбы сбросил! – обсуждают батарейцы случившееся.
– Надо же так точно пробомбить! – восхищается сержант Браилко, командир четвертого орудия. – Буквально под каждую гаубицу положил бомбу. Вот это ас!
– Взорвись они – вот такие воронки были бы, – развел руки в стороны наводчик Осецкий, – и батареи как не бывало!
Я тоже поражаюсь: каждая из четырех бомб упала точно под колесо предназначавшейся ей гаубицы. Но эти разговоры во славу немецкого летчика нам ни к чему: обязательно донесут, неприятностей не оберешься.
– Пробомбил-то хорошо, как и положено, но почему ни одна бомба не взорвалась, вот вопрос! – увожу своих солдат от ненужного разговора.
– Может, болотный грунт сработал как амортизатор?
– При чем тут амортизатор, взорваться должны, как только коснулись почвы.
– Все дело во взрывателе, ребята, – поясняю, – если бы были нормальные взрыватели, вся батарея взлетела бы на возлух.
– Может, интернационалисты на немецком или швейцарском заводе при сборке взрывателей какой шарик не положили в нужное место? 1
– Скорее всего так оно и есть, – подтвердил я, – достаточно одному рабочему на конвейере опустить шарик не в ту дырку – и все в порядке, взрыватель не сработает.
– Представляю, как горевал немецкий летчик, когда оглянулся назад. Ищет взрывы, а взрывов нет!
– Повезло нам. За всю войну первый раз вижу, чтобы из четырех бомб ни одна не взорвалась.
Действительно, всем нам повезло, иначе от нас ничего бы не осталось. Но – наше счастье! – у всех бомб оказались испорчены взрыватели.
В одном из боев за деревню Полунино нам не удалось выбить немцев из траншеи. Мы отползли метров на сто назад и залегли. На голом поле на нас обрушился такой огонь, что невозможно было головы поднять. Таяли остатки батальона младшего лейтенанта Глыбы. От пятидесяти человек уже два десятка осталось. Черная, густая цепь немцев выскочила из траншеи и побежала на нас в атаку. Огнем батареи я положил немцев на землю, и тут у меня перебило телефонный кабель. Лежа с комбатом в цепи остатков батальона, я с телефонной трубкой в руке жду связи с батареей, а позеленевший комбат выворачивается наизнанку в тревоге, как бы удержать своих солдат на этом рубеже.
Немцы снова окатили нас пулеметным огнем и минами. Пыль, дым, огонь и грохот. Земля вздыбилась, ходит ходуном. Взрывы поднимают в воздух тела солдат, осколки рвут на части живых и мертвых. Страшно неимоверно! Мы вжались в землю. И тут фашисты снова поднимаются в атаку. Мы отстреливаемся, но положение критическое – судьба наша предрешена. И вдруг в этом аду меня оползает какой-то шупленький солдатик – движется вперед, на нейтралку! Что за смельчак? – ревниво, с завистью подумал я, в таком тарараме не боится, опережает даже меня, обстрелянного лейтенанта. И чего ему там надо среди огня и трупов? Движимые единственным стремлением ворваться в Ржев, мы и мысли не допускали, что кто-то из нас захочет в плен уползти, да и о загранотрядах, которые, нацелив в спины нам пулеметы, лежали сзади, мы не думали.
– Назад! – заорал я во всю глотку.
На мой окрик, как блеск молнии, на мгновение сверкнуло в быстром повороте девичье личико и тут же исчезло, успел заметить лишь прилипшие к потным щекам кудряшки и снисходительную улыбку. В два прыжка девушка оказалась около одного из лежавших впереди нас тел красноармейцев, потом, как синичка, перескочила, быстро обследовала другого, третьего. У четвертого задержалась и стала быстро перевязывать голову. Увертываясь от пуль и осколков, девушка намертво вцепилась руками в ворот раненого и, напрягая все свои силенки, короткими, частыми рывками стала перемещать спасаемого в нашу сторону.
Между тем самые резвые из атакующих немцев уже приближались к нашей сестричке. Бежавший впереди немец намеревался впрыжке подмять под себя отважную санитарку и размозжить ее голову коваными сапогами. Пуля нашего бойца сразила фашиста на взлете. Девушка же настолько была увлечена спасением раненого и так умучена, что даже не заметила ни надвигавшейся опасности, ни своего спасения.
Тут в моей телефонной трубке захрустело, появилась связь, и я открыл огонь по фашистам. Разрывы наших снарядов разметали немцев, а девушка благополучно приволокла раненого на нашу позицию.
Я не узнал имени той храброй девушки. Но, думаю, родом она была из Старицы подо Ржевом, именно оттуда девушки-добровольцы поступали в нашу дивизию.
А теперь передаю слово военврачу нашей дивизии Варваре Александровне Сомовой. Со слов В.А. Сомовой я записал ее рассказы, и мне захотелось включить их в свою книгу. Они дополняют мой рассказ, но трогательны, интересны и сами по себе, показывая жизнь женщин на войне. Родилась Варя Сомова в 1919 году в селе Чертовищи Ивановской области. В феврале сорок второго окончила Ивановский мединститут и была направлена на должность военврача в 106-й медсанбат 52-й дивизии, формировавшейся тогда в Коломне. С дивизией прошла весь ее боевой путь – от первых боев подо Ржевом до Порт-Артура. Как оказалось, всю войну мы прошли почти рядом, а познакомились только в июне сорок пятого. Привожу рассказы Варвары Александровны, всего их в книге три, ничего не меняя, такими, как их услышал, поэтому здесь и в дальнейшем повествование в этих рассказах идет от ее имени.
Под знаком Красного Креста
Рассказ военврача В. Сомовой
Скорбным, опасным и каторжным был труд медиков переднего края. В наш 106-й медсанбат за всю войну не поступало такого количества раненых, как подо Ржевом. Во время летнего сорок второго года наступления поля, болота и рощи в районе боев были сплошь устланы трупами сотен и сотен людей, а поток раненых в медсанбат исчислялся тысячами.
Первая помощь раненым оказывалась на поле боя, затем они доставлялись в наш медсанбат. Располагались мы в районе деревень Бельково й Харино, которые дотла были выжжены немцами, поэтому раненых размещали в близлежащих рощах, в старых немецких блиндажах, в санитарных палатках. Порой наплыв раненых был настолько велик, что их располагали рядами на носилках среди лесных полян. В иные дай поступало до семисот раненых, это означало до ста человек в течение одного-двух часов. Приемно-сортировочное отделение не успевало вести регистрацию и осмотр вновь прибывавших. Особенно много раненых было в августе, когда после проливных дождей застопорилось наше продвижение и бои приняли жесточайший характер. На раскисших дорогах вязли наши машины и повозки с ранеными; кони, утопая по брюхо в грязи, не в состоянии были сдвинуться с места.
Отправка в тыл транспортабельных раненых затруднялась не только отсутствием нужного количества машин и сопровождающих, но и постоянными обстрелами и бомбежками. Ни днем, ни ночью медсанбат не оставляли в покое немецкие самолеты и дальнобойные орудия. Только закончится артобстрел, как его сменяет налет авиации. Со страшным, душераздирающим завыванием пикируют на раненых самолеты. Они не обращают никакого внимания на разложенные поблизости опознавательные красные кресты и делают свое гнусное дело. Мощные разрывы целиком сметают санитарные палатки, разбрасывают тесные ряды носилок с ранеными, засыпают их грязью, убивают, наносят новые увечья. Трещат деревья, падают огромные сучья, уничтожаются подвешенные на деревьях капельницы. Мечутся среди разрывов окровавленные врачи, медсестры, санитары. Вскакивают с носилок тяжелораненые, которым и шевельнуться-то запрещается.
Особенно были страшны обстрелы и бомбежки операционных. Хирурги работали круглосуточно, вдруг среди ночи от взрыва бомбы или снаряда рушится операционная палатка, гаснет свет, разливается керосин, все вспыхивает огнем, окутывается дымом и гарью. Опрокидываются операционные столы с ранеными, у которых вскрыты грудные клетки, полости живота. В стерильных халатах и масках, со скальпелями и шприцами в руках падают навзничь хирурги и ассистенты. Гибнут и нервируются люди, уничтожаются бесценные лекарства и оборудование. Снова надо обмывать раненых, заново перевязывать, ставить шины, а то и делать новые операции. И это и днем, и ночью. И почти каждый день, и каждый раз надо устранять последствия бомбежек и обстрелов.
В эту страшную круговерть фронтовой обстановки мы с моей однокашницей по институту и подругой Зоей Овсянниковой окунулись прямо со студенческой скамьи, и осваиваться приходилось быстро, в процессе лечения раненых обретать необходимый практический опыт. Но мы справлялись. До ста операций в сутки делала хирург Овсянникова. У меня, врача-терапевта, на руках были сотни тяжелораненых. Четверо хирургов, включая и командира медсанбата, круглосуточно стояли у операционных столов при свете керосиновых ламп, работали быстро и искусно. Когда же от напряжения и усталости они валились с ног и глаза их закрывались сами собой, им поочередно, на час-другой, давали перерыв, и тогда они падали и засыпали.
У нас, врачей и медсестер госпитального взвода, забот было не меньше. Нужно принять поток раненых после операций, обустроить искалеченных и перебинтованных, с торчащими в разные стороны конечностями людей. У одних вспороты животы, проломаны грудные клетки, у других раздроблены челюсти, расколоты черепа. А после наркоза, в беспамятстве – все они беспомощны, и нам, врачам-терапевтам, медсестрам, приходилось ухаживать за ними, как за грудными детьми, мало кто из них мог самостоятельно покушать, попить, справить нужду. Но проходил наркоз, появлялось сознание, а с ним и дикие боли, и страх за свое искалеченное тело. И каждому нужно было уделить частицу душевного тепла и чуткого внимания. Каждого накормить, обогреть, успокоить, тем более если лежали они подчас под открытым небом, на поляне, среди вспухшего от непрерывных дождей болота. Но их еще нужно было и лечить! Организовать переливание крови, дать лекарства, а для такого количества раненых не хватало не то что помещений, кроватей и носилок – не было возможности даже укрыть их от солнца.
Тяжел был труд военных медиков. Но он не пропадал даром. Тысячи наших воинов были спасены от смерти, избавлены от недугов и снова возвращены в строй. Мы, военные медики, изо всех сил старались, чтобы ни один, даже самый тяжелый раненый, не скончался на больничной койке. Бойцы чувствовали нашу заботу и были-в высшей степени признательны нам за это. Они не только благодарили нас при выписке из санбата, но и слали письма из тыловых госпиталей, в которых их продолжали лечить. Нашему мастерству, умению поставить верный диагноз и осуществить правильное лечение в полевых условиях дивились врачи и профессора тыловых госпиталей, в которых долечивались наши раненые.
«После такой сложнейшей операции выходить больного в полевых условиях – нет, это дело невозможное! У него же весь живот был вырван! Даже у нас, в стационарных условиях, при нашем арсенале средств и то такие больные не выживают. Нет, это за пределами возможного!» – так удивлялись врачи больницы в глубоком тылу у постели моего бывшего пациента, он написал мне об этом в своем благодарственном письме.
Действительно, невозможное становилось возможным на фронте, потому что наши медики переднего края совершали чудеса массового героизма, отдавали раненым воинам всю теплоту своих сердец. В своем ратном благородном труде они творили чудеса воскрешения людей.
В тех же августовских боях подо Ржевом был тяжело ранен артиллерист Чеханов. Осколок снаряда пробил ему грудную клетку, повредил легкие, прошел в полость живота и раздробил правую ногу. Положение его было практически безнадежным. Но наши медики не отступились. Медсестры Бахметьева и Маслова быстро раздели больного, перелили кровь и подготовили к операции. За операцию взялась Зоя Овсянникова. Это была тяжелая борьба с приближающейся смертью. Но хирург победил. А потом, после операции, борьба за жизнь солдата продолжилась уже в госпитальном взводе. Лечили и выхаживали раненого мы, врачи разных специализаций, не могу не назвать их фамилий, это доктора Трофимова, Ковалева и Шандорина. На девятые сутки Чеханов был эвакуирован в тыловой госпиталь в хорошем состоянии. Была в этой победе жизни и частица моего труда: раненый находился под моим неусыпным наблюдением.
Подобных примеров были тысячи.
В сорок втором году фронтовиков^ какие бы подвиги они ни совершали, награждали очень редко. Но самые самоотверженные медики нашего 106-го медсанбата были награждены боевыми орденами и медалями – «За высокопрофессиональную работу и отвагу».
