Текст книги "Kanal (СИ)"

Автор книги: Артем Казин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Как раз в такие ночи, когда на следующий день ему предстоял далекий путь, старый капитан не мог уснуть. Так всегда бывало. Он уже давно потерял "ощущения" дома. Ему постоянно приходилось, куда-то собираться.

Последняя практика выпускников престижного Нахимовского училища, обычно проходит на внутренних – речных рейсах, прежде чем будущие морские волки разъедутся по всему свету. 19 летний Яков Захаров место выбирал сам. Обычно это была Волга или Лена, где развито судоходство. Выбравшись из далекого Белорусского села, для него все казалось неимоверно большим. Сначала в огромном Санкт – Петербурге, где каменные здания прижимали человека к Неве, не давая ему вздохнуть. Затем выход в Балтику, когда берега потерялись из виду, он с ужасом думал, что такое вообще не возможно. И тогда, он сознательно выбрал самую далекую точку на карте.

В поселке Ольховка всегда уважали речных капитанов. Ведь огромные ржавые катера, были единственным видом транспорта, исправно ходившим вверх и вниз по течению. Практически все полторы тысячи человек, живших здесь, имели или прямое или косвенное отношение к исправительной колонии, которая находилась прямо в поселке. А вниз, к цивилизации их мог привезти только один человек.

Кто-то работал, кто-то обслуживал, кто сидел, а кто-то уже не мог ни куда, отсюда уехать. Опускался до "бича", так называли тех, кто ходил вдоль высокого забора с колючей проволокой. И изо дня в день искал, чем заняться. Такие люди или спивались или растворялись без следа в глухой болотной тайге, раскинувшейся на сотни километров вокруг. В 30 годы прошлого века, знали, где выбрать самый глухой угол, от куда, уж точно ни кто не сбежит.

Месячная практика, Надежда, работавшая в конторе ИТЛ ╧ 21, бухгалтером, веснушки, закаты и твердое желание остаться здесь навсегда, даже не смотря на комаров и родителей, которые спали и видели будущего капитана дальнего плавания, где-нибудь на Майорке или везущим груз бананов с побережья ЮАР.

Его взяли без проблем, тем более, что его катер, который собственного названия не имел, а только лишь номер – КС 21, был единственным в этой части Южной Кельтмы. Хотя ему бы очень подошло, что-нибудь типа "Стремительный" или "Резвый".

До машины оставалось еще несколько минут. Покурить и полюбоваться рассветом. Здесь в Серегово, он особо ни чем не отличался от других. Солнце все так же поднималась над горизонтом Колвы и Полюда и не приближаясь к земле, где-то далеко, уходило в закат.

Позвонить президенту

На улице скрипнул тормозами УАЗик.

Ровно через 100 метров, после выезда из Чердыни, асфальт заканчивался, и началась обычная, грунтовка. Из-за, того, что весь район – это песок или болото, многие отрезки лестных дорог неплохо сохранились, если конечно по ним часто не ходили лесовозы.

На протяжение, почти пятидесяти километров, до Бонюга, по обочинам, то справа, то слева оставались тихие деревенские улочки, с домами на половину вросшими в землю. Угадать, бывший проспект Ленина или улицу Декабристов, можно была по столбам, они еще держались и не падали, уходили, куда-то к горизонту, зарастая по пояс травой.═

Дольше всех "держались" церкви. После того, как человек оставил свой дом, он живет совсем не долго. Разом, выдыхая всю прошлую жизнь, через черные пустоты окон или разрушенный дымоход, затем опадая, красными кирпичами с фасада. С церквями всегда было иначе, они уходят последними, их стены и крыши, что-то держит.═

В Лекмартово – это, как раз на средине пути между Бондюгом и Чердынью от большого поселка осталась церковь Георгия Победоносца, построенная еще в 19 веке, на средства прихожан, дом бабы Любы и одинокая телефонная будка. Последняя, появилась, рамках президентской программы о "информационной доступности" в русской глубинке. Ведь по задумке, каждый должен вызвать помощь, правда сюда она вряд ли бы доехала.

Шпиль на церкви упал совсем не давно, под своей тяжестью и уже ни кто из жителей окрестных деревень не "жертвует" на восстановление храма, как это было раньше. Не кому, да и до бога далеко, остальные вряд ли услышат. Даже по президентской программе не дозвониться.

Дом бабы Любы так и стоит, единственный целый в деревне, остальные потихоньку, она растаскивает на дрова, а вот телефонная будка, выделяющаяся синим пятном, на суровом деревенском пейзаже, постепенно начала зарастать травой. Что бы воспользоваться современными услугами связи, была нужна карта, а до ближайшего магазина, где было можно ее купить – не близко. Когда была коза, она ее привязывала к синей трубе.

Машина остановилась у дома. Баба Люба осталась последняя в огромной деревне. Соседи, жившие через улицу, заколотили окна, несколько лет назад. У нее на этом свете уже ни кого не осталось. И только последний речной капитан Чердынского района иногда останавливаться нее, что бы проведать.

Он вышел из УАЗика и подергал забор. Год назад они уже ремонтировали его, но дерево здесь быстро превращается в труху, природа метра за метром забирает свое.

Калитка открылась, и баба Люба вышла на встречу.═

– Привет, затворница. Как живешь тут?

Она спускалась по лестнице, которая, то же держалась так, словно время над ней не было не властно. Капитан сколько помнил себя, ни разу ее, ни кто не ремонтировал, даже гвозди сюда не забивал. Странное место.

– Заходите в дом, холодно ведь на улице.

С этим словами она открыла дверь, расположенную на первом этаже, рядом с лестницей и сделала приглашающий жест. Из дома сразу пахнуло теплом, и чем-то очень вкусным.

– Я тут пирог, твой любимый Яков Саныч, приготовила. Из щуки, мне рыбаки оставили. Одной столько не съесть, а тут вы как раз подоспели.

Они зашли. Внутри такие дома всегда выглядят по-другому, от них этого ты ни как ты ожидаешь. Есть специальный запах, он всегда отличается – так чувствуешь теплую печку рано утром или деревянный стол, на который хозяйки спят муку, для пирогов. Гости прошли через огромную веранду, с чем-то засохшим и замершим на столе, специально выложенным на газетную бумагу и открыли дверь в жарко натопленную избу.

За эти десять минут они поговорили обо всем. Как это обычно бывает, два человека в Краю, который совсем заметет, до самых глаз, одним огромным снежным сугробом. И уже через несколько недель и каждый останется отрезанным от цивилизации на долгие полгода. Когда надо будет просыпаться в остывшей избе ночью, а на улице темно и засыпать тогда же, не видя белого света. Они обсуждали свои личные перспективы в этом постоянном процессе. С дровами вроде порядок, вот только мотор у колодца работает через раз, надо посмотреть.

– Вот тебе карта, будешь по ней звонить, кому захочешь. Я положил туда 300 рублей.

Яков Саныч, достал из-за пазухи бумагу, свернутую в конверт. Внутри, еще со вчерашнего дня лежала телефонная карта. Пластик пах иначе, наверное он был лишним в деревенском антураже.

– А звонить, то мне не кому.

Бабушка задумалась, она пыталась вспомнить, кому еще на этом свете можно рассказать о своих проблемах. Вроде бы она, просто из-за старости забыла, и номер вылетел из памяти, но она вспомнит. Обязательно вспомнит. На ум ни чего не приходило. Еще она с ужасом начала представлять, как на телефонную карту можно "положить" деньги.

– Тогда, я тебе буду звонить. Там на аппарате есть номер и если его набрать, то телефон зазвонит.

Пожалуй, это был единственный плюс президентской программы по доступности связи в отдаленных территориях. На аппарат можно было еще, и звонить и последний выдавал соответствующую мелодию. Как правило, в населенных пунктах, рядом с ним дежурили мальчишки и когда последний начинал трещать, кто ни будь, снимал трубку и звал нужного человека.

Баба Люба встала и прошла по не большой избе. Единственное место, куда Яков Саныч не заходил ни разу – это самый далекий угол, как раз напротив красного. Там стоял огромный комод. Вещь невероятных размеров, и возможно еще с более долгой историей.

Она и не заметила, как ловко руки сами, без ведома хозяйки, начали порхать над скатертью. Кружевные отрезы, с сочными зимними узорами занимали весь шкаф. Она помнила каждый изгиб, на когда то белых салфетках, ведь сама их ткала. И пальцы, в то время как глаза были закрыты, выводили по памяти все завитушки.

═Под этой скатертью лежал сундучок. Деревянный, простой, темное, почти черное дерево, потертое временем.═

– Яш я давно тебе хотела рассказать одну историю из своей жизни. Видно уже не с кем поделиться и помирать пора.

С этими словами она открыла деревянную шкатулку. От туда сразу выпало несколько пожелтевших фотографий, так плотно лежали бумаги и старый капитан приготовился к долгому разговору о нелегкой колхозной жизни или о детях, которые уже совсем забыли старую мать.

Безымянная могила

Бабы любы не было в семейной хронике. Если бы она появилось, на какой-то из фотографий, где скажем священник, проводит службу или на другой, где поручик в белой форме, позирует уличному фотографу, а за спиной, берег Черного моря, брусчатая мостовая и толпа детишек, то суд, сразу не задумываясь, определил бы ей лет 15 строгого режим. А то и высшую меру.

В самом низу, лежала выписка из церковной метрики. Раньше это был своеобразный паспорт, данный при рождение. Конечно, бумагу ни кто не выписывал, но всегда была возможность, где-то проверить, что ты существуешь на этом свете. В божьей книге. Это было самое правдивое сочинение. В ней записывались всего две даты – рождения и смерти. Сухим каллиграфическим почерком и чернилами, которые со временем выцветают, но не теряют своего смысла.

Баба Люба родилась в начале прошлого века. Но как не вглядывайся в эти строчки, в них всегда только дата и место. Иногда пьяный пономарь в церкви, заполняя за день десятки и рождении и столько же смертей, может поставить кляксу, или скажем, смазать несколько букв. Напротив ее фамилии помарок не было. Поскольку она была дочерью священника, который, обязательно проверил, на следующее утро, после рождения, правильно или нет, были заполнены все регалии дочки.

Вторым документом была единственная фотография в молодости, больше она ни когда не снималась. Разве, что только на паспорт. Дальше была революция. Здесь на севере Пермской губернии, особо ни чего не поменялось. Разве, что название улиц и то на много позже. Заборы все так же падали с завидной регулярностью, а помидоры на улице, всегда вырастали зелеными. Вот только человек в кожаной куртке с кумачовым бантом в петлице рассказал о том, что бога нет, и все продукты нужно сдавать государству.═

Это все было потом. Ее в огромной поповской семьи ни кто и не замечал, она была самой младшей. Отец очень хорошо знал, что может ждать в советской России священнослужителей и их детей. Белокурая девочка в морозное утро стояла на заснеженной дороге. Она хорошо запомнила тот день, когда огромный обоз с поклажей уходил на Север в непролазные болота. Он уносил с собой иконы, все ценности и книги из храма. Отец подошел к ней и поднял маленькую Любу на руки и поцеловал. Затем он развернулся, махнул рукой, и они, молча, не оглядываясь, тронулись в путь.

Больше она его не видела, хотя он очень часто ей снился. Во снах, он ни сколько не менялся. Только окладистая борода и крест становились, почему то все больше и больше. И от него пахло лошадями. Уже потом, она часто любила прижиматься к шее этих животных. Примерно тогда же ушел бог из церкви, вместо него там поселился типографский станок и редакция газеты "Искра".

– Вот почитай.

С этими словами она протянула ему пухлый конверт, который был, перетянут, какой-то несерьезной, синей лентой. Капитан долго не мог разобраться с узлами, пальцы не слушались и наконец, открыл. Внутри было письмо, написанное такими же выцветшими чернилами, как и другие документы в шкатулке.

"Моя милая Люба. Я очень виноват перед тобой, за то, что оставил тебя в том далеком северном Краю. Я даже не знаю, жива ли ты, когда пишу эти строки. Это письмо я передаю с надежным человеком. Он должен показать тебе небольшой нательный крестик, он принадлежал твоей матери, ты его сразу узнаешь, он был у нее на груди. Я пишу тебе из далекой Франции. Здесь у меня свой приход, лечу покалеченные русские души, таких же, как я волею судеб занесенных на далекие лазурные берега. Помнишь, мы вместе часто смотрели на карту мира. У меня больше никого не осталось. Твоих двух братьев я похоронил, одного за другим у старого кирпичного завода, на берегу красавицы Южной Кельтмы, в самом ее начале, где она еще не такая большая. Дальше начинались болота и мы бы смогли уйти от погони, но я много лет после этого, клялся себе, что вернусь и отслужу панихиду. Мы уходили страшной зимой, такой я ни когда не видел, ни до, не после этого. Воздух на заиндевевшем тракте, который в лютые морозы, окончательно перемерзал, звенел от холода. С собой я всегда ношу горсть земли, нашей земли и с каждым разом она все сильнее и сильнее давит мне на сердце. Мама продержалась немного дольше, ее могила находится в Архангельске на кладбище не далеко от храма Успения божьей матери. Но я хочу сказать о главном. Все, что было у нас, иконы, золото из часовни я взял с собой. В советской России с такими "сокровищами" человеку светила, только высшая мера социальной справедливости – это расстрел, но и увезти с собой, я их не смог. Подробная карта, где я их оставил к письму прилагается. Я люблю тебя и всегда помню и молюсь о тебе.

Твой отец"

В письме, нарочно не было никаких инициалов, которые могли бы выдать автора и оставшихся в России, членов его семьи, в случае, если бы эти бумаги попали в руки незнакомых. Затем была подробная карта, с указанием высот, с староцерковными "Ятями" и место, обозначенное крестиком, как в старинных романах, про пиратов.

– Да баба Люба, не знал, что у тебя в роду были священники. Здесь их на Севере "отродясь" ни когда на моей памяти не бывало. Не выживают они.

После небольшой паузы, сказал капитан.

– И, что ты собираешься со всем этим делать. Наверно и уже не осталось ни чего, от клада твоего древнего. Сколько лет прошло. У нас ведь болота кругом, съела все земля без остатка.

Капитан с сомнением повертел старые пожелтевшие страницы и представил на секунду, что стоило, хрупкой девушке, выросшей без семьи, хранить такую тайну всю свою жизнь. Для нее это была единственная надежда. На дне деревянной шкатулки, еще лежала большая карта мира, затертая до дыр. Наверное, когда то маленькая девочка, смотрела на нее и представляла, далекую Францию, лазурный берег и отца, как и раньше, статного с большой окладистой бородой, проповедующего, своим прихожанам о доме, родине и семье.

– Старая я уже Яша, от боялась свое. Всю правду обо мне знала, только тетка и та в войну от голода умерла, а я вот осталась. Да и куда мне с этой тайной. Только одно хочу спросить, если вдруг найдешь, те, самые сокровища, икону мне привези – ангела с крыльями. Это отцовская была любимая, он мне всегда говорил, если что-то плохое с тобой Любаша, будет случаться, обязательно ангел с крыльями прилетит и к себе заберет.

Ее руки, видим по привычке, сами выводили на карте мира границы Франции, ненадолго замирали рядом с Парижем и возвращались обратно в России. Казалось бы, совсем не много, каких-то 10 – 15 сантиметров, которые бывает очень сложно преодолеть и целой жизни не хватит.

Капитан забрал старую карту и вышел из дома. Баба Люба, не пошла за ним, что бы проводит , так и осталась сидеть за столом и сантиметр, за сантиметром выводила на карте, только одной ей понятные узоры.

Безбарьерная среда

Сколько смыслов может скрывать обычный отрезок улицы. Идешь ты по нему рано утром, скажем на работу. Солнце только встает, и кроны деревьев еще не дают тени. Но ты их не замечаешь. Фонари не светят. А днем, проезжая то же самый участок, ты видишь его из окна своего автомобиля или трамвая. И вечером, прогуливаясь по аллее, ты смотришь на ту же самую улицу и несколько тополей, только стоят они под звездным небом и при свете уличных фонарей.

В Бондюге, никогда ни чего не менялось. Хотя нет, многие могут рассказать, что раньше – магазин "Березка" назывался – "Центральный", а еще раньше, он был "Продуктовым". И крыша железного гаража, который всегда стояла на центральной улице Ленина не была такой ржавой и двери его, когда то открывались. А в остальном все, то же чистое, до рези в глазах небо и люди, которые, не смотря ни на что, оставались прежними.

Баран упирался, словно чувствовал неминуемую смерть, он хрипел и пытался затормозить, всеми четырьмя копытами, силился удержаться на этой земле. Но, человек, его тащивший был куда сильнее и делал все со знанием дела. Им оставалось, каких то 20 – 30 метров, до старого деревянного сарая, когда животное начало сдаваться, у него иссякли последние силы и оно прекратило бороться.

Для Сереги Кузнецова – это были больше, чем просто домашние животные. Умевшие, беззлобно мычать, приносить густую шерсть и иногда вкусное мясо. Это был финал его большого бизнес проекта. Последнего барана в сарай он тащил с большой любовью и нежностью, хотя со стороны так не казалось. Ведь больше у него ни чего не осталась, добрые соседи отобрали все.

Год назад большое фермерское хозяйство насчитывало 300 голов, они паслись на ничейных деревенских полях и уже давно стали частью ландшафта. Запах полевых трав, постоянно смешивался с перепрелым навозом и от этого становился еще ароматней.

Он постоянно вспоминал, с чего же все началось. Когда он первый раз повез мясо в Чердынь на фермерский рынок или когда огромному стаду стало тесно в деревне. Тогда, на дворе была осень, и от ни чего делать он решил заложить еще один "скотный двор". Бизнес шел в гору баранину и шерсть у него покупали особо, не торгуясь, ведь все было натуральным. Место для него он присмотрел на небольшом пригорке, откуда отлично было видно и кусочек Камы и лес.

Ямы для столбов копать было легче всего. Песок, хоть и впитывал в себя влагу, как губка, переворачивать его лопатой, было одно удовольствие. Часто, так можно было найти или старую монету, или заржавевшую до неузнаваемости мотыгу. Тогда же подошел участковый, соседка написала на него заявление, о том, что собаки, которые охраняли огромное стадо, бегают по деревне и нападают на людей. Вместе они посмеялись, полицейский получил баранью ногу и отбыл восвояси.

Но счастье было не таким долгим, заявление стали поступать все чаще и чаще, поэтому собак, которые выполняли свою работу cлишком хорошо, пришлось посадить на цепь. После этого он вечерами обходил все поля, взятые в бессрочную аренду, со стареньким ружьишком, и иногда постреливал в воздух, что бы отпугивать хищников. За годы общения с человеком, они привыкли бояться запаха пороха. Патроны он обычно вешал на кусты.

И, тогда участковый пришел во второй раз, уже за ружьем. Он не смеялся и молча подъехал к границе пастбища. По закону, находиться с заряженным оружием в охотничьих угодьях, не имея на то разрешения, было нельзя. Формально, сотрудник правоохранительных органов был прав, так что Ижевская "вертикалочка", которая стреляла через раз перекочевала в ближайший пункт правопорядка, расположенный как раз за магазином. Место всему изъятому оружию не хватало, поэтому часть приходилось запирать в сарае.

И поэтому через сутки пришли волки, спокойно и рассудительно, перерезав 15 овец, из них только одну они смогли утащить с собой. Ее обглоданные останки, он нашел внизу у ручья. Их было пятеро – это он сумел понять сидя у сарая, в бессильной ярости сжимая единственное оставшееся оружие – деревянную дубину, ей можно было пользоваться без всякого разрешения. Они заходили, как в учебный класс. И учились убивать, без всякой злобы, впервые почувствовав вкус крови. У входа были следы самого старшего – очевидно вожака, внутри, словно детские ладошки, множество маленьких лап и страшные, неумелые рваные раны на овечьих телах, разбросанных по всюду.

За несколько месяцев от большого стада практически ни чего не осталось. Они могли заявится, рано утром или днем и ни чего не боялись. Сейчас, что бы, остальные овцы не достались серым хищникам, он резал их на мясо и забивал холодильник. Он стоял в огороде, сделанный из старого рефрижератора. Он часто представлял, что место, оставшееся в морозилке, хватит, для всех соседей.

– Здорово Кузя.

Послышалось из-за забора. Баран сразу встрепенулся, словно почувствовал, что еще сможет пожить, благодаря неизвестному спасителю. Капитана он ждал еще днем и не особо удивился.

– Как дела пенсионер?

Он ответил уже давно заготовленной фразой.

– Сейчас дела закончу и поедем. Ты пока проходи.

Кузнецов показал в направление дома.

– Там у меня на плите жаркое еще осталось и водка в холодильнике, наливай пока, я сейчас приду.

С этим словами он снова схватил барана и потащил в сарай. Тот все понял и снова начал сопротивляться.

Капитан открыл железную калитку, единственный предмет, который не вписывавшийся в окружающую обстановку. Она была кованная и явно не отсюда. Черный одноэтажный дом из бруса, был разделен на две половины. Сейчас даже не определишь, из какого дерева его строили, пленные немцы, которые попали в эти края, сразу после войны.

От калитки вглубь огорода, огибая крыльцо, вели несколько досок. Так здесь выстилали практически все дороги, сквозь жидкий асфальт. На лесопилке можно было раздобыть с десяток кубов "горбыля". Он не шел на продажу, в городе, за сотни километров ценилась пахучая сосновая доска или брус. Поэтому он так и лежал он в грязи, к верху сучьями и остатками коры.

– Здрасте дядя Яша.

За соседним забором ни кого не было, и голос раздавался, откуда-то снизу. Во второй половине дома жили Виталик, он работал на пристани и когда то собирал плоты и отправлял вниз по Каме. После того, как молевой сплав по рекам запретили, начал пить от безделья, так скоро на свет появился Дениска. Мама через несколько лет, пропала, где-то на необъятных просторах Русского Севера, в многочисленных шалманах и притонах. Иногда он даже пытался вспомнить ее имя. Но на ум ничего не приходило, ни Виталику и ни его подросшему сынку, у них даже фотографии не осталось. Год назад глава семьи бросил пить, а у его сына Дениски отнялись ноги. Произошло это, как то тихо и незаметно и все как то к этому быстро привыкли. Мальчик просто перестал ходить.

– Здорово Дениска. Ты почему еще не в коляске. Или не привезли, пусть мне папа скажет, я тебе ее из Чердыни привезу.

Хотя он прекрасно знал, что ни какая коляска по деревенской грязи не пройдет и нескольких метров.

Дениска, выбрался из-за забора и переполз по горбылю на соседний участок. Светлана, продавщица в магазине, узнала, что в Перми, что таким детям полагается бесплатно – инвалидная коляска, но для этого надо съездить в районный центр. Отец несколько раз интересовался, но коляски так и не было, да и Дениска уже привык, что смотрит на всех снизу вверх.

Незнакомые, с непривычки пугались, когда он, заползал, по старым доскам, чавкающим в грязи, через улицу, к кому то в гости. Жидкое месиво, под тяжестью худого тела немного проваливалось, и в щели затекала бурая жижа. Как пластилин, который начинаешь мять в руках. Что бы, не мазать одежду, отец из двух автомобильных покрышек сшил ему, что-то "на подобие" штанов. Так он и "колесил" по деревне.

– Ты мне лучше приставку привези с играми новыми, как у Сереги с соседней улицы.

Он всегда улыбался, не смотря на всю грязь, которая происходила вокруг, в буквальном смысле этого слова. На щеках был ярко красный румянец и в отличие от других детей, его возраста он ни когда не плакал. Лишь молча смотрел, забравшись, куда ни будь по выше, как соседские друзья играют на улице в футбол.

– Я откуда знаю, что тебе надо. Я в них Дениска не разбираюсь. Я видел вроде одну, да не помню как она называется.

Капитану всегда было приятно, поговорит с ним. Он него исходило какое то домашнее тепло. Пацан был искреннем не смотря на страшную травму не унывал.

– Там все просто дядя Яша. Ниндедо или Икс бокс – это кончено крутая вещь, я смотрел в интернете, недавно вышла новая версия. И у нас в магазине в Чердыни есть такая.

Подросток на секунду задумался.

– Ладно, пошли в дом, расскажешь как там у вас дела. Скоро и Серега придет. Не сильно он тебя гоняет.

Они зашли в дом. Вернее капитан не спеша перешагнул через порог, Дениска пополз за ним. У него это получилось очень органично, другой бы не смог.

Этот дом, как и все прочие – сторожки, избушки Кузнецова, разбросанные по лесам, не казались обжитыми. Как будто хозяин постоянно, куда-то спешил и забыл закрыть дверь или доделать участок крыши. Словно были еще дела, важнее этого. На кровати валялись обрывки рыболовной сети, на столе книга правил буксировки плотов по рекам, открытая на средине. Дрова у печки могли лежать несколько месяцев. За кроватью стояло ружье, а на подоконнике разобранные запчасти, автомобильные свечи и лампочки.

Печка, такая же неуютная и кособокая, как и сам дом, занимала добрую половину квартиры. Когда ее топили, основательно, забрасывая полную топку, то свое тепло она могла отдавать целые сутки. Можно было щупать, то один, то другой бок и греть руки о живое тепло. На чугунных дверцах, остались гербы, еще Молотовской области, а по верху прошло несколько трещин.

После того, как на столе появилась сковородока, а Дениска был водружен на крепкую табуретку. Старый капитан налил себе немного водки, выпил и подцепил вилкой жареную картошку.

– Ну слушай Дениска, сейчас я тебе историю про сокровища буду рассказывать. Знаешь старую бабку Любу, которая в Лекмартово живет.

С этими словами капитан вывалил на стол документы, и они вместе стали разбираться.

Домой

Оранжевый буран, по твердому, местами серому, мартовскому снегу шел довольно бодро. За зиму от Ольховки и до Бондюга, немногочисленные путешественники накатали хорошую тропу. Здесь ее называют зимней дорогой, хотя с последней, она имеет мало общего. Неширокая тропа, как раз в ширину гусеницы. Сейчас, из-за солнца, которое все чаще и чаще, стало припекать, наст был твердым.

Он останавливается всегда в одном месте, на горе, откуда в ясную погоду, практически целиком было видно самое большое болото в Чердынском районе. Ошлобская топь, занимает почти 6 тысяч гектаров. Порою кажется, особенно поздней осенью, что его границы растут и если подольше задержаться на этом пригорке, то неудержимо потянет в самый центр, этой вековой трясины и тогда уж точно не выберешься. Когда то по центру была проложена гать, ее постоянно мостили деревянным настилом, но сейчас и этого не осталось.

Он всегда выключает двигатель – это ритуал. Остановиться, послушать и щелкнуть тумблером зажигания. Не смотря на старый не раз перебранный карбюратор и аккумулятор, который мог просто не завести машину. Он смотрит, немигающими глазами, насколько позволяет погода, в сторону горизонта. Летом трясина часто колышется, постоянно расширяясь и сокращаясь в своих границах. В эти минуты он очень жалел, что с собой у него не было бинокля. Настоящего, капитанского, из черной вороненной стали, обычно такими, обзаводятся все выпускники Нахимовского, как только вступают во взрослую жизнь. У Якова Саныча он был, да не пригодился. Ведь горизонты на Южной Кельтме, начинаются через несколько десятков метров, сразу за носом катера.

Тишину на болоте можно было резать руками. Такой вязкой она была. В подобные минуты, он всегда вспоминал историю про огромный колокол, который утопили в этих болотах. Его везли от одной церкви к другой на подводах, когда ударили первые морозы и деревянную гать стянуло льдом. Одна из повозок не выдержала и многопудовый медный голос местной церкви, пробил ледяную корку и ушел в трясину. И иногда, в самые трескучие морозы, местные жители, бывавшие на болоте, отчетливо слышат звон этого исполина. Но в этот раз все было тихо.

Здесь все расстояния, хоть и меряют километрами, но все зависит от пути, который ты выбираешь. Летом по реке – 4 часа, это больше 60 километров, изгибы и петли делают свое дело. Когда то давно здесь пробивали, через болота, полноценную дорогу, по ней на вездеходе до деревни можно было добраться за 12 часов. Километраж ни кто не мерил, поскольку желающих прокатиться уже давно не находилось. Зимой – только один путь, на буранах, когда стояла "зона" в Ольховке, был еще и зимник, но сейчас это большая роскошь, для местной администрации. Поскольку его надо чистить постоянно.

Почему то, зимник всегда проходил через заброшенный, затерявшийся на карте огромного района – населенный пункт, село Усть – Каиб. Сразу, после того, как установится достаточно плотный снежный покров, кто-то начинает пробивать дорогу в Ольховку или в Бондюг, и знает, что, сделать путь можно намного короче, если проложить его без поворотов, просто по прямой. Но, здесь такими дорогами ни кто не ходит. Да и общее одиночество всегда притягивает, даже заснеженные тропы.

Первый дом, показался как всегда неожиданно. Он отвлёкся, буранную тропу пересек свежий лосиный след, раньше такого не бывало, обычно животные боялись техники, видимо знали, что от нее можно ожидать. Сначала он увидел спину большого рубленого дома, даже на таком расстояние выглядела не живой. Из трубы не шел дым, а окна изнутри покрылись инеем, словно хозяин несколько дней не топил печь.

В единственной уцелевшей избе жил Егоров – это все, что знал об этом человеке капитан. О доме, где тот жил, он знал на много больше. Огромный, с множеством комнат, сам сруб собирали еще в позапрошлом веке, целиком из лиственницы. Нижние венцы он так и смог обхватить, как бы ни старался. Здесь он чувствовал себя как дома. Немногословный хозяин постоянно пропадал в лесу и никогда не запирал свое хозяйство.

Егоров висел в самом центре избы. Петля обычной суконной веревки, была переброшена через потолочную балку, у ног на боку валялся табурет. Наверное, тело еще долго качалось, как маятник в механических часах, пока у него не кончился заряд. И запах, раньше здесь всегда пахло травами, их в изобилие старый охотник, собирал на полях, а сейчас он физически, кожей ощущал, как жизнь совсем недавно ушла из огромного дома.

Яков Саныч прошел внутрь. На досках пола за холодные дни, пока висел хозяин, появилась изморозь. Она предательски скрипела под сапогами и выдавала идущего, с каждым шагом. Он остановился рядом с покойником, под ноги ему попался осколок посуды, и показалось, что на всю округу раздался страшный скрежет. Эти звуки были единственными в избе. Подойдя к столу, он увидел записку, написанную рукой хозяина.