Текст книги "Kanal (СИ)"

Автор книги: Артем Казин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Annotation

Предисловие Я не люблю предисловия, особенно в книгах и стараюсь пропускать их. Но тут особый случай, первая попытка написать о Севере, о заброшенных поселках и судьбах людей, живущих в них. Этот роман об уникальном гидрологическом сооружении, расположенном на севере Пермского Края в Чердынском районе. Конечно, сегодня мы знаем о Беломоро– Балтийском канале, еще больше о Волго – Донском. На поддержание в нормативном состоянии последних, из федерального бюджета выделяют значительные суммы. А вот о Северо – Екатерининском многие предпочитают забыть. Как о огромной государственной неудаче. Для правителей России он стал настоящим геополитическим ·бредом▌, затуманившим мозги многим. Чиновникам, управлявшим государством Российским, нравилась идея, используя существующие границы, выйти далеко за их пределы. После начала активного освоения Северных территорий, очень заманчивым Екатерине 2 показался план соединения Каспийского и Белого морей. Хотя сама идея, возникла еще при Петре 1. Бассейн реки Камы соединялся с Северной Двиной, по средствам одного канала. Пролегающего по территории Чердныкого уезда, длинной всего 10 километров. Мотивом, для осуществление этой безумной идеи, стало донесение начальника Уральских горных заводов, тогда еще капитана Татищева, члену государственной Берг – Коллегии. А дальше сотни тысяч рублей государственных денег, бессчетное количество загубленных жизней заключенных, копавших канал и отчеты о том, что он вот вот начнет работать. Этого не случилось и за год до революции 1917 года, его тихо и без всякой помпы закрыли, а имущество распродали. То что осталось, можно увидеть и сегодня, если вы очень сильно захотите. И ·продеретесь▌ сквозь тайгу и болота. Судьба канала во многом схожа с судьбой людей, которые волей не волей, оказались в этом краю. Старые заключенные, которым некуда деваться, люди, работавшие всю жизнь в системе ГУФСИНа и так же как канал, оказавшиеся ни кому не нужны. Природа взяла свое. Все названия и часть событий, описанных в этом романе подлинные. Этот материал собирался в многочисленных экспедициях и командировках автора. Остальное додумано, что и в какой степени, решать читателю.

Казин Артем Николаевич

Казин Артем Николаевич

Kanal

Дружба

Старая деревянная дверь, оббитая коже заменителем, поблекшим от времени, открылась всего на несколько сантиментов. Ее петли не трещали, она с каким то "пустым" звуком выпала наружу. Следом ядовитый, желтый электрический свет пытался выхватить из чернильной ночи хоть какие-то подробности, но уже через пару метров растворялся в темноте без остатка. Только и успев осветить часть огромного сугроба, еще, что-то разглядеть было не возможно.

– .... твою мать.

Сначала послышался, чей-то хриплый голос, затем появилась рука со старой, кастрюлей.

Из нее прямо на снег полилось, какое то, темное, дурно пахнущее варево. Пар поднимался прямо к звездам. Как правило, такими ночами звезды были особенно крупными, а небо оставалось пронзительно ясным.

Сверчок, отличался от дикого зверя, которого в последнее время было уж очень много в округе, тем, что в такие минуты он поднимал голову к небу. В его жизни неизменным было две вещи – лютые морозы, которые все чаще и чаще пробовали на прочность глухую деревню на Севере Пермского Края и звезды, которые по-прежнему с пронзительной чистотой и пониманием, но все также безучастно смотрели на все происходящее.

Он оперся на деревянный косяк, кастрюля осталась стоять в сугробе, постепенной растапливая снег вокруг себя и оседая все дальше и дальше. В черном от мусора сугробе стали смешно протаивать уши от ручек.

– Ууууу В такие минуты у него, почему то всегда щемило сердце, по-хорошему. Хотя в последнее время оно чаще болело, по-другому.

Он попытался завыть, подряжая волчьему вою. Конечно, понимая всю абсурдность происходящего, надеяться, на что то, было невозможно. Скорее всего, это был обычный инстинкт. Но спустя несколько минут, на другом конце деревни, ему неожиданно ответили. С такой же безнадегой.

Так было очень часто, за исключением, самых морозных вечеров. Не сговариваясь, минута в минуту, они перекликались. Дяде Мише отвечали, всегда, после небольшой паузы. Вроде как обдумывая сказанное. Он сам, когда ради какой-то не понятной забавы, решил первый раз завыть, когда в небе была полная луна и неожиданно, получил ответ и собеседника, с которым перекликался таким способом вот уже две недели. Ему казалось, что он понимает, что ему отвечают на другой стороне деревни. Ведь судьбы у них были схожи.

Через несколько минут, когда руки начали замерзать, он очнулся от своих размышлений, взял кастрюлю и захлопнул дверь. Вернее, только попытался это сделать, деревянный косяк уже давно просел, жарко натопленная печка внутри и холодный воздух на улице, из-за этого ссохшиеся деревянные детали не хотели вставать на место. Всегда оставались щели, и дверь до конца закрыть было не возможно.

Экономя тепло, большую часть дома он закрывал на зиму. Сверчок обходился совсем не многим – одной комнатой, и частью огромной печки, которая своими боками уходила в другие комнаты. Порой в ее недрах, творилось уж, что-то совсем не понятное, раздавались скрипы или скрежет, но спустя несколько минут все прекращалось. В такие минуты ему казалось, что в комнатах старой тюремной гостиницы, что-то происходит.

Одноэтажный деревянный барак был расположен на краю деревни Ольховка, уже дальше за ним начиналась "промышленная зона" – участок, где стояла огромная пилорама. Лес на нее попадал из совсем уже далеких таежных углов, которые даже на карте обычно обозначены номерами. Его привозили на огромных баржах, с делянок, которые были расположены выше по течению Южной Кельтмы. Сейчас из-за снега, было видно, только часть большого хозяйства. Со стороны все это похоже на скелет огромного морского зверя, выбравшегося наружу и замершего в какой-то жуткой агонии. А огромные деревянные конструкции, по которым подавались бревна, напоминали ребра левиафана.

Кастрюля со стуком опустилась на стол. Старая клеенка, уже во многих местах была прожжена, по ней можно было узнать, как хозяин предпочитает есть. По-простому – это, когда не пользуются ни тарелками, а едят прямо из того, в чем нагреют пищу.

От постояльцев гостиницы, за годы осталось много вещей. Сами по себе они конечно ни какой ценности не представляли – это мог быть бритвенный станок или доска для разделки мяса, карманный радиоприемник или модный журнал с последними событиями из жизни столичного бомонда начала 2000 года, но для Сверчка они были связью с большой землей. Каждой вещи нашлось свое применение в скромном хозяйстве таежного отшельника. Станок, с уже давно заржавевшей бритвой, всегда лежал на алюминиевом умывальнике. И хоть он уже давно не брился, окладистая борода на Севере всегда считалась, чем-то обыденным, но бритва хранилась в чистоте. Кто-то из гостей в один из визитов оставил большой плед со львами и иногда, когда становиться совсем плохо и тоска берет со страшной силой, он заворачивается в него.

Вообще, те, кто сюда приезжали, в самую далекую колонию – поселение на карте Пермского Края, старались провести как можно меньше времени в этой гостинице. И хотя обслуживающий персонал, делал все возможное, что бы скрасить эти два три дня для гостей, возвращаться еще раз сюда ни кто не хотел. На первом этаже даже появился биллиардный стол, правда вместо сеточек по краям, в лузах были пустоты, и шары с глухим стуком, падали прямо на пол.

Для одних, тех, кто сидел здесь, недолгие свидание с родственниками, были не большой отдушиной, в череде дней, похожих один на другой. Хотя вернувшись обратно, в камеру они начинали еще больше тосковать по дому. Ведь им напомнили в очередной раз, что есть жизнь там за забором. Для жен, мам или пап, приехавших навестить своих близких – это было лишним напоминанием, что такие места существуют и о том, что за преступления, какие бы они не значительные были, надо расплачиваться. Все равно, что немая совесть под открытым небом.

У него еще работал телевизор. Этой осенью, когда совсем "приперло", вместе с другом они решили срезать провода, единственную ветку линии электропередач, которая тянулся с большой земли и до поселка. Эти столбы, черные, намертво вросшие в землю – еще держались. По ним шло электричество и 20 и 50 лет назад в забытый Край. Но потом что – то не получилось и бизнес план, так и осталась не реализованным. Про себя старую ветку он называл ее "вторым шансом" – это когда есть вовсе станет не чего, можно было срезать провода и сдать их в пункт приема цветного металла. Правда телевизор после этого будет нельзя смотреть.

Хлеб у Сверчка закончился еще неделю назад. На холодном крыльце, еще остались крошки, поскольку хранить, по-другому, пышущие жаром золотые буханки, здесь было нельзя. Их замораживали, точно так же, как мясо или рыбу. Обычно он закупал их на месяц, чаще выбираться в ближайший населенный пункт – это по буранной тропе больше двух сот километров в одну сторону не получалось.

Весной в Одессе

Старший следователь Чердынской районной прокуратуры с трудом оторвал голову от письменного стола. О том, что он серьезный работник карающей фемиды, было понятно только по погонам, один из которых болтался на кителе, второй валялся здесь же на столе. Такое впечатление, что его пытались вырвать "с мясом". Во время процедуры пробуждения несколько протоколов допроса, с потом, прилипли ко лбу. Они закрывали глаза и мешали ориентироваться.

– Потом, все потом ..... Послышался хриплый голос.

Стояла глубокая ночь. Так бывает только здесь, стоит посмотреть на улицу в морозный вечер и тут же непонятно почему, начинает накатывает тоска. Но у старшего следователя болела голова, а с сердцем было все в порядке. Он с трудом переборол желание, пойти в сортир и начал вспоминать, что же было вечером.

Валентин Истомин может и был хорошим следователем, но выбрал не ту работу. Он часто вспоминал прошлое. Вот он в школе, в старших классах он даже начал хорошо учиться. Читать красивые книги, получать оценки в чистые тетради. Затем университет, самая яркая полоса в жизни. Первая любовь и настоящие друзья на всю жизнь. И распределение. Тогда, он, почему то очень гордился, своим выбором. Ему предложили, в этот богом забытом углу, место старшего следователя.

Телефон лежал рядом, пролистав историю вчерашних звонков. Их было всего два. Он так и не смог найти ответа, почему же вчера так сильно напился, причем делал это один. Здесь так делали многие. И дело даже не в советском анекдоте, о том, что в одиночестве пьют только алкоголики. Пьянство настолько тесно вплелось в повседневный быт, что перестала быть сакральной процедурой, где на троих и под огурчик. Пили в основном в "одного" из-за дороговизны продукта в гараже, и в кабине лесовоза, и в классе, и в цехах, и за сараем. И делали это, совсем не для того, что бы затем поддерживать светский разговор.

Из дома он уезжал, как запомнил он сам – налегке. Махеровый шарф и папины подштанники не в счет. В голове был четкий расписанный план. Пять лет в следователях, затем начальник отдела и дальше повышение по службе и приглашение в Краевую столицу – Пермь. Без опыта не брали. Он постоянно рисовал себе в голове картину, когда приедет в город, закажет лучший ресторан и позовет всех своих университетский друзей. Он будет рассказывать исключительно про валенки, и про медведей.

Пять лет превратились в десять. Временное жилье, так и не стало постоянным. Одноэтажный барак, построенный сразу после великой отечественной войны, пленными немцами, доживал свои последние дни. Начать строиться, купить землю, и выписать лес было просто. Тем более, что в этих краях, он знал каждого браконьера, они часто проходили у него в уголовных делах. Но это означало, поставить крест на своем основном плане, о котором он все еще грезил. И поэтому количество бутылок в сарае росло, как и число трещин в стенах. А переводить в центр его ни кто не спешил. Такие специалисты были нужны здесь.

В такие минуты он старался думать о работе. Поскольку здесь думать больше было не о чем. На столе лежало дело. Большое, пахнувшее, чьей то судьбой. Когда то, он хотел написать рассказ, где коротко перечислить самые странные преступления, происходившие в посёлке Бондюг, за последний несколько лет. Эта история, в его личном рейтинге, пока занимала первое место.

Михаил Антонов. 1939 года рождения, еще до войны. Три судимости, общий стаж за решеткой больше 25 лет. Старые, еще пожелтевшие страницы, выписки из протоколов и решений судов – Краснодарского Края, Адыгеи, Архангельска и республики Коми. Одна из первых записей, чернила полувековой давности. Писали пером, кто-то очень старался, выводя все подробности. Он как чувствовал воздух весенней Одессы, хотя там ни разу не был.

Выписка из протокола март 1958 г

"....Затем Михаил Антонов, зная Яков Петренко, поскольку оба жили вместе на одной лестничной клетке, в доме на Цыганской улице, попросил извиниться. Свидетель Степанкова и Петренко подтверждают, что инициатор драки, попросил прилюдно извиниться. Он употребил такие слова – "Скажи, что Люда не шалава и мирно разойдемся". После этого Яков Петренко, начал издеваться над Антоновым, называя его "слизняком" и "дешовкой". Спустя несколько минут, как утверждают свидетели, трамвай подошел к остановке в районе железнодорожного вокзала и большая часть пассажиров вышла. Когда к трамваю подошел наряд милиции, Михаил Антонов вышел из задних дверей и протянул нож старшему лейтенанту Доронину со словами – "Я его наказал"....."

Собственно и все. Дальше, как помнил Истомин, была другая история. Дядя Миша любил долго рассказывать про первый суд. Оттуда он мало что запомнил, он все время смотрел на Люду, они несколько раз перемигивались и им делали замечания. Он сидела в первом ряду на скамье для родственников. Собственно он уже все для себя решил, осталась не большая "формальность" выйти из зала суда. Казалось, что сердце его стучало так сильно, что все окружающие слышали его безумный ритм.

Он, конечно, прослушал сам приговор, ведь Людка была красива, даже с заплаканными глазами. Она постоянно вытирала лицо, словно пыталась сбросить это наваждение. Глаза протрет и нет ни суда, ни того страшного трамвая. А есть берег солнечного моря и ни кого вокруг. Она всю оставшуюся жизнь провела в Одессе и ни разу, после этого случая ни садилась в трамвай.

– После того, как судья спросил, понятен ли вердикт .... Здесь дядя Миша всегда делал Мхатовскую паузу.

– Он посмотрел на меня и повторил. 15 лет строго режима.

Это ни когда не было концом истории. Здесь всегда начиналось бурное обсуждение, кто-то начинал курить. Это как в любимом фильме, ты всегда переигрываешь финал, но в итоге Левченко все равно стреляют, а взвод истребителей тигров остается на безымянной высоте. Ведь финалы, особенно жизненные переиграть уже нельзя.

В пересыльных тюрьмах, лагерях, зонах, штрафных изоляторах, во всем том, что окружало советского зека 24 часа в сутки, главным и самым почитаемым умением было красиво рассказывать, и дядя Миша им мастерски владел. Все слышали эту историю ни раз и не два. Но, ни кто его не перебил, ни разу, когда он начинал рассказывать.

Каждый из нас представлял этот момент, он сладко крутился на языке. В зале сидит заплаканная девушка и смотрит только на тебя, а ты улыбаешься в ответ. А за тем и "автозак" увозивший дядю Мишу далеко в неизвестность, по пыльной дороге среди южных степей. И был "голубой" запорожец с Людой на переднем сидение, ехавший до самой пересыльной трюмы, больше 150 километров. И практически во всех историях они обязательно встречались, ведь по-другому быть не могло.

В повестке он специально обозначил время с 9 утра и до 12, но он пришел самым первым, сразу после открытия. Дядя Миша, стоял в его кабинете. Сначала у стенки, переминаясь с ноги на ногу, а за тем уже у единственного письменного стола. Все остальное было завалено бумагами, которые лежали на полу. Прямо на них было валялось несколько тулупов, а в углу копились бутылки, которые почему то не хотела убирать уборщица, приходившая раз в неделю, разгребать Авгиевы конюшни правосудия Чердынского района.

Старшему следователю было неудобно. Он чувствовал, как погоны буквально "впиваются" ему в плечи. Почему то, когда он читал, обвинительный материал Бондюжского опера, всего четыре листочка, ему всегда вспоминался эпизод с зимней охоты.

Ночь, буранная тропа, утопает где-то в снегу, за пределами видимости старенькой фары, затем резко кусты и спина, которая казалось вот вот надломиться, но она продолжала двигаться. В тот раз, он протащил 100 килограммового пьяного следователя, приезжавшего на охоту в Ольховку больше 5 километров, на себе. И потом долго поил его в охотничьей избушке.

Фабула дела была проста. В пустой и заброшенной деревне, где уже давно воют волки и дядя Миша, появился бизнесмен. В доме, где, когда то он жил, до того, как получил сертификат и не уехал на большую землю, он оборудовал мини спиртовой завод. На четырех газовых конфорках, медленно доходила брага, настоянная на таежных травах и кореньях, превращался крепчайший самогон, который потом вывозился оттуда и продавался в городе за большие деньги. Хозяин приезжал раз в месяц, что бы забрать готовый продукт и заправить новый. Сам процесс был отлажен до такой степени, что не требовал человеческого вмешательства.

За неделю до готовности, к дяде Мише в деревню приезжает товарищ, такой же бедолага и сиделец. Естественно у двух рецидивистов заканчивается выпивка через несколько дней, а под боком работает мини спиртовой завод, а до магазина больше 100 километров. Они, недолго думая, в пору тяжелого похмелья, решили провернуть идеальное преступление. Ведь сам бизнес был незаконный, и продавать алкоголь, таким способом было нельзя.

Он забрались в дом заезжего бизнесмена, их ошибка была в том, что они тут же начали дегустировать продукт. Процесс затянулся на неделю, выйти обратно самостоятельно они уже не могли. Бизнесмен приехал, увидел два тела и вызвал полицию. Те подсчитали ущерб, допили остатки, загрузили двух рецидивистов в лодку и отчалили к большой земле. В конце пояснительной записки прилагался ущерб, который был нанесен доблестному владельцу самогонного аппарата. Больше 50 тысяч рублей.

– И что делать будем, а дядя Миша?

Истомин не нашел, ни чего более умного, как задать этот вопрос. И улыбнулся доставая бутылку коньяка.

Кардиограмма

На обратном пути от следователя, он зашел к знакомому терапевту в единственную поселковую больницу. Шел долго, хотя пройти нужно было всего два дома. Несколько раз останавливался и курил. Он ни как не мог привыкнуть к такому количеству народа. Да и новости были не совсем хорошие.

Там среди пропахшего больничной хлоркой и безнадегой, коридора, доктор, как бы мимоходом объяснил, что с таким сердцем, надо ехать в центральную Пермскую больницу и как можно скорее.

– Вы когда последний раз делали кардиограмму? Дядя Миши и не понял, о чем его спросили.

Молодой врач, даже не оторвал голову, от компьютера и не смотрел на Сверчка. Он его уже похоронил. В любом случае статистику он не испортит, даже если помрет. Всегда можно рассказать, о том, что этот как раз тот случай, когда я предупреждал, а они не слушались. Или во время не прошел диспансеризацию. Для него, люди это галочки в отчете Краевому министерству здравоохранения.

Он лишь улыбнулся в ответ и спросил, чем еще ему может помочь этот молодой доктор.

– Вот рецепт, сходи в нашу аптеку, там, на складе еще остались вот эти капли. Будешь их принимать раз в день, смотри не перепутай.

И протянул ему маленькую бумажку. Сверчок, по детский щурясь, ведь очков он не носил, посмотрел на нее и не смог прочитать, что там написано. Ему казалось, что после вопроса о кардиограмме, врач на клочке бумаги напишет годы его жизни. По крайней мере, все к этому шло. Не нужный человек, ни медицинского полиса, ни проблем.

Уже в аптеке Светлана, провизор, знавший все недуги Дяди Миши, вынесла ярко красный пакет, на нем была нарисована девушка. Она улыбалась, обняв видимо пожилую бабушку и маленькую дочурку.

– Дядя Миша, вот это на один месяц. Как почувствуешь себя плохо, заболит сердце, принимай чайную ложку не меньше.

Она начала что-то отбивать на кассе, но палец замер, на последней цифре.

– Извини дядя Миша, в долг не могу, завтра приедут проверять, хозяева сказали не кому не отбивать в долг. Ты как, деньги то есть?

Сверчок улыбнулся.

– Да есть, есть еще. Куда мне их в лесу девать. У медведя пиво не купишь.

Он полез в карман, там хранились две новенькие, еще пахнущие типографской краской купюры, но отдавать их, ни как не хотелось. Он их только что получил в отделения Сбербанка, и уже договорился, что в магазине купит новый карбюратор для своего оранжевого бурана и литров 100 бензина, хватит еще на один рейс, за пенсией на Большую землю. Затем обязательно шоколадных конфет и пива. Последнее хотелось больше всего и прямо сейчас.

Продавщица положила пухлые ладони на тяжелую, замасленную тетрадку. От важности написанного внутри, она превратилась в тяжеленную амбарную книгу, хотя это была обычная общая тетрадь на 48 листов. Ее видимо роняли, во что-то жирное и открывали регулярно, несколько раз в день, судя по замасленным страницам. В ней хранилась вся "бухгалтерия" последнего в этой глухомани оплота цивилизации. Чьи– то судьбы. Да и жизнь, наверное. С утра две бутылки, через три дня еще две, а там пенсия. И так у кого-то снова, и снова.

Обычно здесь деньги видят один раз в месяц, когда заработную плату привозят на единственное производство во всем Бондюге – это лесопилку. Из центра приходит машина с двумя охранниками. Все уже знали, когда она ездит и сколько денег везет. За тем, они заезжали единственное отделение Сберегательного банка и после обеда отправлялись обратно районный центр – это больше 100 километров. Уже к вечеру большая часть суммы должна была появиться в магазине у Светы. Что бы уже потом через несколько дней снова оказаться в банке.

Такие поездки, в поселок Бондюг, самый крупный населенный пункт в радиусе 100 километров, за пенсией, уже стали чем-то из разряда невозможного. Нужен был бензин для старенького бурана, а в этот последний рейс, он потратил практически все свои пенсионные накопление, на муку и крупы.

– Света, ты мне напиши все на бумаге, что и как принимать. А то я старый уже, могу и забыть.

Он засмеялся и протянул новенькие купюры, для этого их пришлось достать из левого кармана.

– Вот я все написала.

Она на мгновение замялась и посмотрела на дядю Мишу.

– Ты как там один в лесу живешь?

Спросила продавщица, протягивая листок бумаги.

– Нормальной, недавно друга себе завел. Разговариваем по вечерам, он на одном конце деревни, я на другом. Правда, встретиться ни как не можем.

Засмеявшись еще раз он, спрятал все в карман.

– Смотри, грустно станет, переезжай ко мне, мне такие мужики нужны, с руками, а что работящий, практически не пьющий, это же находка. А то я одна, все одна.

Она сразу же забыла о своем покупателе. Кто-то пришел за товаром и как всегда со своей историей, здесь по-другому не ходили. Люди закупались основательно на несколько недель. Лекарства, крупа, мука, консервы – все в одном месте.

– Я подумаю, спасибо за лекарство.

С этим словами, он засунул яркий пакет себе в рюкзак, и вышел на улицу.

Теперь эта яркая коробка, с обнимающейся семьей лекарством стояла как раз на кухонном столе. Сверчку уж очень нравилось, когда на него постоянно смотрели таким влюбленными глазами. Он иногда представлял, что это за семья, есть ли у них еще дети и как зовут дочурку. Наверное, Ксюшой или Катей, определенно Катей. Она уже ходит в школу и получает пятерки, а раз в месяц они всей семьей уезжают на море.

Уже прошло несколько недель, а он так и не решился, попить из той самой бутылочки. Просто сидел и разглядывал красивую этикетку. А когда сердце начинало болеть, случалось это без всякой системы, спонтанно – утром, днем или вечером, он замирал на стуле и глядел в одну точку. Еще пытался задержать дыхание, но после того, как несколько раз перед глазами начали, плавать круги, решил прекратить и эти попытки, когда боль была совсем не выносимой, он выходил на морозный воздух, закуривал папиросу и старался смотреть в небо. Как правило, после второй или третьей затяжки становилось легче.

Кастрюля пахла не так. И если где то, щука считалась деликатесам, то здесь на берегу Южной Кельтмы в поселке Ольховка – это была обычная пища. Разнообразие в рыбный рацион, вносила перловка или гречневая крупа. Ее Сверчок варил отдельно, и сначала из кастрюли нужно было достать вареную рыбу, с большими глазами и выложить ее здесь же на бумаге, разделать отделить от костей. Затем в большую алюминиевую тарелку насыпать гречневой каши и сверху положить куски щуки. И внимательно смотреть, как постепенно каша пропитывается тягучим и сильным рыбным ароматом. Он поднимается вверх, к небу. Тут все пропахло им, и доски пола, и стена с часами, которые уже давно не идут и потолок. Этот странный пар уходил прямо в небо.

Когда то, от нечего делать, он залез на бывшую тюремную вышку, самое высокое здание на территории поселка. Раньше прямо под ней начиналась пожарная часть. Он помнил, что строил ее из дерева, привезенного с самой далекой партии, расположенной за много километров выше по течению Южной Кельтмы. Помнил, что две железные скобы, которыми нужно было крепить, одну из поперечных балок, они украли и поменяли в поселке на несколько литров бензина. Его как раз хватило сплавать на Бортом, небольшую речушку, где весной всегда отменно клевал хариус.

Сверху открывался потрясающий вид на весь поселок, и иногда можно было почувствовать этот рыбный запах. Он всего несколько раз был на такой высоте. В детстве, когда вместе с отцом был в большом городе, где то на Юге. Название уже стерлись из памяти. Тогда, вместе с братом они забрались на балкон 9 этажного дома и с замиранием в сердце долго смотрели вниз.

И еще один раз, совсем не интересно. Когда этап с заключенными до Ольховки добирался на разваливающемся АН – 2. Старая машина тяжело поднялась с окраины Ныроба. С обычного поля, зарастающего лесом, и полетела над тайгой. Ему казалось, что брюхо этой винтокрылой машины раскроется, и все "отребье", что находилось в самолете, рухнет на землю и потеряется среди этих бескрайних болот. Тогда он смотрел вниз из единственно иллюминатора и видел бесконечный лес.

Он еще подумал, что изначально в природе тайга не зеленая или бурая, не большая или маленькая – это просто лес. И про него нельзя сказать, что-то человеческое. Только потом, спустя, долгих 15 лет, когда первый срок уже изъеденного северной мошкой Краснодарского зэка подходил к концу, он мог, говорить об этом хаотичном скопление елок, кривых берез, не понятно как растущих из болота, как о чем-то родном до боли.

Обезболивающее в холодильнике

За небольшой деревянной перегородкой говорили двое. Яков Саныч старался вникнуть в смысл этого диалога, кажущегося бесконечным, но все внимание, приковывал паук на стене. Он раз от раза все больше удалялся от центра, к какой-то своей известной только ему цели. Но через пару минут возвращался обратно. Капитан перевернулся на другой бок – говорить за стеной от этого не прекратили.

– .... Я ей уже давно говорила, перебирайся в Чердынь, поближе к цивилизации. Чего вы там, в лесу забыли. Уже через год, а то и раньше даже дорогу туда зимой чистить не будут. Что там делать, сидеть вместе со Сверчком и на луну выть.

– А как, кстати, там Дядя Миша?

Второй голос был более сиплый, видимо, где-то простуженный и от чего казался похожим на мужской.

– У него ведь уже несколько лет проблема с сердцем. Когда к Яшке приезжал, то мне постоянно жаловался. Я ему даже капли выписывала. Но у них там одно лекарство, которое жидкое и горит.

В этот раз ни кто не засмеялся.

– Ладно, Нин давай я тебе давление померю.

После этого все затихло на несколько минут.

В помещение единственного фельдшерско – акушерского пункта в селе Серегино капитан бывал от силы несколько месяцев в году, все остальное время он проводил в посёлке Ольховка. Когда-то в этом огромном доме, в основание которого положили несколько могучих кедров, жил земский врач. Сейчас после оптимизации областной системы здравоохранения в каждом мало мальском населенном пункте должен быть свой аналог больницы. Это место, где тебе могут померить давления и поставить укол.

Но больницей здесь только пахло. В холодильнике вместе с банками хранилось несколько коробок лекарств, а холодную прихожую в доме переоборудовали для приема больных. Капитан туда выходил иногда для того что бы покурить. Застеленная клеенкой койка всегда прилипала к жопе, а деревянный стол и стул, принесли из местного клуба. Еще это был их дом уже больше 30 лет.

Буквально в пяти километрах, в самой Чердыни была больница. Но ей, как и большинству зданий здесь, было несколько веков. В одном из корпусов даже успел отметиться поэт Осип Мондельштам. Его в горячечном бреду привезли, в один из корпусов больницы, где провалявшись несколько дней, с обострением тюремного психоза, он выбросился из окна второго этажа. Благо была зима, а внизу была куча угля. Поэта спасли и перевезли в Воронеж, а больница так и осталась.

Уже в 2000х ее Роспотребнадзор больницу признал негодной, что бы спасать человеческие жизни и ее закрыли. Обещали построить новое здание, но дальше кирпичной коробки дело так и не пошло. Поэтому местные жители ездили рожать и умирать в соседний Соликамск, больше 60 километров по трассе. А неотложную медицинскую помощь оказывали вот в таких ФАПАх.

Он встал с кровати и начал не спеша собираться. До деревни, где родились его дети, и внуки, и сам он прожил большую часть жизни, было больше 200 х сот километров. Причем половину пути нужно было проехать по воде. И каждый раз, собираться было все труднее и труднее.

За стеной опять заговорили.

– Лишь бы мой ни куда не собрался, смотри какой дождь зарядил.

Голоса продолжали, что-то монотонно бубнить. Но старый капитан уже не слышал их. Нос начал втягивать свежий речной воздух, неизвестно откуда взявшийся в комнате, а кожа, видимо помня, на каком-то своем генетическом уровне, сама, без всякой на то причины, начинала краснеть, особенно на лице. Это бывает, когда очень долго стоишь на холодном речном ветру.

Огромный рюкзак был собран еще с вечера. Пока жена спала, он ходил несколько раз в сарай, долго копался и нашел недостающие детали для подвесного мотора. Затем выходил несколько раз покурить на улицу. По пути из холодильника он забрал упаковку ампул с обезболивающим, для спины. Сам он, конечно, не дотянется, придется колоть Сверчку.