Текст книги "Три жизни Алексея Рыкова. Беллетризованная биография"

Автор книги: Арсений Замостьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

10. «Отряхнем его прах с наших ног»

Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног!

Нам враждебны златые кумиры,

Ненавистен нам царский чертог.

Петр Лавров. Рабочая Марсельеза

В марте 1917 года Временное правительство провозгласило «Рабочую Марсельезу» гимном России, но реализовать мечты народника Петра Лаврова удалось все-таки большевикам. Один из парадоксов революционного года, что Ленину пришлось «брать власть», оперируя людьми, в числе добродетелей которых не значились дисциплина и послушание. Карьеристов-столоначальников в его распоряжении не было. Когда Рыков с чем-то не соглашался – он спорил и не пасовал. То же самое можно сказать про любого из недавних подпольщиков, давно освоивших российские тюрьмы и долгие годы проведших в ссылке, подчас в местах самых суровых. Их стихия – мятеж, бунт. И Ленин, представьте, иногда напоминал им жандармского чиновника, который в чем-то пытается убедить революционеров «сверху вниз». Напрасный труд! Но во многом ситуация складывалась и в его пользу.

Поднималась революционная волна, которую нелегко оседлать. И в глубине души каждый из бывших подпольщиков (а они все-таки были еще и политиками!) понимал, что победить можно, только усилив партийное единовластие. А нового кандидата на лидерские лавры у них не было. Даже у самых ершистых. Значит, как ни неудобен Ленин, а придется укреплять его вес. Иначе – поражение в самый ответственный момент и растранжиренные шансы. Иначе можно раствориться в грибницах чужих партий.

Максимализм и решительность лидера большевиков далеко не всегда устраивали Рыкова. Десять лет спустя, когда руководство страны отмечало десятилетие Октябрьской революции, Рыков заметил: «Ленин… предвидел ход исторических событий и с упорной настойчивостью последовательного революционера-марксиста подготовлял пролетарскую революцию». Задним числом ленинскую бескомпромиссность он расценивал как ключ к победе. Совсем иначе (и, конечно, куда сложнее) все выглядело в 1917 году…

Захват власти готовился в Советах. К началу ноября большевики занимали около 90 % мест в Петросовете, до 60 % – в Московском, большинство мест в 80 местных Советах крупнейших промышленных городов. Еще летом об этом можно было только мечтать. В исполкоме рабочей секции Московского Совета рабочих и солдатских депутатов во время выборов 18–19 сентября 1917 года большевики получили 32 места, меньшевики – 16, эсеры – 9, объединенцы – 3. Большевики одержали победу на выборах в 11 из 17 районных дум.

На сторону большевиков переходили солдатские комитеты, хотя, например, в исполкоме солдатской секции Московского Совета все еще преобладали эсеры, что и вызывало тревогу Рыкова. Из 974 действовавших в стране Советов рабочих и солдатских депутатов 600 высказываются за разгон Временного правительства. В сентябре 1917 года состоялись выборы в городские думы, показавшие эффективность деятельности Ногина – в то время наиболее близкого к Рыкову соратника – в Московской губернии. Обратимся к окрестностям текстильного Богородска – в известном смысле его родного города, в котором Ногин был особенно активен.

В самом Богородске из 45 депутатов 19 – большевики, 6 – кадеты, 20 – представители «социалистического блока». Недаром этот город в 1930 году назвали Ногинском! В Богородском земстве большевики получили 25 мест из 56. Словом, Ногин и команда, которую он собрал, сработали эффективно.

Гораздо хуже обстояли дела для большевиков в Советах крестьянских депутатов: там партии Ленина зачастую вообще не удавалось сформировать фракцию. Но на резких поворотах истории ключевую роль, как правило, играют столицы. Города и армия.

Усиление большевиков в Петросовете позволило им агрессивно провести подготовку к выборам на II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Этим непосредственно занимался и Рыков – как член президиума Петросовета. Им пришлось вступить в жестокую борьбу с Центральным исполнительным комитетом Совета, в котором все еще преобладали меньшевики и эсеры. Большевики постарались организовать выборы солдатских делегатов в тех частях, которые были настроены радикальнее, в которых преобладали сторонники немедленного выхода из войны. ВЦИК протестовал, обвинял большевиков в махинациях. Самые ретивые противники из Исполнительного комитета заранее объявили съезд незаконным. И все-таки ВЦИК вынужден был подчиниться давлению Петросовета – и санкционировал проведение съезда. Правда, не 20 октября, как предполагалось, а 25-го.

И тут обозначились разногласия между Лениным и Троцким. Первый призывал не связывать старт вооруженного восстания с началом съезда, а Лев Давидович планировал придать захвату власти вид легальной победы в Советах и на съезде. И действительно – Октябрьская революция выглядела (а во многом и была!) результатом победы на выборах. Снова не обошлось без эксцессов, но они не оказали решающего влияния на ситуацию. На съезд избрали 649 делегатов, из них: 390 большевиков, 160 эсеров, 72 меньшевика, 14 объединенных интернационалистов, 6 меньшевиков-интернационалистов, 7 украинских социалистов.

Начинался октябрь. Революционное время, которое Рыков вовсе не проспал, действовал на самых ключевых направлениях. Дни, в которые Владимир Ленин увидит то, что не видел никто другой, – перспективу захвата власти всерьез и надолго. Иллюзия, что тогда кто-то верил в возможность построения социализма в «одной отдельно взятой стране». Пока мы не поймем, что это иллюзия и все русские революционеры ориентировались на успехи интернационала, мы никогда не разберемся в позиции Рыкова в те дни, в его метаниях. Все верили, что их поддержат единомышленники в Европе. По крайней мере, в Германии, в странах, образовавшихся на развалинах Австро-Венгрии и во Франции, богатой своими революционными традициями. Это если говорить о Европе. А ведь они держали «на карандаше» и Восток – расколотую бывшую Османскую империю, Персию, Китай, в котором не прекращались общественные бури… Кое-какие надежды связывались и с Соединенными Штатами – там и индустрия высокого уровня, и массовый пролетариат, и очевидные межрасовые противоречия. Правда, американский империализм в годы Первой мировой набрал силу, но разве можно быть большевиком и не верить в силу рабочего движения?

Конечно, почти все опытные социал-демократы понимали, что социалистические революции невозможно поставить «на конвейер», как выпуск каких-нибудь купеческих карамелей. И все-таки верили, не без оснований, что не останутся в одиночестве. Но мозаика обстоятельств сложилась так, что осенью 1917-го революционная борьба обернулась борьбой за власть одной партии, у которой могли быть тактические союзники (анархисты, левые эсеры), но не равноправные партнеры.

Ленин собирал в Петрограде большевистскую гвардию. В конце сентября ЦК принял решение перевести в столицу из Первопрестольной и Рыкова. Его попросили сосредоточиться на работе в президиуме Петросовета – уравновешивать там Троцкого. Но выполнить это решение ЦК Рыков не сумел, задержался в Москве аж на три недели. И к событиям октябрьского захвата власти подключился ближе к развязке. Почему он задержался? В Москве действительно хватало проблем и забот. Но не исключено, что Троцкий (а косвенно, возможно, и Ленин) намеренно задерживали его в Первопрестольной, чтобы ершистый и не склонный к авантюризму Рыков не подпортил повестку дня в штабе петроградского восстания.

10 октября, вечером, в городе Петра по адресу: набережная реки Карповки, дом 32, квартира 31, собрались 11 членов большевистского Центрального комитета. Рыков пребывал в Москве… По иронии судьбы историческое заседание прошло без ведома хозяина квартиры – меньшевика-интернационалиста Николая Суханова, допоздна засиживавшегося в редакции газеты «Новая жизнь», которая на все корки критиковала большевиков. Бывало, что Суханов и ночевал в редакционном кабинете. Сам он, «летописец революции», позже утверждал: «…жена моя (большевичка Галина Флаксерман. – А. З.) точно осведомилась о моих намерениях и дала мне дружеский, бескорыстный совет – не утруждать себя после трудов дальним путешествием». Вот как иногда оборачиваются супружеские связи представителей разных партий…

В тот промозглый вечер Ленин пришел, когда все уже были в сборе. Георгий Ломов вспоминал: «Грим и парик настолько изменили Владимира Ильича, что узнать его было совершенно невозможно даже нам, сталкивавшимся с ним не раз». Согласно кратким протокольным записям, Ленин, констатировав, что «с начала сентября замечается какое-то равнодушие к вопросу о восстании», потребовал «обратить внимание на техническую сторону вопроса».

Он пылко доказывал, что времени терять нельзя, кстати, он сослался на готовность Временного правительства сдать Петроград немцам, после чего вряд ли большевикам удастся протиснуться к власти. И, сравнив сложившееся положение с тем, что было в июле, заключил: «Большинство теперь за нами. Политически дело совершенно созрело для перехода власти». Вождь большевиков, горевший желанием взять власть до открытия II Всероссийского съезда Советов, предложил резолюцию о вооруженном восстании. При голосовании ее поддержали 10 человек. Зиновьев и Каменев высказались против. Рыков, если бы он присутствовал на том заседании, возможно, избрал бы позицию воздержавшегося. Зиновьев и Каменев вскоре изложили свою позицию в письме «К текущему моменту», которое постарались направить партийным организациям. Это был настоящий раскол. В 1937-м, когда на Рыкова сыпались разнообразные обвинения, его уличали и в том, что он выступал против вооруженного восстания. Это было натяжкой: никаких выступлений против захвата власти Рыков не подписывал, но товарищи знали о его настроениях и даже о его сомнениях.

На следующий день на заседании Петербургского комитета РСДРП(б) присутствовали 35 представителей большевистских комитетов районов столицы. Там камертоном звучало: «Мы на пороге восстания». По итогам обсуждения решили созвать конференцию агитаторов-большевиков, активизировать обучение рабочих владению оружием, организовать выпуск вечерней газеты, укрепить контакты с железнодорожниками и работниками почты и телеграфа. Начиналась профессиональная подготовка захвата власти.

Заявив, что «массы идут за нами», Ленин тогда рассуждал так: «Массы дали доверие большевикам и требуют от них не слов, а дел, решительной политики и в борьбе с войной, и в борьбе с разрухой»[58]58
  Ленин В. И. ПСС, т. 34, с. 394–395.


[Закрыть]. Коснувшись международной ситуации, он заверил товарищей по партии: «выступая теперь, мы будем иметь на своей стороне всю пролетарскую Европу».

По-прежнему выступая против восстания, Зиновьев и Каменев утверждали, что организационный аппарат власти гораздо сильнее того, которым располагают большевики. Моисей Володарский тоже предостерег от спешки. Схожего мнение придерживался в Москве и Рыков, предпочитавший «семь раз отмерить», прежде чем резать и кроить.

Ленин потребовал формального подтверждения резолюции от 10 (23) октября о вооруженном восстании. Зиновьев, не потерявший боевого духа, предложил свою, куда более осторожную, резолюцию, в которой говорилось: «Не откладывая разведочных, подготовительных шагов, считать, что никакие выступления впредь до совещания с большевистской частью съезда Советов – недопустимы».

После бурного спора в голосовании снова победила ленинская резолюция, получившая 19 голосов против двух (Зиновьева и Каменева), но на этот раз при четырех воздержавшихся. Однако дату восстания большевики назначать не стали. Рыков, отсутствовавший в Петрограде, в то время, по-видимому, все еще склонялся к точке зрения Зиновьева. Подтверждением тому – приложенная к протоколу заседания ЦК от 16 октября записка: «Уважаемые товарищи! Поданное нами заявление просим передать для опубликования в Центральном Органе. В. Ногин, В. Милютин, А. Рыков». Заявление в прессе так и не появилось, но можно предположить, что оно было созвучно сомнениям Зиновьева и Каменева. Словом, «умеренные» и «осторожные» обороняли последний бастион – и Ленин отлично знал их пофамильно.

А 18 октября, в среду, в газете Максима Горького «Новая жизнь» (отнюдь не в органе большевиков!) вышла программная статья Каменева, в которой, как считалось, выражалась и точка зрения Зиновьева: «Должен сказать, что мне не известны какие-либо решения нашей партии, заключающие в себе назначение на тот или другой день какого-либо выступления. Подобных решений партии не существует. Все понимают, что в нынешнем положении революции не может быть и речи о чем-либо, подобном „вооруженной демонстрации“. Речь может идти только о захвате власти вооруженной рукой, и люди, отвечающие перед пролетариатом, не могут не понимать, что идти на какое-либо массовое „выступление“ можно, только ясно и определенно поставив перед собой задачу вооруженного восстания. Не только я и тов. Зиновьев, но и ряд товарищей-практиков находят, что взять на себя инициативу вооруженного восстания в настоящий момент, при данном соотношении общественных сил, независимо и за несколько дней до съезда Советов было бы недопустимым, гибельным для пролетариата и революции шагом»[59]59
  История России. 1917–1940: Хрестоматия / сост. В. А. Мазур и др.; под ред. М. Е. Главацкого. Екатеринбург, 1993.


[Закрыть]. Вот такой манифест. Это уже серьезное нарушение партийной этики – выход, даже рывок за пределы партийных споров, вынос сора из избы, явно рассчитанный на широкий резонанс, в том числе и в кругах, близких к власти. Как тогда расценил эту публикацию Рыков – неизвестно. Но он в то время уж точно не относился к тем, кто требовал форсировать вооруженное восстание. Ленин открыто объявил поступок Зиновьева и Каменева предательством и потребовал исключения «штрейкбрехеров» из партии, что, кстати, в суматохе так и не было исполнено. Любопытно, что, даже получив такую «утечку информации» из штаба восстания, Керенский и его соратники не смогли подготовиться к вооруженному восстанию – как будто все еще недооценивали его опасность.

Интрига получилась запутанная и туго затянутая. 20 октября «Рабочий путь» опубликовал выдержанное в примирительных тонах письмо Зиновьева о том, что его взгляды далеки от тех, которые оспаривает Ленин, и что можно «отложить наш спор до более благоприятных обстоятельств». Сталин (скорее всего, по собственной инициативе) приписал от редакции, что «конфликт можно считать исчерпанным». Эта крошечная ремарка товарища Сталина вызвала скандал в ЦК, который 20 октября запретил своим членам выступать против принятых решений. Кроме того, было сказано об отставке Каменева – возмутителя спокойствия – из ЦК. Любопытно, что через несколько дней в сумасшедшей круговерти захвата власти об этом решении благополучно предпочли забыть, и Каменев продолжал работать в ЦК и даже вел его заседания как полноправный член большевистского ареопага. Рыков таких публичных выступлений себе не позволил, оказавшись предусмотрительнее и хладнокровнее Зиновьева.

А земля полнилась слухами. Поэтесса Зинаида Гиппиус – дама весьма политизированная, правых убеждений – в тот день оставила запись в дневнике: «Вот уже две недели, как большевики, отъединившись от всех других партий (их опора – темные стада гарнизона, матросов и всяких отшибленных людей, плюс – анархисты и погромщики просто), – держат город в трепете, обещая генеральное выступление, погром для цели: „Вся власть Советам“ (т. е. большевикам)».

Действительно, с каждым днем ленинцы отвоевывали позицию за позицией. Так, 23 октября на сторону большевистского Военно-революционного комитета перешел гарнизон Петропавловской крепости. Временное правительство почти бездействовало.

Кстати, это была непростая операция, в которой посланцы РСДРП(б) постарались на совесть. 23 октября комиссаром крепости назначили большевика Григория Благонравова. В тот же день шумный митинг продемонстрировал политическое единство гарнизона: «Долой соглашателей с буржуазией! Вся власть Советам! Вся земля без выкупа народу! Да здравствует международная пролетарская революция!» Гарнизон крепости заявил, что готов безоговорочно выполнять приказы Военно-революционного комитета. Петропавловка стала форпостом большевиков. Так и брали власть…

Любопытно, что в начале 20-х чисел октября в Петроград все-таки приехал Рыков. Быть может, он хотел «пересидеть» в Москве, но игнорировать ЦК не мог. Наступало время главных, решительных действий в столице – и он понадобился партии – как значимый центр силы, как деятель, на энергию которого рассчитывали. Местом его работы сразу стал Смольный. Рыков сразу занялся, кроме прочего, распределением оружия из арсенала Петропавловской крепости. Практик!

Только 24 октября, в 11:00, в Мариинский дворец, где заседал Предпарламент, неожиданно прибыл Керенский. Он потребовал оказания поддержки для разгрома большевиков, которые хотят «поднять чернь против существующего порядка, сорвать Учредительное собрание и раскрыть русский фронт перед сплоченными полками железного кулака Вильгельма». Керенский заявил, что должен вернуться «в штаб к прерванной срочной работе», где будет ждать от Предпарламента «деловых начинаний». Покидая Совет Республики, выдающийся оратор не догадывался, что это было его последнее публичное выступление в России.

И все-таки некоторые меры Керенский попытался принять. В Зимний дворец прибыла рота ударного женского батальона (около 200 человек) и 68 юнкеров Михайловского артиллерийского училища. Не много, но и не мало. Во дворце уже дежурили 134 офицера и около 2 тысяч штыков из школ прапорщиков Петергофа, Ораниенбаума и Гатчины. Стремясь воспрепятствовать переброске верных большевикам частей в центр города, полковник Георгий Полковников приказал развести Литейный, Троицкий и Николаевский мосты через Неву и установить строгий контроль над неразведенным Дворцовым мостом.

В своей эмоциональной записке, адресованной не только членам ЦК, но и «низовым» большевикам, с помощью которых он хотел через райкомы надавить на все еще колебавшуюся верхушку соратников, Ленин снова – как в последний раз – настаивал на решительных действиях: «История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все. Взяв власть сегодня, мы берем ее не против Советов, а для них. Взятие власти есть дело восстания…»[60]60
  Там же, с. 436.


[Закрыть] Вечером 24 октября Ленин написал эти строки – и вскоре направился в Смольный, где его далеко не все ожидали. Направился, чтобы руководить восстанием. Рыков и тогда не мог сладить со своим скепсисом. Сумеем ли мы заменить правительство, у которого и без нас все из рук валится? Найдем ли (научим?) специалистов? На кого будем делать ставку? Ленин в этом смысле мыслил масштабнее и, быть может, с большим пониманием природы человека. Будущее покажет частичную правоту Ленина. Но только частичную. И долгий саботаж, в котором приняли участие не только чиновники, но и специалисты, и Гражданская война – все это он осенью 1917 года предсказать не мог.

Наконец 25 октября, в четвертом часу ночи, крейсер «Аврора» встал на якорь у Николаевского моста. В 6:00 отряд матросов занял здание Государственного банка. В 7:00 солдаты Кексгольмского полка под командованием члена ВРК большевика Михаила Лашевича установили контроль над Центральной телефонной станцией. В то же утро, назначив министра торговли и промышленности Александра Коновалова временным главой правительства, Керенский на двух автомобилях (один из которых принадлежал посольству США) в сопровождении адъютантов выдвинулся по направлению к Пскову, где рассчитывал найти воинские части, готовые по мановению его руки ринуться в бой с большевиками. Да в тот момент он не переодевался в женское платье. Вряд ли он устраивал такой маскарад и через несколько дней в Гатчине, когда окончательно бежал прочь от «театра революционных действий». Но – по большому счету – какая разница? Дело скорее в побеге, чем в переодеваниях.

В 14:35 Лев Троцкий открыл экстренное заседание Петросовета словами: «От имени Военно-революционного комитета объявляю, что Временного правительства больше не существует». Рыков сидел рядом с председателем, старался не выдавать нервного напряжения. Сообщив, что Предпарламент распущен, а узловые пункты города заняты войсками ВРК, Троцкий передал слово Ленину. Встреченный овацией, лидер большевиков произнес боевитую речь о свершившейся революции.

В 21:40 крейсер «Аврора» произвел свой легендарный холостой выстрел – это был сигнал к началу штурма дворца. Матрос-большевик Иван Флеровский свидетельствовал: «Набережные Невы усыпала глазеющая публика. Очевидно, в голове питерского обывателя смысл событий не вмещался, опасность не представлялась, а зрелищная сторона была привлекательна».

24–25 октября, когда большевики свергали власть Временного правительства, захватывали Зимний, почту, телеграф и телефон, Рыков находился в штабе штабов – Смольном. На рассвете 25 октября, когда власть неожиданно легко и прочно оказалась в руках большевиков, Рыков, все еще сомневавшийся в необходимости вооруженного восстания, по воспоминаниям Адольфа Иоффе (Крымского), «вынул из кармана большой наган и положил его перед собой, а на мой вопрос, зачем он его с собой таскает, мрачно ответил: „Чтобы перед смертью хоть пяток этих мерзавцев пристрелить“»[61]61
  Цит. по: Логинов В. Т. Ленин в 1917 году. М., 2018, с. 175.


[Закрыть]. Вообще-то применять оружие против врагов Рыкову так и не довелось – ни в ту ночь, ни позже. «Старый мир» в столице вообще сдался без боя. В дни Февральской революции насчитывалось более 1300 убитых и раненых, а в Октябре в Петрограде революционные потери составили 6 человек убитыми, 50 ранеными – по большей части по несчастному случаю. Но эти рыковские слова потом долго и язвительно вышучивал Ленин. Он все еще замечал в старом соратнике скепсис по отношению к перспективам «однопартийной» власти. Ленин в те минуты, часы и дни весело поддевал скептиков: «Говорите, мы и двух недель не продержимся? Ничего, когда пройдут два года и мы все еще будем у власти, вы будете говорить, что еще два года продержимся».

^{Удостоверение Рыкова в том, что он является комиссаром при Министерстве внутренних дел. 26 октября 1917 года [РГАСПИ. Ф. 669. Оп. 1. Д. 25. Л. 40]}

Если уж обосновались на политическом олимпе – значит, необходимо без заминок и перерывов на сон формировать правительство. Сначала его хотели назвать Советом комиссаров, потом чуть расширили название – Совет народных комиссаров. Так звучало внушительнее. Возглавить его должен был Владимир Ленин, который сперва отказывался от этой роли, подумывая назначить предсовнаркома какого-нибудь сознательного рабочего. Первоначально он предложил, чтобы народными комиссарами стали пролетарии, а их заместителями – «интеллигенты», составлявшие безусловное большинство в верхушке большевиков. Но большинство сочло такую конструкцию слишком мудреной и искусственной – и они решили формировать правительство из самых проверенных товарищей, без оглядки на социальное положение. Утвердить состав первого «пролетарского» правительства должен был II съезд Советов, который открылся утром 26 октября и продолжался до поздней ночи.

^{Выступление В. И. Ленина на II съезде Советов. Худ. В. А. Серов, 1955 год}

В 10 часов утра 25 октября 1917 года – разумеется, по старому стилю – Военно-революционный комитет выпустил воззвание «К гражданам России», в котором говорилось: «Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона. Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства – это дело обеспечено».

Так, под выстрелы, в Смольном открылся II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, на котором коалиция из большевиков и примкнувших к ним левых эсеров не без натуги контролировала около двух третей голосов. Меньшевик Юлий Мартов (он еще не сдался!) потребовал прекратить боевые действия и решить политический кризис мирным путем. Призыв сформировать общедемократическое правительство был встречен аплодисментами и словами Анатолия Луначарского, что «фракция большевиков решительно ничего не имеет против предложения Мартова». Всей душой поддерживал эту идею и Рыков, считавший, что в одиночку большевики не способны ни развить революционный потенциал, ни удержать власть.

По мнению историков Георгия Злоказова и Генриха Иоффе, «в этот момент II Всероссийский съезд Советов находился в одном шаге от создания Советского правительства, или, как тогда говорили, однородного социалистического правительства»[62]62
  Журнал «Историк». Октябрьская революция день за днём. https://xn-h1aagokeh.xn-p1ai/journal/35/oktyabrskaya-revolyutsiya-den-za-dnem-ea.html.


[Закрыть]. Но сделать этот шаг не пришлось. Кое-кто перегнул палку, осуждая действия Военно-революционного комитета. Меньшевик Яков Хараш заявил: «За спиной съезда благодаря политическому лицемерию партии большевиков совершена преступная политическая авантюра. <…> Меньшевики и эсеры считают необходимым отмежеваться от всего того, что здесь происходит, и собрать общественные силы, чтобы оказать упорное сопротивление попыткам захватить власть». Меньшевики и правые эсеры, огласив резолюцию «против военного заговора и захвата власти», в знак протеста покинули съезд. Возглас представителя латышских стрелков Карла Петерсона: «Пусть они уходят – армия не с ними!» – встретили овацией. Чувствуя, что они не могут противостоять установке на вооруженный переворот, съезд покинули представители меньшевиков, правых эсеров и Бунда (Всеобщего еврейского рабочего союза). Но на кворум их демарш не повлиял.

Еще на дневном заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Ленин впервые произнес фразу, в дальнейшем попавшую во все советские учебники истории: «Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась». В 8 часов вечера Временное правительство получило очередной ультиматум о сдаче, который министры отвергли, и час спустя холостой выстрел из Петропавловской крепости возвестил о начале штурма Зимнего дворца, который уже почти никто не охранял.

II съезд Советов, без преувеличений, оказался поворотным. И большинство его делегатов, ощущая ветры истории, пребывало в приподнятом, шумном настроении. Такие минуты случаются редко в судьбе любого поколения, любой партии. Рыков не разделял этой эйфории. Пребывал в усталой растерянности, но главные решения этого форума считал своевременными. Первым делом съезд Советов принял Декрет о мире: всем воюющим странам и народам предлагалось немедленно приступить к переговорам о заключении всеобщего демократического мира «без аннексий и контрибуций».

Тут же на ура приняли декрет, отменявший смертную казнь, и знаменитый Декрет о земле, согласно которому национализировались все земли, недра, леса и воды. Большевики исполняли свои давние обещания. А потом съезд избрал высший орган советской власти – Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) и сформировал первое советское правительство – Совет народных комиссаров (СНК), полностью большевистский по своему составу, во главе с Лениным и с участием Рыкова в качестве наркома (советского министра!) внутренних дел.

Дело было так. После полуночи, уже 27 октября, Владимир Антонов-Овсеенко объявил об аресте министров Временного правительства, и вскоре после этого Лев Каменев (все к тому времени забыли, что его вроде бы удалили из ЦК и предлагали изгнать из партии) зачитал список народных комиссаров. Их немедленно утвердили. «При чтении списка народных комиссаров – взрывы аплодисментов после каждого имени, особенно Ленина и Троцкого», – вспоминал вездесущий Джон Рид, разумеется, присутствовавший на том съезде. Имя Рыкова тоже было хорошо известно делегатам – и его тоже приветствовали овацией. Новому органу исполнительной власти можно было начинать работу. Специфика этого революционного праздника состояла еще и в том, что власть в столице (а возможно, и в стране) получила партия, считавшая необходимостью отмирание государства. От этой идеи они не отказывались – и тогда, в эйфории «красного Октября», считали, что это отмирание вовсе не за горами. Но наркомы должны были взять на себя бремя исполнительной власти.

Впрочем, полностью отождествлять статус первых наркомов с министерским не стоит. Перед ними стояли не чисто управленческие задачи. Главными на первых порах были попытки преодолеть саботаж старых работников, отобрать из них тех, кто может быть полезен для новой власти, важным виделось и уничтожение тех министерских обычаев, которые оказались несовместимы с революционной политикой. Когда звучали фамилии наркомов – зал встречал их аплодисментами. Так было и с Рыковым. Но наиболее мощными овациями съезд наградил Ленина и Троцкого.

Могли в то время революционеры опираться на поддержку в обществе? В Советах влияние большевиков определенно росло, на выборах в Учредительное собрание они получат недурной (лучший из всех партий) результат в столицах. Академик В. И. Вернадский, входивший в состав ЦК партии кадетов и не сочувствовавший партии Ленина, в «октябрьские» дни вел дневниковые записи: «…в сущности, массы за большевиков…» (3 ноября, Петроград); «…Несомненно, в большевистском движении много глубокого, народного…» (14 ноября, Петроград)[63]63
  Вернадский В. И. Дневники, 1917–1921: В 2 кн. Киев: Наукова думка, 1994, кн. 1.


[Закрыть]. Это голос извне.