Текст книги "Три жизни Алексея Рыкова. Беллетризованная биография"

Автор книги: Арсений Замостьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

5. Пинежский репортер

Из Франции Рыков прибыл на московский Александровский (в наше время – Белорусский) вокзал, прилично выспавшись в дороге. По-видимому, уже в поезде за ним следили, а на перроне – поджидали шпики. Провели несколько сотен метров по московской улице – и сдали полиции. При обыске у него обнаружили документы на имя екатеринославского мещанина Михаила Тарасова и список городов, которые Рыков собирался задействовать в подготовке конференции. Церемониться с революционером не стали. Арест, девять месяцев тюрьмы и ссылка в живописную заснеженную Пинегу, где он наконец-то увиделся с сестрой. Тогда казалось, что так будет продолжаться вечно – конспирация, аресты, ссылки. Но Рыков сохранял оптимизм. Верил, что российское море еще взбаламутится. Не зря же Максим Горький пророчил: «Буря, скоро грянет буря». Правда, мало кто верил, что буря завершится победой большевиков и строителей социализма. На их век вполне хватило бы и буржуазной революции, а в буржуазных условиях действовать в России будет гораздо сподручнее, чем при самодержавии. Так рассуждалось в 1911 году, когда революционное движение в России снова поднималось, оправившись после столыпинских ударов.

Продолжалась транзитная бродяжья жизнь, на которую Алексей Иванович иногда жаловался, но и привык к ней основательно. «Не успел я сесть на студенческую скамью, как попал в каталажку. С тех пор прошло двенадцать лет, но из них я около пяти с половиной лет в этой каталажке прожил. Кроме того, три раза путешествовал этапом в ссылку, которой тоже посвятил три года своей жизни. В короткие просветы „свободы“ передо мной, как в кинематографе, мелькали села, города, люди и события, и я все время куда-то устремляюсь на извозчиках, лошадях, пароходах. Не было квартиры, на которой я прожил бы более двух месяцев»[43]43
  Ломов А. Алексей Иванович Рыков. М., 1924, с. 14.


[Закрыть], – рассуждал Рыков и нисколько не преувеличивал. Схожая ситуация складывалась и у Фаины, которая провела в пинежской деревушке не один год.

В Пинеге Алексей Иванович с привычным упрямством возобновил работу местного комитета ссыльных большевиков, который сам же и создал до прошлого побега, но кроме того, и пытался подрабатывать. Устроился корреспондентом в «паршивую газетенку „Архангельск“» (так он сам называл это издание). Получал полторы копейки за строчку, но брали его корреспонденции нечасто: достойных внимания событий в Пинеге почти не происходило. Рыков иронизировал: «К моему несчастью, ни краж, ни грабежей здесь нет, и писать совсем не о чем»[44]44
  Цит. по: Воробьев И. И., Миллер В. Л., Панкратова А. М. Алексей Иванович Рыков. Его жизнь и деятельность. М., 1924, с. 26–27.


[Закрыть]. Редактировал газету «какой-то кадет», Рыков презирал его, а редактор немилосердно вычеркивал из его статеек все живое. Но литературные упражнения Алексею Ивановичу пригодились: в революционной среде ценились «теоретики» – люди, умевшие писать, по сути – публицисты, развивавшие и препарировавшие идеи Маркса, внося в них нечто свежее. А для этого журналистские способности просто необходимы. Рыков в этом смысле не выделялся и никогда не считался крупным литератором, но пинежская работа отточила его перо. Он научился письменно излагать свои идеи не только в шутливых личных корреспонденциях, но и в статьях, предназначенных для сотен читателей – включая самых неквалифицированных, ничего не понимающих. Он научился «разжевывать» свои мысли, а это умение остро пригодится ему после 1917 года. Выдающимся «пропагандистом и агитатором» он не стал, не имел обыкновения высказываться в прессе по каждому поводу, но изредка писал или надиктовывал (в основном на экономические темы), и у него получалась вполне профессиональная публицистика.

Что можно было рассказать о Пинеге начинающему журналисту? В этот уездный городок часто ссылали политических. Там побывали и молодой Климент Ворошилов, и Александр Серафимович – будущий классик советской литературы. В Пинеге шла торговля лесом, налаживались речные перевозки, сколачивались немалые капиталы. Быть может, именно там Рыков впервые всерьез стал изучать деловую, хозяйственную жизнь – чтобы было о чем писать.

Освобождение из ссылки ему принесла амнистия, которую объявили к 300-летию династии Романовых. Дату эту отмечали широко, несколько лет. И злейших врагов царизма освободили в честь царского юбилея. Он переехал в Москву, которая сильно изменилась после революционных событий. Изменился и образ жизни вечного «профессионального революционера».

В тот год он повторил пушкинское: «Участь моя решена, я женюсь». В 1913 году Нина Семеновна Пятницкая стала сотрудницей Политического Красного Креста, созданного в 1912 году во главе с Верой Фигнер и Екатериной Пешковой при энергичном участии Максима Горького – для оказания посильной помощи политзаключенным и ссыльным. Это была вполне легальная организация. Тогда же они с Алексеем Ивановичем стали супругами.

^{Предписание губернатора Томской губернии уездному исправнику о направлении Рыкова в Нарымский край под гласный надзор полиции. 19 ноября 1913 года [РГАСПИ. Ф. 669. Оп. 1. Д. 27. Л. 8–8 об]}

Ее брат – инженер и революционер Филипп Семенович Маршак – приходился двоюродным братом более известному Маршаку, Самуилу Яковлевичу, который всю жизнь интересовался судьбой Рыкова и его родственников. Об этом мы знаем из воспоминаний их родственника Михаила Филипповича Маршака, более известного под литературным псевдонимом Шатров. Известный драматург, создавший на сцене второй половины XX века политический театр, посвященный Ленину и его соратникам, был сыном Филиппа Семеновича, соответственно, родным племянником Рыкова. Любопытно, что ни в одной из своих пьес он не сделал дядьку главным героем. В последние годы он жил в том же Доме на набережной, в котором до ареста проживали Рыковы… Это был своеобразный жизненный реванш. Тянуло их – подранков классовой и политической борьбы – в этот серый трагический дом с не самыми комфортабельными квартирами.

Но вернемся в 1913 год. Над грандиозными монархическими празднествами Рыков посмеивался, но и революционное подполье после нескольких лет разлуки его разочаровало. Усугубились прежние болезни! Как быстро остепенились и выдохлись многие недавние молодые «борцы за революцию». Многие из них, женившись, напрочь забывали о партийных обязанностях. Рыков не сомневался, что это и есть «мещанство», которое так ненавидел Горький. К таким дезертирам Алексей Иванович, после тюрем и ссылок, относился с недоброй насмешливостью. В 1905 году они стремились в бой, а теперь «приличный домашний очаг» для многих стал важнее политических идеалов. Сам Рыков к чинной семейной жизни не стремился и в жены выбрал единомышленницу, которая отлично понимала, что такое быть супругой нелегала. Следили за ним неотступно, а Рыков, конечно, сразу окунулся в партийную жизнь – и в октябре 1913 года его снова арестовали. На этот раз наказание вышло куда строже прежних – ссылка в Томскую губернию, в Нарымский край, в Колпашево, под гласным надзором полиции.

Из полицейского департамента направилось письмо томскому губернатору: «Рыков является наиболее активным представителем московской организации РСДРП. После отбытия административной высылки в Арханг. губ. Рыков прибыл летом в Москву и стал усиленно восстанавливать связи с фабрично-заводскими рабочими… Ранее Рыков был неоднократно задерживаем на нелегальных собраниях рабочих, в том числе на собраниях боевой дружины МК. Он занимался все время революционной деятельностью под чужим видом, под чужим именем»[45]45
  Ломов А. И. Алексей Иванович Рыков. М., 1924, с. 11.


[Закрыть]. Так и впрямь обстояли дела: у царской власти, возможно, не было более упрямого противника, чем Рыков, с юности почти не выныривавший из подполья. Да, он не занимался террором, но к вооруженной борьбе рабочих отрядов в 1905–1906 годах был причастен.

^{Донесение пристава 5-го стана Томского уезда уездному исправнику о побеге административно-ссыльного Рыкова из Нарыма. 21 сентября 1914 года [РГАСПИ. Ф. 669. Оп. 1. Д. 27. Л. 35]}

Путь до нового места ссылки был настоящим хождением по мукам. Рыков откровенно писал жене: «Конвой от Пензы дрался и избил нескольких арестантов. Мою руку несколько раз сковывали с рукой соседа. В скованном виде я промаршировал верст пять в Самаре»[46]46
  Воробьев И. И., Миллер В. Л., Панкратова А. М. Алексей Иванович Рыков. Его жизнь и деятельность. М., 1924, с. 30–31.


[Закрыть]. Он не жаловался, но, как мы видим, и не боялся ее травмировать. Потом – сто человек в тесной камере без нар, нашествие вшей – и, наконец, изба в простуженном краю. Считалось, что из Нарымского края бежать невозможно. Но полиция узнала, что большевики замышляют побег Рыкова, что для него уже подготовлен паспорт на имя некоего Василия Владимировича Зиновьева. И все-таки товарищу Алексею удалось бежать.

^{Заявление Рыкова Томскому уездному исправнику о выдаче ему довольствия. 2 декабря 1913 года [РГАСПИ. Ф. 669. Оп. 1. Д. 27. Л. 14]}

Две тысячи верст от прошел по тайге и болотам. Голодал, болел, но добрался до Самары. Там его и схватили, чтобы оперативно вернуть в тот же суровый Нарым. В той ссылке он организовывал протестные демонстрации, в том числе антивоенные. Ведь началась Первая империалистическая… Рыков вполне разделял отношение Ленина и большинства однопартийцев к «империалистической войне». Однажды при обыске в его комнате нашли оружие – и Рыкову пришлось некоторое время провести в томской тюрьме. Он ослаб, постоянно кашлял, по существу – надорвал здоровье. Его спасла Нина. Ей стоило немалых усилий добиться разрешения на поселение вместе с мужем. В середине 1915 года она приехала в Нарым – и там, в спартанской обстановке, у Рыковых наступил второй медовый месяц. Он уговорил Нину уехать на «большую землю», когда очевидна стала ее беременность. Они расставались, четко осознавая, что новой встречи может и не быть…

22 августа 1916 года, в Ростове-на-Дону, родилась Наташа – единственная дочь Рыковых. Кто тогда мог предсказать, что через полгода рухнет Российская империя и у «отверженных» начнется вторая жизнь? А пока он выхлопотал себе небольшое послабление: из-за нездоровья губернатор позволил сменить Рыкову место ссылки – с Нарымской на Астраханскую губернию. Его должны были доставить «по этапу» в городок Енотаевск. Там легче устроиться с семьей, с дочерью… Исполнить это решение царская власть не успела: Рыкова освободила Февральская революция. Его последняя зима в Нарыме выдалась самой морозной. Рыков возвращался в Москву с холода – как свободный гражданин и партиец вполне легальной РСДРП(б). Впервые за два десятилетия он не чувствовал себя подпольщиком. Так завершалась первая жизнь Рыкова: на него нахлынул дух ранней московской весны после нарымской стужи.

Глава 5. «Отречемся от старого мира»

1. Как слиняла империя

Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три. Даже «Новое Время» нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь.

Василий Розанов

Февраль 1917 года огорошил многих посвященных и непосвященных. Перемен – и даже кардинальных – ждали, но мало кто мог предсказать их масштаб и хаотичность. Эта революция – до сих пор, по большому счету, не разгаданная – громко прозвучала на весь мир, ведь она смела с политической карты мира российское самодержавие, и так уже затянувшее пояс после 1905 года, а в особенности после 1914-го, когда началась война, которая оказалась для империи неподъемной. Наверное, власть императора не поколебалась бы, если бы не заговоры великих князей и недоверие генералитета.

Но основным мотором революции в начальственных кабинетах оказались в то время кадеты и октябристы, надеявшиеся в условиях войны, с помощью союзников, быстро перестроить политическую жизнь в России отчасти по британскому, отчасти по американскому образцу. Да, они считали войну благоприятным фоном для таких перемен – и, видимо, в этом оказался главный просчет респектабельных революционеров. Но не только они были истинными героями Февраля. Не менее важной оказалась уличная борьба против «старого мира», в особенности против его извечных хранителей – полицейских. Их просто громили – где попало и чем попало.

Резко изменилась ситуация в армии, в которой более не существовало ни дисциплины, ни иерархии. Усилилось политическое брожение на национальных окраинах империи (или уже не империи?). Сохранить «единую и неделимую» уже весной 1917 года вряд ли было возможно – особенно учитывая, что после войны пересмотр границ в Европе и Азии виделся неизбежным.

^{Карточка арестованного Рыкова. 1909 год. Дело было прекращено… [РГАСПИ. Ф. 669. Оп. 1. Д. 27. Л. 1–1 об]}

^{Февральские дни на рабочих окраинах. Худ. И. А. Владимиров, 1934 год}

^{Алексей Рыков. 1919 год [РГАСПИ. Ф. 421. Оп 1 Д. 665]}

23 февраля (8 марта) царь прибыл в Ставку. Императрица Александра Федоровна, остававшаяся с детьми в Царском, была твердо уверена, что происходящие в Петрограде события «не похожи» на революцию. «…Все обожают тебя и только хотят хлеба…» – писала она мужу 26 февраля (11 марта). Император почти не сомневался в скором усмирении волнений. Но…

Все закончилось, как известно, отречением Николая от императорской власти в пользу брата. Вскоре и Михаил Александрович собственноручно написал и подписал соответствующий акт, составленный лучшими юристами кадетской партии. В нем объявлялось «твердое решение в том лишь случае восприять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые Основные законы Государства Российского».

Манифест об отречении Николая II и акт об отказе от престола Михаила Александровича были обнародованы одновременно. Так уходила в прошлое династия, правившая в России почти 304 года.

Ссыльный большевик Рыков почти ничего не знал о придворных и правительственных интригах. Единственная новость из Петрограда, которая с солидным опозданием, но все же сравнительно быстро дошла до его избы, – это убийство Григория Распутина. Рыков не был прямым свидетелем возвышения этого старца-авантюриста: взлет Распутина пришелся главным образом на время его ссылок. Но Алексей Иванович видел, что распутинская история эффектно показывает, как все «прогнило в Датском королевстве», и ее нужно использовать в пропаганде против значительно ослабевших (об этом Рыков тоже знал из различных источников) с 1905 года, но еще не исчезнувших с лица земли русской монархистов. Многие в столицах связывали ослабление императорской власти с падением и гибелью Распутина. И не только по мистическим мотивам. Уход «друга» деморализовал Николая II, а особенно – его супругу, имевшую немалое влияние на императора. Они не сумели сражаться за власть.

2. Легальный большевик

Рыков возвращался в Москву. То поездом, то в телеге – трясся, улыбаясь собственным мечтам. Может быть, тот март оказался точкой отсчета не только года, но и нового века. У него было одно счастливое умение, приобретенное в ссылках, – Рыков мог заснуть на несколько минут и проснуться сравнительно отдохнувшим. Так он держался и в дороге – недолгий сон, потом – размышления, разговоры. Было о чем поговорить. За несколько лет его северных мытарств в центре империи (или уже не империи?) все изменилось.

Немцы готовились к наступлению по всему фронту. Любому революционному правительству пришлось бы в первую очередь заниматься дипломатией и решением армейского вопроса. В условиях мировой войны иное попросту невозможно. Поэтому Рыков думал не только о марксизме, не только о том, как привести в должный вид партийные организации, но и о войне. Он и в Нарыме проводил антивоенные демонстрации, доказывал товарищам, что солидарность пролетариата сломит мировую бойню. Теперь, очевидно, следовало воплощать эти идеи в жизнь. Чего он точно не мог предположить – что придется работать в правительстве, заниматься восстановлением заводов и поставками хлеба. Хотя книги по экономике, как и каждый образованный марксист, Рыков читал исправно.

В прошлый приезд в столицы его разочаровали многие старые приятели. Тогда они сплошь стали прятаться от политики, найдя себе более комфортные занятия. Это было не просто наблюдение проницательного и опытного человека, но тенденция затухавшей партийной жизни. В 1917 году жизнь развивалась по иным правилам. Даже у тех, кто, казалось, оставил в прошлом политическую активность, взыграла кровь. Каждый хотел приобщиться и прикоснуться к революции – даже без четкого понимания, в чем ее суть и что она сулит. Теперь Рыкову (как и другим старым – не по возрасту, а по стажу – большевикам) приходилось не бороться с инертностью, а отметать излишний, непродуманный энтузиазм. И даже – революционный карьеризм. Новое явление для России! Для многих сложившаяся ситуация стала в первую очередь шансом повысить свой социальный статус. Именно свой, личный.

Революционный для России, военный и тифозный для почти всего остального мира 1917 год останется, быть может, самым таинственным в мировой истории. Эти двенадцать месяцев вместили в себя и Февральскую революцию, и, по выражению американского журналиста Джона Рида, «десять дней, которые потрясли мир». Здесь нет преувеличения, действительно потрясли. А для Рыкова стали финалом первой жизни и прологом жизни второй.

1917 год, который в прежние времена считался цифровым паролем счастливого исторического выбора, в наше время воспринимают по-разному, но неизменно в мифологическом духе. Для одних это – героическая веха, когда ответственность за историю взяли почти сверхчеловеки, надолго обогнавшие свое время, во главе с гением, обладавшим способностями полубога и читавшим книгу истории, свободно заглядывая в главы, посвященные будущему. Для других, не менее пристрастных комментаторов эпохи, это – страшное время, когда действовали бесы, упыри, вурдалаки… Фанатизм и религиозная экзальтация никогда не помогают изучению прошлого. Скорее – его пытаются раздуть, когда нужно повлиять на умы в чьих-то интересах.

То было военное время, время обнищания страны и обогащения нескольких семей, имевших отношение к армейским поставкам. Время, когда по сравнению с мирным временем усилился криминал. Время объективного роста популярности левой идеи и социалистических партий: с января по ноябрь 1917 года все они сделали рывок. Кроме меньшевиков, заработавших репутацию «соглашателей» с буржуазными порядками. И это тоже показатель того, что радикальные идеи привлекали все большую аудиторию. При том, что большинство населения России в то время оставалось за пределами революционной борьбы, занимаясь крестьянским трудом, приспосабливаясь к новым условиям.

А политикой в то время «баловались» не вурдалаки и не водяные с лешими, а обыкновенные люди, правда, весьма встревоженные и взвинченные. Это неудивительно: революционная волна и восхищала, и пугала. Кураж граничил с растерянностью. Эти чувства испытывал и Алексей Рыков, попавший из огня да в полымя. Он остался в прежнем качестве – профессиональным революционером. Но стал легальным – и все изменилось, если иметь в виду частную собственность, которую они теоретически отрицали. Они разместились в квартире писателя Викентия Вересаева, который был братом большевика Петра Смидовича – рыковского приятеля. Впервые вместе собралась вся семья, родители и дочь… Именно тогда Нина Семеновна взяла фамилию мужа: нелегальная жизнь закончилась. А Вересаев стал вторым знаменитым литератором, с которым тесно познакомились Рыковы – после Горького. Вторым, но далеко не последним.

Рыкову не приходилось больше скрываться от полиции, жить по чужим документам – исчезли эти тревоги, унеся с собой и привкус «разбойничьего» азарта. Если бы не война, он, верно, мог бы, после сурового Нарыма, отправиться в европейское путешествие. А в остальном – у него так же не было своего угла.

В Москве собралась вся семья: жена и дочь Наташа, которую Алексей Иванович, по сути, раньше и не видал. Как он любил высоко поднимать ее над собой, подбрасывать и ловить… Революционер оказался не лишен родительской сентиментальности. Но собственных апартаментов у них не было. Партия помогала снимать скромные углы в деревянной двухэтажной Москве. А ему еще и приходилось частенько ездить в Петроград. О тихих семейных вечерах с книгой и занятными играми можно было только мечтать. Словом, как позже и по другому поводу сказал Маяковский: «Надо вырвать радость у грядущих дней!» Лишь такими мыслями и оставалось утешаться. Да он и чувствовал себя как на войне. Между прочим, и с револьвером не расставался. Да, такой партиец мог жениться только на настоящей революционерке, другая женщина просто не потерпела бы такой цыганской жизни, а Нина Семеновна видела в этой суете высший смысл. Без быта, но с мечтами о мировой революции, о новой невиданной жизни, за которую еще нужно повоевать, быть может – в прямом смысле. Хотя о масштабной и затяжной гражданской войне в то время никто всерьез не думал. Наивно, простодушно? Но они боролись за власть, и хотя абсолютными альтруистами, конечно, не были, но о деньгах думали меньше, чем это принято.

О том, как случилось падение самодержавия, он, как и подобает марксисту, рассуждал с классовых позиций. Противоречия начались как минимум в последние месяцы 1916 года. С одной стороны, победа Антанты (а значит, и России) в мировой войне почти не вызывала сомнений, хотя и требовала еще немалых усилий. Но триумфальных настроений к концу 1916 года становилось все меньше. Победы оказались пирровыми: несмотря на гром фанфар и временное воодушевление армии, Россия надорвалась. Не только экономически. Не выдержала политическая система, ее внутренний раскол все труднее было спрятать «под коврами». Он сказывался и на настроениях в армии, которая становилась все вольнодумнее, все революционнее. И почти все осознавали необходимость перемен, даже кардинальных и взрывоопасных. В этой атмосфере Рыкову и его соратникам стало легче рассчитывать на успех. Когда устои страны в военных условиях теряют стабильность – революционные силы получают фору. Рыков в конце 1916 года – еще в Нарыме – считал, что к концу войны Россия может прийти к настоящему парламентаризму с участием социал-демократических, крайне левых партий. Это казалось фантастическим шансом для развития РСДРП(б).

Трудно сказать, как это воспринималось в 1917 году, но с исторической дистанции ясно, что главным вопросом того времени было создание действенной партии, со строгой иерархией и понятной идеологией, которая – хотя бы на уровне азов – объединяла тысячи людей. О расширении партии Рыков не только мечтал еще с первых лет ХХ века. Он, еще будучи студентом Казанского университета, агитировал «за социал-демократов» в рабочей среде. Дела тогда шли со скрипом. И вот наступило время радикалов не только в революционной среде, но и, как любили говорить историки революции, «в массах». Назовем массами ту часть бывших подданных бывшей Российской империи, которая принимала участие в политической жизни, ожидала преобразований, имела мнение по поводу войны и мира и по земельному вопросу. Эти люди даже имели представления о партиях и порой могли отличить эсеров от большевиков, а тем более – от кадетов и октябристов.

«Февральская система» во многом не устояла именно потому, что не была готова к «атомному взрыву» феномена партийности, который давно выстраивался в воображении Ленина и некоторых его соратников, включая Рыкова, для которого принадлежность к большевикам была не пустым словом и не игрой. С одной стороны, ее целью были выборы Учредительного собрания, которое должно решить судьбу страны. Выборы в парламент – это неизбежное усиление партий, которые в такой ситуации становятся главными субъектами политической жизни, а их лидеры – главными действующими лицами. В то же время правительство из коалиционного превратилось во внепартийное. И это стало его слабостью. Большевики противопоставили шаткому, до конца не сформировавшемуся государственном аппарату свою спаянную (хотя бы отчасти) гвардию. Они лучше понимали, за что борются, чем сторонники Временного правительства. И чем слабее показывала себя «февральская система», тем сильнее ветер истории дул в паруса крайне левых. Правительство Александра Керенского (эта персона в известной степени условна, но наиболее показательна) не могло даже разоружить рабочие отряды, сформированные большевиками… На первые роли в большевистской среде выдвигались и люди с военным опытом – такие, как Николай Подвойский. Этой вроде бы кустарной силе Керенскому нечего было противопоставить. Тем более что консервативные офицерские круги вызывали у него не меньшие тревоги, чем большевики…

Когда-то почти все большевики были уверены, что социалистический партийный фронт в «минуты роковые» сохранит (а точнее – обретет) единство. И свержение монархии сгладит противоречия, к примеру, между большевиками, меньшевиками, эсерами… Случилось наоборот. Именно в 1917 году (сразу после Февраля) внутривидовая борьба социалистов обострилась критически. В мае – июне 1917 года, на III съезде партии эсеров, сторонники Советов образовали так называемую «левую оппозицию», заявив о своих политических разногласиях с ЦК партии. Они требовали немедленно прекратить участие России в «империалистической войне», выступали против сотрудничества с Временным правительством и заявляли о необходимости перейти от демагогии к реализации своей давней земельной программы: передать землю крестьянам. По сути эта программа была близка большевистской.

Маяковский, как всегда в разговоре о большевиках, уместен. «Партия – рука миллионнопалая, сжатая в один громящий кулак» – это написано эффектно, но – после взятия Зимнего, после победы большевиков в Гражданской войне. Конечно, и для 1924 года это оставалось преувеличением, но – имеющим право на существование. Другое дело – 1917 год. В то решающее время ни летом, ни даже осенью полного единства в партии не наблюдалось. Для нескольких десятков человек главной идеей стал быстрый захват власти. Еще сотня-две подчинились энергии этих немногих. В то же время не меньше ста видных партийцев сомневались, метались, не намеревались быстро переворачивать и без того не устоявшиеся порядки Февраля. Штука в том, что в других партиях ситуация сложилась еще более аховая, а энергия Ленина (добавим к ней и опыт бывалых арестантов, каторжан, беглых и ссыльных) означала немало.

Рыков позже не любил вспоминать, как наивно и восторженно он приветствовал Февраль, некоторое время считая низвержение монархии чем-то вроде свершившейся цели жизни. Правда, это было еще в Нарымском краю и по дороге в Центральную Россию, когда избежать столь эмоционально приподнятого восприятия перемен освобожденным арестантам было трудно. «Три старых большевика», Рыков, Скворцов и Вегман, «по поручению освобожденных революцией социал-демократов Нарымского края», телеграфировали в марте из Томска: «Приветствуем возрожденную „Правду“, которая с таким успехом подготовила революционные кадры для завоевания политической свободы. Выражаем глубокую уверенность, что ей удастся объединить вокруг своего знамени для дальнейшей борьбы во имя национальной революции»[47]47
  Троцкий Л. Д. История русской революции: В 2 т. М., 2018, т. 2, ч. 2, с. 90.


[Закрыть]. Нарымские сидельцы получили свободу – и были уверены, что это частично и результат их многолетней борьбы, которая для Рыкова началась с подпольных саратовских и казанских кружков, с первых маевок. Больше двадцати лет он существовал вне сложившейся в России системы. И вдруг мир переменился – сделал шаг навстречу ссыльному изгнаннику. Мог ли он бросить камень в такую революцию?

Далее Троцкий резонно замечает, что между этим романтическим восхищением и той идеологией, которую привез из Швейцарии Ильич, лежала пропасть. А идея объединить вокруг революционного знамени как можно больше товарищей и попутчиков овладела Рыковым надолго, в известном смысле – навсегда.

Ленин, еще не вернувшись в Россию, собирался более бескомпромиссно, чем прежде, бороться с буржуазной революцией. Рыков долго (по меркам 1917 года) не мог смириться с этой логикой, не мог принять ее умом и сердцем. Прежде всего – умом, которым привык руководствоваться.

Сплоченность ядра большевиков по сравнению с другими партиями не означает, что у них всегда торжествовала строгая иерархия и централизм. В 1970–1980-е, когда политика КПСС казалась монолитной, – мы удивлялись, если узнавали, что весь 1917 год партия Ленина провела в дискуссиях, иногда доходивших до интеллектуальной драки. Но такова реальность того времени. И по сравнению с другими партиями большевики представляли пример дисциплины и иерархии. Ведь они (за редкими исключениями) все-таки подчинялись решениям большинства. И в отличие от эсеров не допустили распада. Если сравнивать тактику большевиков в тот революционный год с меньшевистской тактикой – мы снова увидим тактическое превосходство ленинцев. В действиях меньшевиков (поначалу более влиятельных в столицах) чем дальше, тем более явно проявлялась растерянность. Маховик революции раскручивался – и их это пугало. На поверку меньшевики, многие из которых тоже прошли лихую школу подполья, испугались перекосов 1917 года. А политика в такие времена не прощает даже минуты страха, даже еле заметного его оттенка.