Текст книги "Три жизни Алексея Рыкова. Беллетризованная биография"

Автор книги: Арсений Замостьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

6. «Лучше сесть в тюрьму»

Из Москвы Рыкова снова переправили за границу – на этот раз нелегально, но оперативно и без трудностей. Скорее всего, эту операцию усердно и профессионально готовили, что подтверждает вторую версию побега. Рыкова ждал Ленин.

В глубине души Рыков давно уже считал ленинскую непримиримость недостатком, особенно для политика. Слишком уж явно охватывал Старика азарт борьбы – и нередко вчерашние ближайшие соратники становились его противниками. Разве можно обходиться без компромиссов, без дипломатии? В борьбе с «ренегатами» разных мастей Ленин, по мнению Рыкова, зашел слишком далеко, перегнул палку. Недоумение вызвал у Алексея Ивановича и теоретический труд Ленина «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии», направленный прежде всего против Богданова и его увлечения идеями австрийского мыслителя Эрнста Маха. Ленин усмотрел в этом направлении «идеалистические оттенки» и яростно с ними боролся. Рыкова вовсе не привлекал идеализм, но он считал избыточной столь напряженную борьбу с «оттенками». И, не будучи сторонником Богданова, не считал необходимым отсекать его от партии. Некоторые исследователи, начиная с неутомимого Николаевского, видели в этой деятельности Ленина исключительно борьбу за финансовые рычаги в Большевистском центре – ведь Богданов и Красин играли в нем значительную роль[36]36
  См., например: Фельштинский Ю. Г. Вожди в законе. М., 2008, с. 29–30.


[Закрыть]. Думаю, ограничивать интересы Ленина «золотым запасом» партии не стоит: в первую очередь он вел борьбу за централизацию большевистских сил. Но вел ее, по мнению многих соратников, включая Рыкова, чересчур яростно и рьяно. Да еще и поднимается в философские дебри – получается, стреляет из пушки по воробьям… Да из какой пушки!

Между прочим, схожего мнения в те дни придерживался еще один большевик, в будущем ставший весьма крупным политиком, – Коба, Иосиф Джугашвили. Из сольвычегодской ссылки он писал большевику Владимиру Бобровскому: «О заграничной „буре в стакане воды“, конечно, слышали: блоки – Ленина – Плеханова, с одной стороны, и Троцкого – Мартова – Богданова, с другой. Отношение рабочих к первому блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: „Пусть, мол, лезут на стенку, сколько их душе угодно, а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится“. Это, по-моему, к лучшему»[37]37
  Сталин И. В. Сочинения. М., 2004, т. 17, с. 18.


[Закрыть]. Рыков, гораздо больше Сталина знавший о маневрах Ленина и различных уклонистов, во многом мог бы согласиться с грузинским товарищем. Их обоих тянуло к практической работе… А Ленин слишком глубоко окунулся в партийные дрязги.

Подчас им казалось, что Ильич умеет только размежевываться, рвать связи, оставляя вокруг себя только верных сторонников. Как говорили противники – бессловесных рабов. Правда, Рыкова – ершистого, строптивого – никто не мог назвать человеком, не имеющим своего мнения.

И он сомневался – стоит ли идти до конца с этим невероятно работоспособным, быстро мыслящим, но несговорчивым человеком. Уйти? Меньшевики бы приняли «товарища Сергеева» с распростертыми объятиями, а они в те годы выглядели как более серьезная сила, чем «фракция Ульянова». Но… дело зашло уже слишком далеко, Рыкова знали как последовательного большевика, а перебегать из одного стана в другой – занятие недостойное. К тому же и подпольщики не чурались здорового политического карьеризма и «браков по расчету», а среди меньшевиков легче было затеряться. Там хватало своих «идеологов», талантливых (по крайней мере, тогда они казались таковыми!) литераторов и ораторов, да и организаторов. А в ленинской тактике Рыкова устраивало главное – ставка на партийные комитеты, на постоянную агитацию среди рабочих. Алексей Иванович знал и любил такую работу куда больше писанины… Ленин – политик, далеко не лишенный проницательности, – конечно, видел издержки своего упрямства. Видел, что может растерять даже верных сторонников и в конечном итоге разбазарить партию. В глубине души он уже был готов и к дискуссии, и к компромиссам – и будущее это покажет.

Впервые Алексей Иванович задержался в Европе надолго – вопреки своему желанию. Существование в эмиграции казалось ему бессмысленным, противным деятельной натуре вечного нелегала. Рыков писал Ленину: «Для меня лично стало совсем невыносимым болтаться без толку по Парижу и Берлину. Лучше уехать в Пинегу или сесть в тюрьму»[38]38
  Ленинский сборник, т. 18, с. 24.


[Закрыть]. Тяжелое признание, нехарактерное для Рыкова, которого все считали неисправимым оптимистом. Но и его коснулась хандра, обрушившаяся на большевиков в 1909–1910 годах, когда их дело казалось надолго проигранным. И все-таки он не впадал в апатию, действовал – то выполнял задания Ленина, то пытался играть собственную партию. Два раза ездил в Женеву, встречаться с Плехановым, который держался несколько высокомерно. Он не доверял большевикам, ждал от них подвоха и под разными предлогами не соглашался на их предложения созвать общую конференцию всех направлений РСДРП. Более успешной оказалась «польская миссия» Рыкова. В Париже он подписал соглашение с польскими социал-демократами. Вел переговоры и со «впередовцами», к которым, как известно, относился более терпимо, чем Ленин. Именно тогда меньшевики стали относиться к нему серьезно – это проявится и после 1917 года.

Словом, в предвоенные годы Рыков прошел через огонь и воду внутрипартийных споров. Немногие выдержали эти испытания, но за одного битого двух небитых дают – и «товарищ Власов» окончательно превратился в ушлого политика.

Глава 4. Первая русская революция

1. Уроки Георгия Гапона

Начался этот бурный год с Кровавого воскресенья, с массового шествия по улицам Петербурга, которое организовал Георгий Гапон. Власти жестоко расправились с этой демонстрацией. Гапоновское «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» к 1905 году стало наиболее мощной негосударственной политической силой в России. Пожалуй, ни за кем после Емельяна Пугачева с таким воодушевлением не шли массы. Для Рыкова это был урок большой политики и пропаганды. Да и не только для него, для всех революционеров.

«Никогда и никто… на моих глазах не овладевал так слушателями, как Гапон, и не на рабочей сходке, где говорить несравненно легче, а в маленькой комнате на немногочисленном совещании, произнося речь, состоящую почти только из одних угроз. У него был истинный ораторский талант, и, слушая его исполненные гнева слова, я понял, чем этот человек завоевал и подчинил себе массы», – писал один из руководителей Боевой организации эсеров Борис Савинков, не самый восторженный человек на свете. Тогда он завидовал Гапону. Завидовал ему и Рыков.

Гапоновские оценки монархической системы и всей ситуации в целом в те нервные дни резко колебались, в том числе он не исключал кровавой развязки событий: «Будут стрелять. Расстреляют идею царя! А жертвы – так и этак неизбежны! Предупредить – кто боится, не пойдет, а умирать – так умирать с музыкой!»

Вскоре после январской расправы над мирной демонстрацией Георгий Гапон написал свою первую революционную «листовку»: «Зверь-царь… так отомстим же, братья, проклятому народом царю и всему его змеиному отродью, министрам, всем грабителям несчастной русской земли. Смерть им всем!» На такой откровенный радикализм ни Рыков, ни другие большевики не решались.

Это потом, в советской традиции, за Гапоном прочно закрепилась репутация предателя, провокатора – и, в связи с этим, имя его стало нарицательным. Во время революционных событий 1905 года все воспринималось иначе. Большевики, как правило, отзывались о нем не без уважения.

В 1905-м впервые оказалось, что революционное движение охватило массы – и в пролетарских городах, и на флоте… Мощь революционных партий (разумеется, подпольных, официально их не признавали) росла как на дрожжах. Конечно, росло и сопротивление со стороны властей. К концу года в Москве шли баррикадные бои, страна раскололась, противостояние между полицией, казачеством и революционными отрядами обернулось настоящей уличной войной. А начиналось все с Гапона, который после той роковой воскресной демонстрации пал духом и упустил из своих рук инициативу…

2. Рыков на юге

Рыков от бури 1905 года не прятался, находился в самой гуще противостояния. В этот год его роль в РСДРП(б) тоже возросла. Летом 1906 года он, не боясь снова попасть за решетку, явился в бушевавшую Одессу, чтобы организовать большевистские ячейки в рабочей среде, наладить прерванные связи и транспортировку нелегальной литературы. С одесситами он сразу нашел общий язык: бурный южный темперамент и раблезианский юмор волжанина не смущали. Надо ли говорить, что Одесса была в то время для революционеров важнейшим форпостом? Крупный порт на Черном море, многонациональный, шумный, наконец, связанный с бунтами на крейсере «Очаков» и броненосце «Потемкин», которые стали символами революции. Кроме того, город Дюка Ришелье, четвертый по населению в Российской империи[39]39
  Население Одессы на 1913 год составляло 403 815 жителей. По этому показателю в Российской империи город на Черном море уступал только Санкт-Петербургу, Москве и Варшаве.


[Закрыть], славился многочисленным и активным пролетариатом. Но и полиция в 1906 году на южных рубежах империи не дремала. Возможно, почувствовав слежку, Рыков надолго не задержался на Черном море и вернулся в Москву. Там его и арестовали – что, конечно, не удивительно в условиях особо дотошной работы полиции. Наказание последовало не самое жестокое, хотя и закрывавшее ему возможности для политической деятельности, – новая ссылка в Архангельскую губернию, которая, правда, оказалась недолгой – из-за все тех же мятежных событий, которые мы привычно называем революцией.

Такова традиция. Тут впору вспомнить известное: «Мятеж не может кончиться удачей, – В противном случае его зовут иначе». Эта эпиграмма британского поэта Джона Харингтона сложена еще во времена Елизаветы I, на наш лад – в эпоху Ивана Грозного. Мятеж 1905–1906 годов удалось подавить и утихомирить – кнутом и пряником, большим кровопролитием и политическими компромиссами.

И все-таки мы вправе считать те изменения, которые последовали в России после события 1905–1906 годов, – революционными. Времена неограниченного самодержавия в России завершились. «Манифест об усовершенствовании государственного порядка», который Николай II подписал 17 октября 1905 года, стал последней вехой в его истории.

Именно тогда в России началась официальная публичная политическая жизнь – с конкуренцией партий, с шумными выступлениями в Государственной думе. Правда, радикальные движения, с которыми были связаны вожди «улицы» в 1905–1906 годах, конечно, остались нелегальными. Продолжались уличные бои… Это в 1917 году на улицах, по большому счету, не нашлось ни одного монархиста, а в 1905–1906-м «за царя-батюшку» могли и голову проломить. Не только жандармы и казаки, но и «рядовые» представители народа-богоносца. В то время они защищали свои убеждения с той же яростью, что и революционеры.

3. Дело Шмита

В Москве Рыков жил под именем фельдшера Михаила Александровича Сухорученко, затем под именем харьковского мещанина Ивана Билецкого. До поры до времени после событий 1905–1906 годов ему удавалось оставаться на свободе и действовать. В те суматошные дни он выполнял важнейшее задание партии – участвовать в получении наследства мебельного фабриканта Николая Павловича Шмита, – конечно, для нужд партии.

Шмит – русский немец, старовер, дальний родственник Саввы Морозова и сторонник социализма – был одним из самых загадочных союзников революционных партий в 1905 году. Сначала – незадолго до начала революционных событий – он стал лично снабжать Максима Горького деньгами для газеты «Новая жизнь». Потом стал передавать крупные суммы и на более радикальные цели, вплоть до закупки оружия. На собственной фабрике на Пресне он ввел девятичасовой рабочий день вместо одиннадцатичасового, повысил заработную плату, открыл амбулаторию и общеобразовательные курсы. Подпольно на той же фабрике «выпекали» бомбы, печатали листовки. Накануне уличных сражений 1905 года на мебельном производстве Шмита была подготовлена и вооружена боевая дружина. Фабрикант не только помогал рабочим отрядам деньгами и оружием, но и принимал участие в «тренировочных» стрельбах. В итоге в декабре 1905 года фабрику Шмита почти смели с лица земли артиллерией.

Когда после московских баррикадных боев 1905 года Шмита арестовали, Горький, хорошо знавший «красного фабриканта», выступил с воззванием: «Я обращаюсь к честным людям, которым противна жестокость, отвратительно насилие. Протестуйте против осуждения Николая Шмита!»[40]40
  Красное знамя. Париж, 1906, № 6.


[Закрыть] В феврале 1907-го фабрикант умер в тюремном госпитале. По одной из версий, его убили во время попытки побега, по другой – убийц подослали мстительные монархисты, по третьей, наименее вероятной, – в застенках тайно действовали большевики. Следствие объявило о самоубийстве. Похороны Шмита превратились в политическую акцию. Конная полиция разгоняла студентов и рабочих, которые намеревались превратить прощание с революционным миллионщиком в митинг протеста. На Преображенское кладбище не пустили никого, кроме близких родственников. Но венки от рабочих к его могиле приносили исправно – с патетическими надписями: «Гражданину-мученику», «Пусть ты погиб, товарищ, но не умерла идея».

Официального завещания 23-летний фабрикант не оставил, но не раз обещал все свое состояние передать ленинской партии. И ее представители вступили в нешуточную борьбу за богатое наследство. Горький сыграл в этой истории центральную роль: его свидетельство об устном завещании предпринимателя оказалось едва ли не решающим.

Для Рыкова столь деликатное поручение стало шансом поближе познакомиться с буревестником революции, которого он считал человеком феноменальным, равным Чернышевскому по влиянию на революционные умы. Итак, Горький на Капри передал устное распоряжение Шмита сестре миллионера Елизавете Павловне, а она, в Москве, донесла эту новость до большевиков – Леонида Красина и Алексея Рыкова. Меньшевики тоже предъявили свои права на наследство, но куда менее убедительные.

Любопытно, что сестры Шмита поначалу нисколько не противились этому проекту – передать львиную долю громадного наследства брата большевикам. Они тоже симпатизировали революционному движению. Рыкову первому поручили вести переговоры с семьей погибшего фабриканта. Но 1 мая 1907 года Екатерина Павловна, Николай Андриканис, Алексей Рыков и Леонид Красин были арестованы во время совещания финансовой комиссии Московского областного бюро, проходившего в квартире Андриканиса. Красина вскоре отпустили, Екатерину Павловну освободили под залог и отправили в ссылку. Андриканиса освободили по болезни и сослали сперва в Тамбовскую область, а потом и за границу. Рыков пробыл в Таганской тюрьме дольше всех. Свои полномочия в деле Шмитов он передал другому члену Большевистского центра, Виктору Таратуте.

На допросе Рыков держался, по обыкновению, лихо и напористо. Еще будучи гимназистом, он понял, что врать нужно уверенно, без тени смущения. Представителей власти – всех, без исключения – с юности считал врагами. И держался как разведчик, схваченный противником на войне, – все отрицал с непроницаемым и самоуверенным «покерным» лицом. При обыске у Андриканиса нашли около 50 нелегальных брошюр. Рыков, разумеется, оказался осторожнее, у него обнаружили только 25 рублей. И – «ничего предосудительного». Он заявил, что в квартиру Андриканиса явился по личным семейным делам – как к адвокату. И, по-видимому, заранее недурно продумал эту легенду. В известной степени Алексею Ивановичу удалось запутать следователей – и в тюрьме его держали по инерции, без четких доказательств. Просто полицейские (в том числе из донесений секретных агентов) знали, что Рыков играет заметную роль в РСДРП, – и связать его присутствие в этой компании с борьбой за наследство Шмита не составляло труда.

Чтобы легализовать наследство, возникла идея выдать замуж за проверенных партийцев двух сестер Шмита. Одна из них – Екатерина – всерьез была влюблена в Андриканиса и стала его женой не «по приказу» и не фиктивно. Вторая – Елизавета – стала фиктивной женой большевика Александра Игнатьева, а в реальности вскоре сошлась с Таратутой. В итоге Елизавета передала большевикам все свое наследство. Андриканис, судя по большинству источников, неожиданно не пожелал расставаться со всеми деньгами и акциями Шмита – и даже рискнул выйти из партии. Пришлось устраивать третейский суд с участием представителей других социалистических партий (главным образом эсеров). Это благородное собрание принудило упрямого Андриканиса отдать большевикам часть наследства Шмита, которым он на время завладел безраздельно.

Так большая часть денег пресненского фабриканта оказалась в кассе большевистской партии – больше 200 тысяч полновесных рублей. Дело это туманное, запутанное – и Рыков занимался им недолго, но цепко. Кстати, ни он, ни Горький лично ничего за свои старания не заработали. Но это предприятие повысило акции Рыкова в партии. Вскоре после участия в запутанном шмитовском деле Алексей Иванович по специальному вызову Ленина направился в Париж.

4. Встреча на Мари-Роз

Уже больше десяти лет продолжалась авантюрная жизнь подпольщика – поездки по России, наведение мостов с партийными комитетами, тюрьмы, ссылки и побеги, наконец, запоминающиеся вылазки в Европу – к соратникам-эмигрантам, на съезды и не только. Рыков жил в Берлине, когда активизировалась его переписка с «парижанином» Лениным, который интересовался переговорами с меньшевиками, а заодно доверительно рассказывал «товарищу Власову» о кознях бундовцев, выстраивал хитрые схемы. Ульянов то радовался реакции Рыкова, то тревожился, что Алексей Иванович может впасть в ренегатство, но неизменно начинал письма с дружеского «Дорогой Власов!». Рыков, бивший наотмашь «впередовцев» на заседаниях редакции «Пролетария», в Берлине стал относиться к ним терпимее, либеральнее. В Германии он много общался с меньшевиками – и не почувствовал особенных противоречий между ними и Богдановым со товарищи. В Рыкове снова проснулся примиренец. Отзовисты не выступают напрямую против большевиков – зачем же ставить на них крест? Не впадаем ли мы в инквизиторский дух? Ленин не мог согласиться с таким поворотом мысли – и в эмоциональной манере попытался «открыть глаза» молодому соратнику: «Ваша основная ошибка – что Вы верите словам и закрываете глаза на дела». Рыков писал об организационном бессилии «фракционеров», убеждал Ленина, что они безопасны. Безуспешно. Ильич нервничал и разоблачал противников со страстью – и, между прочим, приводил доводы вполне практического характера: «Впередовцы очень сильны. У них есть школа = конференция = агентура. У нас (и у ЦК) ее нет. У них есть деньги – до 80 000 руб. Что же, они отдадут их вам?? Неужели вы так наивны??»[41]41
  Ленин В. И. ПСС, т. 48, с. 20.


[Закрыть] Старик бушевал. При этом на тревоги Рыкова, боявшегося окончательного раскола партии, он отвечал резонным: «Будем сильны – все к нам потянутся». Ленин вооружал Алексея Ивановича аргументами против «впередовцев». Советовал напирать на то, что многие рабочие, которым близки радикальные идеи Богданова и Луначарского, все-таки выступают за участие партии в выборах и не поддерживают «отзовизм». Парировать этот тезис противникам было непросто.

В одном из писем к Рыкову Ленин обмолвился, что в Россию с важной миссией можно послать «жену Пятницы – она легальная». Возможно, именно тогда Алексей Иванович впервые узнал об этой женщине – Нине Семеновне Пятницкой, Ниночке. По крайней мере, позже, став супругами, Рыковы ностальгически вспоминали об этом ленинском письме.

Вопросов накопилось много. Алексей Иванович несколько запутался в обстоятельствах борьбы с разнообразными оппортунистами – и Ульянов ждал «товарища Власова» в своей парижской квартире на улице Мари-Роз, 4, на втором этаже многоквартирного дома. Бывавшая в этом доме Вера Менжинская (сестра будущего председателя ОГПУ СССР) вспоминала: «У Ильичей была маленькая квартира с коридором посередине, по обеим сторонам которого были расположены комнаты. В центре квартиры находилась кухня, где Надежда Константиновна и ее мать сами готовили, мыли и убирали посуду… Одна комната считалась общей. Ильичи в этой квартире не только сами жили и работали. Здесь устраивались собрания, иногда останавливались приезжие. В общей комнате почти не было мебели, были только кипы газет. Комната Надежды Константиновны была тоже почти совершенно без мебели – кровать, стол и стул, немного книг на этажерке»[42]42
  «Неделя», 1964, № 4, с. 6.


[Закрыть]. Там и располагался парижский штаб большевиков.

^{Надежда Крупская. 1898 год [РГАСПИ. Ф. 395. Оп. 2. Д. 13а]}

Мари-Роз – улочка, по парижским меркам, тихая, полупустая. Отсюда Ильичи любили ходить на окраину Парижа, в рабочие предместья. По воспоминаниям Крупской, Ульянов любил «ходить в театр на окраины города, наблюдать рабочую толпу. Помню, мы ходили раз смотреть пьесу, описывающую истязания штрафных солдат в Марокко». Конечно, воспоминания жены вождя заведомо идилличны, но бесспорно, что Ленин, ведя в основном кабинетный образ жизни, нуждался в объективных знаниях о мире и, прежде всего, о пролетариате, о котором часто писал. Вот он и приглядывался к французским рабочим, отвлекаясь от публицистических занятий.

На улице Мари-Роз Ленин прожил дольше, чем где-либо в эмиграции. И Рыкову, вечному скитальцу по чужим углам, там сразу понравилось. Хотя начался его визит с анекдотического казуса.

Большевик Осип Аронович Пятницкий с женой Ниной Семеновной Маршак жили в то лето с Ильичами. В июне 1911 года в Париже стояла утомительная жара – и Рыков, запыхавшись, насилу нашел улицу Мари-Роз и позвонил в условленную квартиру. Выглядел он несколько театрально. Аккуратно постриженная бородка казалась наклеенной: у нее появился иной оттенок, чем у рыковской шевелюры и усов. Ленин увлеченно сражался с Пятницким в шахматы, дверь открыла Нина Семеновна – дама, привыкшая к осторожности, к постоянной конспирации. «Товарищ Власов» с его странной бороденкой показался ей крайне подозрительным – вылитый шпик! Ленин, с улыбкой встретивший Рыкова, по глазам Нины все понял и расхохотался, а потом весь вечер смеялся над ее подозрительностью.

Рыков не отставал. Тоже играл с Лениным и с Пятницким в шахматы и, может быть, впервые узнал, что такое дружеское расположение Старика. Подружился он и с Ниной Семеновной. Именно подружился – об их будущем романе и женитьбе он в те часы и не думал, оглоушенный парижскими впечатлениями.

Обстановка в парижском доме Ильичей установилась насмешливая, ироническая – и Рыкову это, разумеется, нравилось. Наверное, иначе в эмиграции, в далеком изгнании, трудно было бы сохранить самообладание и веру в свое дело. Квартира мало напоминала революционный штаб. Подшучивал над соратниками Ульянов. Умело острил Пятницкий. Не отставали от мужчин и дамы – как заметил Рыков, достаточно смешливые. «Товарищ Власов» легко подстроился к этому стилю общения. О России, о своих мытарствах он рассказывал в комическом ключе. Излюбленная тема разговоров за чашкой чаю – аресты, ссылки, все, что связано с жандармами и слежкой. Ведь на этой почве у всех революционеров возникали байки, смешные случаи, которыми они любили перебрасываться. Не все же рассуждать о марксизме да о замысловатых партийных делах? И все-таки Рыкова, конечно, расспрашивали о России. Он делился со старыми и новыми товарищами и скепсисом, и надеждами. Оптимистические нотки были связаны с тем, что после столыпинского разгрома революционное движение в России все-таки не погибло. Стало тише, но подспудно проявлялись новые волны будущей бури. Развивалась промышленность, приумножался пролетариат – правда, не так быстро, как хотелось бы большевикам и их заклятым врагам – купцам-промышленникам. На всех неблагонадежных полиции не хватало. Черносотенцев – тоже. Так что марксистов за время отсутствия товарища Ульянова в России меньше не стало. А грусть вызывало у Рыкова другое явление: многие соратники, на которых он надеялся, уходили в частную жизнь, начинали служить, работать, а для революции становились потерянными людьми. Судьба профессионального революционера привлекала немногих – серьезного материального достатка она не давала, блестящих перспектив вроде бы тоже. Слава? Вот уж ее у вечных конспираторов точно не было. Разве что уважение среди себе подобных, в своем «ордене меченосцев», в то время больше напоминавшем небольшую секту. Внутри этой замкнутой, отгородившейся от официальной России системы практиковалась взаимовыручка, дружба. Они не случайно называли себя товарищами – вопреки повсеместным и общепринятым «дамам и господам». Именно поэтому в подпольной среде так жестко относились к провокаторам, тайно сотрудничавшим с охранкой. Их разоблачение и устранение поддерживали даже самые мягкие натуры. Как сказано совсем по другому поводу, в более поздней песне про более раннее время, «Поднявший меч на наш союз достоин будет худшей кары».

Из Парижа он отправил письмо Фаине – письмо зашифрованное, подписанное женским именем: «Жива, здорова, живу в Париже. По музеям еще не бегала, даже не переходила через Сену на Большие бульвары. Попала сразу к друзьям и знакомым и бегаю по русским вечеринкам. Крепко тебя целую и жму руку». Аля, Алексей – мудреной конспирацией Рыков себя не утруждал. А друзья и знакомые – это, конечно, жители квартирки на улице Мари-Роз.

В конце мая в Париже открылось совещание членов ЦК РСДРП, которое началось с обсуждения «рыковского вопроса». Дело в том, что меньшевик Борис Горев попытался отстранить Рыкова от пленума: мол, в настоящее время он не работает ни в одной партийной организации. Ленин потребовал специальной резолюцией подтвердить «бесспорные права» Рыкова на участие в совещании ЦК с решающим голосом. На совещании было решено готовиться к выборам в IV Государственную думу. Кроме того, члены ЦК приняли резолюцию о созыве партийной конференции в течение четырех месяцев. Для координации издательской работы, распространения литературы и связи зарубежных партийных центров с российскими комитетами члены ЦК избрали Заграничную техническую (позже ее называли организационной) комиссию из пяти человек, секретарем которой до возвращения в Россию стал Рыков.

Но деятельность, которую развернул Алексей Иванович вскоре после этого, Ленина не устраивала. Он ездил в Женеву, снова вел переговоры с Плехановым, пытаясь предотвратить окончательный раскол партии. Предложил создать Русскую организационную комиссию для подготовки нового форума, который мог бы стать по-настоящему объединительным. Некоторые партийные комитеты России поддержали эту идею. «После этого, поссорившись с Лениным, я поехал в Россию сам устраивать проектированный центр», – вспоминал Рыков.