Текст книги "Три жизни Алексея Рыкова. Беллетризованная биография"

Автор книги: Арсений Замостьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

А Ленин считал, что нужно использовать ситуацию, закусив удила. К тому же он знал, что к победителям обязательно присоединяется «политическое болото», включая исключительно полезных специалистов высокого класса – управленцев, инженеров. Старик не сомневался: успех рано или поздно притянет всех, кто нужен. И горе тому, кто связал судьбу с проигравшими. Главное – оставаться на гребне побед, любой ценой. И он почти угадал. Хотя, возможно, осенью 1917 года, наблюдая за пестрыми последствиями Февральской революции, и он не мог предвидеть масштабов Гражданской войны и «русской Вандеи», в которую превратился казачий Юг. За монархию весной 1917 года не поднялся сражаться никто – из миллионов вооруженных людей. Но попытка большевиков отнять у тысяч самых влиятельных людей России собственность вызвала сопротивление, сформировала круг меценатов будущих белых армий…

Рыков не успевал за быстротой маневров, которые предпринимали Ленин и присоединившийся к большевикам Троцкий. Алексей Иванович не готов был объявлять Советы контрреволюционными – даже если ленинской партии в этих органах все еще было далеко до большинства. По сути, Рыков в 1917 году не отрицал парламентскую борьбу, соревнование партий. И считал бы удачей, если бы к новому году большевики заняли в этом соревновании второе-третье место. А главной задачей считал борьбу с кадетами, октябристами и близкими к ним беспартийными сторонниками (и практиками!) буржуазного развития. Для Ленина все это было отчасти пройденным этапом, он уже с головой ушел во «внутривидовую» борьбу социалистов.

^{Иосиф Сталин. Начало 1920-х годов [РГАСПИ. Ф. 56. Оп. 1. Д. 58. Л. 97]}

6. Съезд без вождя

С 26 июля (8 августа) по 3 (16) августа 1917 года в Петрограде (сперва в Выборгском, затем в Нарвском районе) бурлил VI съезд Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков). На нем присутствовали 267 делегатов, они представляли 240 тысяч членов растущей партии.

Съезд проходил полулегально, большевики тогда подвергались репрессиям. Ленин и Зиновьев в то время скрывались в знаменитом шалаше «у финских берегов». И для Троцкого, и для Рыкова этот съезд стал рубежным. Хотя Лев Давыдович присутствовал на нем тоже условно. Два Льва – Троцкий и Каменев – томились под арестом, но их кандидатуры съезд горячо обсуждал. Руководили съездом Яков Свердлов и Иосиф Сталин – недавние напарники по дальней ссылке, не слишком друг другу симпатизировавшие. Партия расширялась, но собираться большевикам пришлось, соблюдая осторожность, хотя и в столице, на Выборгской стороне, в просторном доме Сампсониевского братства (в наше время там располагается дом молодежи «Форпост»).

^{Вячеслав Молотов. Начало 1920-х годов [РГАСПИ. Ф. 421. Оп. 1. Д. 546]}

На многолюдном собрании, конечно, встал вопрос о грядущей, назревавшей социалистической революции в России. Многие тогда (да и в последующем) тесно увязывали его с обстоятельствами мирового революционного процесса.

Рыкову на съезде доверили далеко не первую, но все-таки важную роль, более заметную, чем на прежнем партийном форуме, – работать в комиссии по подготовке резолюции о текущем политическом положении. На сей раз он одобрил курс на подготовку вооруженного восстания. Хотя не думал, что большевикам следует решаться на него в одиночку, без договоренности с другими социалистическими партиями.

Самую радикальную позицию занял молодой (ему еще не было тридцати) Николай Бухарин, рассуждавший о необходимости разжигать революционную войну, которая из России переместится в Европу. Скорее всего, Рыков в то время тоже все ближе склонялся к такой точке зрения, хотя с оговорками. Более опытный политик, он держал в голове больше возможных вариантов развития событий.

С другой стороны, высоко оценивал готовность России к социалистической революции Сталин – проявивший себя в те дни действительно как «верный ученик Ильича», как его уши, глаза и голос: «Поскольку рабочие вмешиваются активно в процесс организации контроля, обмена, постольку у нас ставится практически вопрос о социалистической революции»[53]53
  Сталин И. В. Сочинения, т. 18. Тверь, 2005, с. 12.


[Закрыть].

Сталин категорически возражал против поправки в резолюцию съезда, которую хотел внести Евгений Преображенский. Последний предлагал указать на то, что «напряжение сил» в борьбе за государственную власть уместно «при наличии пролетарской революции на Западе». Уверенно оседлавший революционную риторику Сталин убедительно бушевал: «Я против такой резолюции. Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму». Согласно это точке зрения, «база нашей революции шире, чем в Западной Европе». Более того, «надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего». В итоге съезд провозгласил необходимость вооруженного восстания для завоевания власти пролетариатом и беднейшим крестьянством.

На съезде развернулась и дискуссия о будущем Советов. Начало ей положил Ленин, направивший участникам июньского тайного совещания высших партийных функционеров свои тезисы. И если в тезисах апрельских он предлагал партии лозунг «Вся власть – Советам!», то тезисы июньские содержали нечто противоположное. Ленин испытывал глубокое разочарование в Советах, которые не просто отказались быть альтернативой Временному правительству, но и оказались его опорой. Так, после июльских событий ЦИК Советов признал «неограниченную власть» и «неограниченные полномочия» Временного правительства. И теперь, по мнению Владимира Ильича, Советы следовало рассматривать как «фиговый листок контрреволюции». Григорий (Серго) Орджоникидзе вспоминал, что в этот период Ленин возлагал свои надежды на фабрично-заводские комитеты.

Тезисы Ленина вызвали бурные споры участников конференции. За них решительно высказались Яков Свердлов и Вячеслав Молотов, против – Виктор Ногин, Моисей Володарский и – да, да! – Алексей Рыков. После несколько ленивой полемики (собравшиеся не cочли этот вопрос остро актуальным!) ленинские тезисы были отвергнуты большинством голосов – 9 из 15.

Почти повторилась ситуация со знаменитыми «Апрельскими тезисами», которые поначалу встретили неприятие большинства. Теперь же вождь поверг это большинство в недоумение идеями «антисоветскими». Рыков считал, что кардинальная смена официальной большевистской точки зрения на Советы ударит по авторитету партии. Отказываться от такого важного инструмента, как Советы, не стоило. Иначе партия со временем окажется в двусмысленном положении: наладится работа в Советах, понадобится этот орган – и придется снова пересматривать свою программу. Рабочие этого не поймут… Эсеры непременно используют это шараханье в своей пропаганде. Ожесточенного спора не получилось: Ленин на съезде, как известно, попросту отсутствовал. С Алексеем Ивановичем на этот раз согласилось большинство.

И все-таки Рыков к концу лета 1917 года в значительной степени примирился с правотой Ленина. Через силу, но примирился. Поверил, что можно перешагнуть через буржуазность Временного правительства, через их зависимость от Лондона и Парижа – и начать строить социализм, о котором они двадцать лет толковали. Для этого приходится быть агрессивнее, прямолинейнее. И ведь такая программа работает: число сторонников партии росло быстрее, чем старые большевики могли мечтать. И люди примыкали к ним именно из-за радикализма по военному и земельному вопросам.

Этот съезд очень скоро забылся, но именно после него фамилия Рыкова снова часто звучала в разговорах партийцев. За Москву в революционной борьбе в то время отвечали как раз два «еретика» – Рыков и Ногин.

Съезд избрал ЦК, в который вошли и многие отсутствовавшие на форуме товарищи, начиная с Ленина, набравшего наибольшее количество голосов. Рыков после перерыва снова вошел в состав ЦК, заняв высокое восьмое место по голосам товарищей. Еще важнее другое: в руководящий орган большевиков избрали и Троцкого – причем по количеству голосов он уступил только Ленину и Зиновьеву. Очевидно, что большевики приветствовали появление в своих рядах столь сильного оратора и организатора. Словом, межрайонцы окончательно слились с большевиками – и это можно было трактовать как заметную победу Ленина. В ЦК вошел 21 человек, еще десятерых избрали кандидатами.

7. Московские бои

Рыков тем временем стал завсегдатаем московских митингов. В этом он видел свою обязанность. Только личный пример мог организовать новых большевиков на такую же «общественную работу». Тем более что противники выдвинули железобетонный аргумент против Ленина, а заодно и против всей партии, объединившей самых решительных левых радикалов. Аргумент, к которому иногда прибегают и в наше время, в том числе в социальных сетях, которые заменили «гайд-парки» под открытым небом. В упрощенном, уличном варианте он звучал так: «Ленин – немецкий шпион». Шпионов не любят даже в бурные революционные годы. И даже учитывая кризис черносотенного движения, со шпионами и их пособниками в годы войны тысячи людей готовы были расправиться без сожаления.

Предыстория этой версии такова. Весной из немецкого плена вернулся бывший прапорщик 16-го Сибирского полка Дмитрий Ермоленко. В контрразведке он дал показания, что был завербован немецкой разведкой «для ведения агитации в пользу скорейшего заключения сепаратного мира с Германией». Кроме того, он сообщил, что «офицеры германского генерального штаба Шидицкий и Люберс ему сообщили, что такого же рода агитацию ведут в России агенты германского генерального штаба – председатель секции „Союза освобождения Украины“ А. Скоропись-Иолтуховский и Ленин. Ленину поручено всеми силами стремиться к подорванию доверия русского народу к Временному правительству»[54]54
  Антонов-Овсеенко А. А. Содержательные составляющие антибольшевистской газетной кампании в июле-августе 1917 г.// Вестник ТвГУ, серия «Филология», 2013, выпуск 1, с. 153.


[Закрыть]. Россказни прапорщика – зыбкий фундамент, но на нем противники большевиков постарались закрепить массивную постройку.

5 июля 1917 года в газете «Живое слово» вышел хлесткий материал Григория Алексинского под немудреным названием «Ленин, Ганецкий и К° – шпионы». Судьба журналиста показательна: в 1905–1908 годах он примыкал к большевикам, не раз общался и с Лениным, и с Рыковым. А в 1917-м не было у ленинцев более последовательного противника, чем Алексинский. А статья в те годы бодро «пошла в народ», в фольклор. Кажется, именно тогда слово «шпион» стало в России общеупотребительным. Пришлось бороться с этой идеей не только публицистическими методами. Рыков осознавал, что более важной задачи в партийной борьбе не существует. Каждое появление большевиков на митингах и демонстрациях сопровождалось обвинениями в работе на немцев.

Вот уж чего не ожидал Рыков, так это новых уличных боев – в духе 1905 года. После освобождения из Нарыма он считал, что страна стала лояльной по отношению к заслуженным социалистам… Но политика партии и политика Временного правительства схлестнулись в острой схватке за будущее революции. Рыков верил, что, в отличие от царского времени, компромисс все-таки возможен, и считал, что ответственность за обострение ситуации лежит не в последнюю очередь на Ленине, на его радикализме. Но от боев профессиональный революционер не уклонялся – «сражался» не без куража.

Такие политические потасовки в те дни случались во всех крупных индустриальных городах России. Но в Москве и Петрограде все происходило интенсивнее и жестче. К тому же в этих городах было с кем сражаться… Бывшие (и не только бывшие) офицеры, осколки монархических движений, уволенные полицейские составили консервативное крыло «улицы» – впрочем, совершенно растерянное после Февраля. Вмешивались в политические турниры и представители «правящих партий» – правых эсеров, октябристов, кадетов. Для них большевики, анархисты и постепенно проявлявшие себя левые эсеры представлялись опасной разрушительной силой, в борьбе с которой все средства хороши. Частенько неугодных ораторов стаскивали с трибуны – и начиналась драка. Случалось такое с Рыковым – и не один раз.

Блистательным оратором Алексей Иванович по-прежнему не считался, но общаться с народом в собственной манере научился давно. Однажды на Тверской его выступление едва не закончилось побоищем. Он критиковал буржуазное правительство, говорил о повороте к социализму. Возможно, коснулся и военного вопроса, окрестив подготовку очередного наступления бессмысленной – он считал именно так. И что же? Во время его выступления поднялся дикий крик «чистой публики». Противники, наслушавшиеся рассказов про «пломбированный вагон» и работу Ленина на Германию, сначала попытались зашикать Рыкова, а потом перешли к агрессивным оскорблениям. От крика на мгновение у Алексея Ивановича заложило уши. Никаких телохранителей у Рыкова в тот день не было. Очевидно, такого агрессивного приема он не предполагал.

«Сторонники „демократии“ и „свободы слова“ накинулись на одинокого Алексея Ивановича, схватили его за горло и принялись душить. Алексей Иванович потерял сознание, и лишь благодаря двум-трем рабочим, которые, случайно проходя мимо этого митинга, увидели своего товарища, которого избивала буржуазная сволочь и интеллигентское отребье Москвы, кинулись на защиту Алексея Ивановича, он был вырван из рук разъяренных палачей»[55]55
  Ломов Г. И. Алексей Иванович Рыков. М., 1924, с. 19.


[Закрыть]. Так рассказал об этом эпизоде Ломов – человек простодушный и любивший острые формулировки. Правда, Георгий Ипполитович опубликовал эти мемуары в своей брошюре о Рыкове, когда тот был председателем Совнаркома. Его – преемника Ленина – прославляли, как могли. И все-таки достоверность этого эпизода сомнений не вызывает. Такие сцены на столичных улицах в 1917 году случались каждодневно. Правда, далеко не всегда в политических боях без правил принимали участие видные партийцы.

Удивить Рыкова трехпалым свистом или мордобоем было непросто: эту азбуку он изучил еще в Саратове, да и в ссылках повидал всякое. И вот снова – синяки, разбитые очки. Снова тело ноет как после боксерского поединка. Спортом Рыков, в отличие от Ленина, не интересовался, но в уличных «соревнованиях» участие принимал не раз. Почти как в царские времена, он снова столкнулся с уличным мордобоем. Хотя – почему «почти»? Рыков постарел, а били его на этот раз не менее жестоко, чем когда-то в Саратове или в Самаре. Но после этого случая ответственных партийных товарищей на митингах защищали специально подобранные рабочие или солдаты. А как иначе? У Рыкова не было ни времени, ни желания лечиться, проводить время в госпиталях. Ушибы, переломы – кто их разберет? С иронией тогдашние большевики пересказывали легенды о британских профессиональных боксерах, которые дерутся чуть ли не «до последней крови», да с каким умением! Со смехом сравнивали свои скудные бицепсы с фигурами атлетов, которые в те годы любили изображать на открытках. Они еще были сравнительно молоды и жизнелюбивы – и постоянно перемежали принципиальные споры юмористическими «подначками». Да, это была война. После таких эксцессов видные партийцы, по решению партии, обзавелись боевиками, чтобы активно, но почти безопасно участвовать в уличной политической жизни.

Заметно, что после этого Рыков стал действовать несколько радикальнее, что принято рассматривать как проявление партийной дисциплины. Но, возможно, на него повлияла и политика Временного правительства, которая упиралась в продолжение войны. С этим Рыков смиряться не собирался. К тому же летом он увидел, что Керенский, лавируя между радикалами, постепенно возрождает всевластие жандармов. Рыков не мог согласиться, что пришло время для «порядка» на улицах. Революция продолжалась, а новый кандидат в диктаторы пытался ее придушить. Рыков явно оказался по другую сторону баррикад и сжег мосты – сначала мысленно, а потом и на деле. Хотя арестам его не подвергали, о чем, возможно, впоследствии сожалели… Не занимая громких официальных партийных должностей, он постепенно стал неформальным лидером московской партийной организации, хотя постоянно бывал и в Петрограде.

27 июля 1917 года Александр Керенский подал идею провести в Москве Государственное совещание – форум, который символизировал бы единство разных политических сил России ради сохранения государства, ради сохранения армии. Лидер Временного правительства явно готовил свой триумф. На подготовку хватило двух недель. Рыков получил ответственное партийное задание: максимально скомпрометировать эту акцию. И несмотря на активное противоборство правых эсеров, меньшевиков и подконтрольного Керенскому государственного аппарата, удалось ему многое.

Вроде бы совещание в Большом театре прошло с размахом, с помпой. В собрании участвовало около 2500 представителей самых разных политических флангов. 488 депутатов Государственной думы всех созывов, 129 представителей от Советов крестьянских депутатов, 100 делегатов от Советов рабочих и солдатских депутатов, 147 – от городских дум, 117 – от армии и флота, 313 – от кооперативов, 150 – от торгово-промышленных кругов и банков, 176 – от профсоюзов, 118 – от земств, 83 – от интеллигенции, 58 – от национальных организаций. Заседали и обменивались красивыми речами четыре дня – с 12 по 15 августа. Выступали министры и генералы, думские и советские ораторы. Казалось, вся Россия приветствует Керенского. Именно – казалось!

Большевики собирались выступить на совещании со своей весьма резкой декларацией, в которой сам этот представительный форум объявлялся контрреволюционным. После этого они намеревались демонстративно покинуть зал Большого театра. Рыков вместе с товарищами несколько недель занимался подготовкой этого эффектного демарша, который, впрочем, не состоялся. Руководители ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов – эсеры и меньшевики – постарались не допустить большевистскую делегацию до совещания. Большевики на совещание все-таки прорвались – но не внушительной группой, а в делегациях профсоюзов, кооперативов… Зачитать декларацию им не удалось, но они демонстративно передали ее в президиум. И хотя на этом форуме торжествовали правые, добиться определенного резонанса большевикам удалось.

А у Керенского триумфа не получилось. Он говорил о примирении и объединении страны, но никаких фундаментальных документов совещание не приняло, а главнокомандующего генерала Лавра Корнилова в Большом театре и вокруг него встречали как героя. В нем уже всё яснее видели кандидата в долгожданные русские Бонапарты – и многих это устраивало. Но не Керенского и не большевиков.

Однако главное, как считал Рыков, состояло в другом. Большевикам удалось ответить на созыв «контрреволюционного» совещания грандиозной забастовкой. Только в Москве, стараниями большевиков, на работу не вышли более 400 тысяч пролетариев. К тому же к стачке присоединились рабочие пригородов, близлежащих поселков и подмосковных станций железных дорог. И даже предприятия далеких от Белокаменной губернских городов. Многим запомнилась массовая забастовка на станции Черусти во Владимирской губернии. Это был убедительный ответ Временному правительству: большевики продемонстрировали, что не считаться с ними невозможно. «Стачка в Москве 12 августа доказала, что активный пролетариат за большевиками», – писал Ленин. Эта массовая забастовка вопреки стараниям Керенского, безусловно, повысила авторитет Рыкова в партии накануне решительных действий. За несколько дней многое поменялось. Теперь Керенский побаивался и Корнилова, и большевиков. Надеялся столкнуть их лбами, надеялся найти опору против обоих – в Учредительном собрании, которое он стремился возглавить.

8. Крах генерала Корнилова

Во Временном правительстве состояли сплошь люди весьма образованные, и они хорошо знали слова Никколо Макиавелли из трактата «Государь», адресованного Лоренцо Медичи Великолепному – одному из главных тузов Флорентийской республики: «Каждый государь желал бы прослыть милосердным, а не жестоким, однако следует остерегаться злоупотребить милосердием». Эти строки – кто в переводах, кто в оригинале – внимательно читали все политики того времени.

Нечто похожее несколько позже изрек и Владимир Ленин, давший трезвый анализ ситуации 1917 года: «В каком-нибудь феврале или марте, всего полгода тому назад, у нас армии не было. Армия не могла воевать. Армия, пережившая четырехлетнюю империалистическую войну, когда она не знала, за что воюет, и смутно чувствовала, что воюет за чужие интересы, – эта армия побежала, и никакие силы в мире не могли ее удержать. Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться»[56]56
  Ленин В. И. ПСС, т. 37, с. 122.


[Закрыть]. Керенский – человек кипучей энергии – тоже это прекрасно понимал, но не проявил способностей выстроить систему, которая бы защитила его собственную революцию. Попытки были, а системы не возникло.

Выступление Корнилова, к славе которого Керенский ревновал уже не первый месяц, невольно помогло большевикам еще прочнее мобилизоваться. Александр Блок, поэт, признававшийся, что не разбирается в политике, но, как медиум, старавшийся прислушаться к ее музыке, писал в те дни: «Корнилов есть символ; на знамени его написано: „Продовольствие, частная собственность, конституция не без надежды на монархию, ежовые рукавицы“». «Не без надежды на монархию» – это сказано точно. Корнилов никогда напрямую не говорил о необходимости реставрации самодержавия или обустройства конституционной монархии. Все будет решено только после наведения порядка и завершения войны. Но те, кто испытывал ностальгию по монархии, по прежним порядкам, именно в Корнилове видели действенного лидера. Нет, не будущего царя – это уж совсем не сочеталось с русскими традициями. Но – нового Дмитрия Пожарского, который крепкой рукой прекратит смуту, поможет России избежать военной катастрофы и, быть может, поспособствует избранию нового самодержца. Подобно Пожарскому, Корнилов должен был спасти монархию – и скромно отойти в сторону. Рассматривался, конечно, и другой вариант. Монархии симпатизировали немногие, популярные «кандидаты на престол» не просматривались – и Корнилов на волне побед (которых пока еще не было!) мог бы стать русским Бонапартом. Диктатором, а быть может, и избранным главой государства – наподобие французских или американских президентов. Тогда многие в окружении Корнилова невольно вспоминали и американского «супергероя», генерала Джорджа Вашингтона, и целую череду французских политиков, ставших лидерами державы, не снимая генеральских мундиров. Никакого уважения к Керенскому Корнилов (как и большинство генералов) не испытывал – и перешел в открытую, радикальную оппозицию к Временному правительству. Казалось, что в военное время полномочий и авторитета главнокомандующего хватит для того, чтобы сосредоточить в одних руках и военную, и политическую власть. Правда, большевики с самого начала относились к возможностям Корнилова скептически, оценивая его потуги как еще один шанс для более активной агитации в армии. Они сумели наилучшим образом использовать его выступление в своих интересах. В данном случае Рыков был солидарен с Лениным и Троцким – и вовсю действовал против «корниловщины».

После Московского совещания Корнилов (с помощью Бориса Савинкова) попытался объявить в столице военное положение. Позже эту ситуацию все ее участники описывали противоречиво. Какое-то время Керенский, судя по всему, соглашался с предложениями Корнилова, потом понял, что усиление генерала может стать финалом его политической карьеры, – и объявил Корнилова мятежником. Провокационную, противоречивую роль сыграл тогда и Савинков – управляющий Военного министерства, ставший в дни выступления Корнилова военным губернатором Петрограда и исполняющим обязанности командующего войсками Петроградского военного округа, а по сути – еще одним кандидатом в диктаторы. Керенский послал Корнилову телеграмму с приказом сдать полномочия Верховного главнокомандующего генералу Александру Лукомскому. Ни Корнилов, ни Лукомский подчиняться военному министру не стали.

Позже ошибку Корнилова один за другим повторят все генералы, которых принято называть белыми. Все они недооценили сложность политической борьбы, сложность работы с обществом – с горожанами, с солдатами, с партийцами, которые составляли статистически ничтожную, но влиятельную часть населения.

«Я ему революции не отдам» – этот резкий, ставший достоянием народной молвы ответ Керенского радикально изменил политическую ситуацию в России. 28 августа после экстренного заседания правительства был принят указ Правительствующему сенату: «Верховный главнокомандующий генерал от инфантерии Лавр Корнилов отчисляется от должности Верховного главнокомандующего с преданием суду за мятеж». Уже на следующий день начала свою работу созданная Чрезвычайная следственная комиссия под руководством главного военно-морского прокурора Иосифа Шабловского. Корнилов отвечал, боролся. В его «Воззвании к казакам» говорилось: «Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, клянусь довести народ, путем победы над врагом, до Учредительного собрания». Временное правительство он обвинял «в нерешительности действия, в неумении, неспособности управлять, в допущении немцев к полному хозяйничанью внутри нашей страны»[57]57
  Хрестоматия по отечественной истории (1914–1945 гг.). М., 1996, с. 88–89.


[Закрыть]. С гимназической юности Рыков терпеть не мог такую риторику. Ему она казалась мертвой, лицемерной, тупиковой.

К Петрограду следовал конный корпус генерала Александра Крымова. Керенский сначала одобрял этот рейд, потом приказал остановить его. Он даже был вынужден прибегнуть к помощи большевиков… Эта партия уже показала себя действенной силой – и, возможно, кандидат в диктаторы все еще искал пути сотрудничества с ними, разумеется, осознавая всю опасность такой политики. Он умел рисковать – даже с перебором. На предприятиях формировались отряды Красной гвардии – их инструктировали солдаты-фронтовики. Рыков активно занимался организацией рабочих отрядов, доставал и брал «на карандаш» вооружение. В те дни оружие красногвардейцам безотказно выдавали воинские склады: как-никак эти товарищи шли на святое дело, защищать революцию – Февральскую, между прочим. На подступах к столице рыли окопы. Днем 28-го, по просьбе Керенского, охрану Зимнего дворца взяли на себя матросы крейсера «Аврора». Любопытно, что, когда ЦИК попросил Кронштадт и Выборг прислать надежные воинские части, потребовалось подтверждение просьбы со стороны большевистского ЦК. И 29-го войска, готовые встретить корниловцев, стали прибывать в Питер.

К удовлетворению и ужасу Керенского, большевистские агитаторы выполнили задачу с перехлестом: корпус Крымова до столицы не добрался – его «распропагандировали». И секрет тогдашних успехов большевиков – прежде всего в партийной дисциплине. Другие объяснения просто несостоятельны. Потому и такие несговорчивые товарищи, как Рыков и Ногин, в конечном счете подчинялись, стараясь идти в ногу с большинством, – после самых громких дебатов. И, наблюдая за жизнью других партий, они могли убедиться, что иерархия помогает большевикам усилиться. Но у строгой дисциплины в политике есть и обратная сторона, весьма опасная для революционеров во все времена, – перспектива диктатуры. Сам генерал Крымов после беседы с Керенским застрелился – а возможно, был убит. Этот выстрел поставил точку в той истории, которую называли Корниловским мятежом.

Действия большевиков в те дни так и остались агитационными: сражения с корниловцами не состоялись. Но они приобрели опыт, который помог в первые послеоктябрьские дни так же легко «отбиться» от красновцев. И разоружить красногвардейцев после Корниловского мятежа пытались, но не сумели. Время показало, что в интересах Керенского все-таки следовало искать компромисса с Корниловым и Савинковым, хотя и эта задача не из простых. Не стоит упрекать Керенского в политической слабости и слепоте, как и в бездумной обидчивости. Когда правительство теряет армию, когда у армии появляется опытный и жесткий вождь-оппозиционер – это смертельно для политической системы. В особенности – в дни войны. Несмотря на то что «вернуть дисциплину» в войсках Корнилову хронически не удавалось – и по уровню кругозора он все еще во многом оставался дивизионным генералом. По сути, молниеносно выросший в национального героя Корнилов был сыном революции в еще большей степени, чем Рыков, который заслужил свою репутацию и положение среди социалистов в течение десятилетий. В такой ситуации было естественным, что он внутренне поддерживал борьбу с нарождавшейся «революционной» «февралистской» политической и военной элитой. Они – как самозванцы – нахально заняли места «политкаторжан» – таких, как Рыков. А ему после возвращения приходилось, скитаясь по углам, восстанавливать свой авторитет в партии и в массах, без малейшей поддержки и без того ослабевшего государства.