Текст книги "Спасти Вождя! Майор Пронин против шпионов и диверсантов"

Автор книги: Арсений Замостьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Опасный собеседник

– Нет, Иван, рисковать жизнью товарища Сталина я не позволю! Никаких контактов с Бронсоном. Это же диверсант, убийца! Снюхался с белогвардейским подпольем, с боевиками. Дать ему пинка – и вся недолга.

– Я бы и сам не позволил, но это не зависит ни от меня, ни от вас... Приказывать товарищу Сталину не вправе никто. Рисковать или не рисковать – он решит сам.

Ковров вытер пот со лба клетчатым платком.

– Я передам свое мнение товарищу Берия. Срочно! Их всех нужно арестовать.

– Арестовать Бронсона мы не можем.

– Выслать его из страны к чертовой бабушке! Да я бы его своими руками придушил.

– Вот это можно устроить. И я готов к вам присоединиться в этом благом деле. Но нам ведь нужно выявить всю группу... Бронсон должен привести нас к боевикам. Вот, скажем, тот, который перед Соколовым называет себя Ревишвили. Настоящую его фамилию я не установил. Впрочем, может быть, он и впрямь носит гордую фамилию Ревишвили. Где его искать? А обезвредить его необходимо, он опасен.

– Еще бы! Сегодня же его надо арестовать. Промедление в таких делах – это, знаешь ли, хуже вредительства. Если бы мы медлили да раздумывали – до сих пор бы в Зимнем Керенский сидел, а не Пиотровский. – Ковров загоготал своей шутке.

– Что касается убийства Селихова, – сухо продолжал Пронин. – Обращаю ваше внимание, что бандиты собирались орудовать на Моховой. А убийство произошло в Ленинской библиотеке. Совпадения в нашей работе бывают редко. Рискну предположить, что Селихов стал невольным свидетелем подготовительных работ. Может быть, познакомился с тем самым дворником. И, вероятно, принялся их шантажировать или просто решил прийти к нам.

– А как же зарубежные связи Селихова? Мы ж его в шпионы записали.

– В шпионы вы его записали бездоказательно. Хотя и это нельзя исключать. Возможно, он лично знал боевиков из группы Ревишвили и того же дворника. Но потерял их доверие. Может быть, догадался, что речь идет о покушении на товарища Сталина. Они это не афишируют. Боятся, что в нашей стране даже у антисоветчиков на товарища Сталина рука не поднимется.

– Согласен. Бронсон обманом их втягивает в покушение на товарища Сталина. А Селихов – начитанный парень – мог догадаться о сути предприятия. И тогда Бронсон приговорил его к смерти. А уж найти исполнителя на такое дело для них пара пустяков.

– Такого исполнителя, который не будет задавать вопросы. А просто пойдет в библиотеку – и пристукнет парня кастетом.

Ковров жадно хлебнул воды прямо из горлышка графина.

– И что ты предлагаешь? Выжидать?

– Мы должны, во-первых, исключить малейшую возможность покушения на товарища Сталина.

– Правильно! – крикнул Ковров.

– И во-вторых, – спровоцировать Бронсона на террористический акт. Да так, чтобы ему пришлось мобилизовать как можно больше боевиков.

– Вот тогда всех и захватим. Да, это дело. Это дело. Но как совместить эти два пункта?.. Вопросец. Эх, Пронин, любишь ты сложные схемы... Вот с Нечипоренко проще. Нашел врага – арестовал.

– Мы должны поймать тех, кто глубже плавает. Выдворить из страны Бронсона и арестовать Прокопия с его долговязым другом мы можем уже сейчас. И никто у нас этого не отнимет. Это наш запасной вариант. Найти Ревишвили уже сложнее, но и на это мы способны в настоящее время. Но этого мало! Ты же понимаешь, товарищ Ковров, что этого мало!

Ковров скорбно вздохнул:

– Есть у нас забота поважнее этих боевиков недобитых. Нельзя товарищу Сталину встречаться с Бронсоном. Ни под каким видом нельзя. Однако встреча намечена, все чин по чину. Вот что меня заботит, Иван ты мой Николаич.

– Здесь я тебе не советчик. Доклад мой в письменном виде у тебя есть. Авось поможет в разговоре с наркомом. Но ты не забывай, что мы установили: у врагов есть человек в Кремле! Вот эту гангрену нужно удалять немедленно... Но работать придется так тщательно, – Пронин закатил глаза, – как никогда!

– А ты найди нам эту гангрену. Как найдешь – мы удалим без промедления. Ты нашу хирургию знаешь.

С Лубянки Пронин поехал на ипподром. Это было рискованно: скорей всего, за ипподромом следили. И вряд ли Прокопий знал тех, кто за ним следил у конюшен. Они потому и не проверяли Прокопия перед встречей с Бронсоном, что слежка за ипподромом велась постоянно. В этом Пронин не сомневался. И все-таки решил покрутиться возле есаула. В служебном помещении ипподрома ему выдали рабочую одежду – штаны, фуфайку, черный халат и берет. Так и слонялся Пронин от конюшни к конюшне, от компостной кучи до столовой в виде беспечного, ленивого разнорабочего.

А есаул Соколов работал с толком и даже с ожесточением. Энергично действовал лопатой и граблями, расчищая дорожку к заброшенной конюшне. Потом чинил крышу – и Пронин любовался его умелыми выверенными движениями. Кажется, Прокопий нашел себя в хозяйственной части ипподрома. Справный работник. Если вся эта история закончится благополучно – буду хлопотать, чтобы ему дали комнату получше. Пущай семьей обзаводится. Разве поздно? Пронин и сам был холостяком. Ничего еще не поздно! В пятьдесят жизнь начнется сызнова, с нуля. Тогда посмотрим, кто чего стоит. Пронин не считал Прокопия закоренелым антисоветчиком. Обыкновенный человек, волею судьбы попавший в сложную ситуацию.

С Прокопием Пронину удалось поговорить в пустом дощатом сортире.

– Хорошо работаешь. Часа два уж за тобой наблюдаю.

– Приятно быть лабораторной мышью. – На ипподроме казак повращался рядом с богемой и научился сарказму, который не был ему свойствен во дни сражений с армией Фрунзе.

– Хорошо у вас в сортире. Спокойненько так, безлюдно. И чисто, как ни странно.

– Уборщицы больно хороши, не забалуешь.

– Повезло вам.

– Ну, у тебя на Кузнецком тоже сортир аккуратный. И служанка что надо, готовит хорошо.

– Не люблю слова «служанка». Не наше слово. Агаша, между прочим, на службе. Давай лучше о деле поговорим. Этот рыжий, который к тебе подходил, – из ваших?

– Глазастый ты.

– Выпытывал об отсутствии?

– Точно. Ну, я, как условились, ответил. Ушел в загул, жил у бабы.

– Как ты считаешь, он тебе поверил?

– Видать, поверил, коли меня на Моховую зовут. Сегодня вечером. Будут знакомить с дворником!

– Большая честь для тебя – с самим дворником! Ну что ж, мы уже оборудовали пункт наблюдения.

– Ты только учти, что Ревишвили – мужик опытный. Крыши и чердаки в округе он проверяет.

– Я это учел, – усмехнулся Пронин. – Ты смотри-ка, у вас в сортире и бумаги вдоволь. Культурный коллектив.

Вечером Пронин сопровождал Бронсона в театре. Целая ложа в Малом была предоставлена двум журналистам и переводчику. Бронсон изъявил желание посмотреть истинно советский спектакль – «Любовь Яровая» Тренева. Бронсон с трудом разбирался в перипетиях классовых боев, развернувшихся на сцене. Но главная героиня пленила его волевым напором. Что важнее – личное счастье или революция? – так определил Пронин главный вопрос этой пьесы. Бронсону это напомнило мораль какой-то древнегреческой трагедии, которую он изучал в колледже. Правда, читал он тогда «по диагонали», предпочитая занятия спортом и дружеские вечеринки.

Наконец, антракт! Очаровательная девушка в голубой униформе подкатила к ним тележку с шампанским и фруктами. Пронин наполнил три фужера.

– Давайте выпьем за наше интервью! Еще никогда советский журналист не был так близок к американскому газетному королю!

– А давайте прямо здесь начнем интервью! – отозвался Бронсон, осушив бокал. – Готовы отвечать на вопросы?

– У нас в стране есть детская патриотическая организация – пионеры. Так вот у них хороший девиз: «Всегда готов!» Я хоть и не застал пионерию, но этому девизу верен.

– Значит, готовы? Отлично. Советская идеология интернационалистична. И в то же время в вашей стране побаиваются иностранцев. Видят в них противников, шпионов. Я видел ваш фильм «Высокая награда» про шпионов... Ваша граница – как Великая Китайская стена.

– Есть одно отличие! – перебил Бронсона Пронин. – Китайскую стену можно было обойти и перелететь. А нашу границу переходить опасно. В лучшем случае ошпаришься, а то и голову потеряешь.

Бронсон улыбнулся – и снова Пронин заметил, что он отлично понимает по-русски: улыбнулся-то он до перевода!

– Вы, господин Пронин, рассуждаете как настоящий пропагандист! Такова особенность советской журналистики: вы на службе, вы напоминаете военных...

– Не стану спорить. Россия искони – страна воинская.

– Вы воевали? – Бронсон попытался заглянуть в глаза собеседнику – как Черчилль, наклонив голову.

– А как же? Мне не двадцать лет и я не инвалид с детства. В России все здоровые мужчины моего поколения воевали. Меня призвали на фронт Первой мировой.

– Так вы царский офицер? И вас допустили до советской печати? – язвил американец.

– Во-первых, я был унтером. А во-вторых, царский офицер – это вовсе не обязательно белый. Я записался в Красную армию в 1918 году.

– Стали идейным большевиком?

– Безусловно. И сражался против врагов.

Бронсон снова изобразил мечтательный, несколько легкомысленный вид.

– Трудно представить вас на войне! Стреляющим, убивающим врагов, размахивающим шашкой... Я посмотрел ваш знаменитый фильм про кавалерийского командира. Фильм поразительный, уникальный. Не уступает лучшим картинам Голливуда! Но как страшна ваша Гражданская война...

– А я видел ваш, американский, фильм про Гражданскую войну – «Унесенные ветром». На мой взгляд, очень неплохая картина. Ваши кинематографисты не уступают мастерам «Мосфильма» и «Ленфильма»! И ваша Гражданская война не уступит нашей. Конечно, есть отличия. Семьдесят лет прошло! Другие платья, другие манеры, другое оружие. Но ожесточение все то же. И кровь.

– Вы разрешите опубликовать эти ваши слова в интервью?

– Все, что я вам говорю, может стать материалом для публикации!

– Тогда такой вопрос. У вас рабоче-крестьянское государство. И в то же время повсюду можно увидеть портреты вождей. Так кто же творит историю – массы или личности?

– Вопрос философский. Тут можно долго рассуждать. Мы еще только строим справедливое общество, мы на пути. Мы не утверждаем, что уже проделали этот путь. Мы еще не доросли до сознательности. Как обыкновенные люди, мы нуждаемся в мотивации... Наш энтузиазм нужно подогревать пропагандой. И образы вождей нужны нам, чтобы было на кого равняться. Нужны для мобилизации, понимаете?

– То есть к светлому будущему вас нужно подгонять плеткой?

– Ради высокой цели мы и на это готовы. Без принуждения никак нельзя. Важно, что это принуждение – во имя большинства, а не в интересах элитарной кучки хозяев жизни.

– Это вы хлестко! Значит, в вашей стране не существует элиты?

– В буржуазном понимании – не существует. У нас есть трудовая элита и войти в нее может каждый. Нужно только с энтузиазмом и мастерством делать свое дело.

– А Сталин – это элита? Молотов, Ворошилов?

– В буржуазном понимании – нет. Они пролетарские вожди. Плоть от плоти народного большинства.

– Вы непрошибаемы, Пронин!

– Дали третий звонок! Нам придется прервать интервью.

– Надеюсь, второе действие спектакля будет не менее интересным, чем беседа с вами, господин Пронин!

После финальных аплодисментов они не сразу покинули ложу. Бронсон должен был прийти в себя после революционной трагедии.

– А вы обратили внимание на матроса Швандю? – спросил Пронин.

– Да,да, очень яркий и смешной персонаж! Я удивлен, что в этом спектакле трагедия соседствует с фарсом!

– Вы еще больше удивитесь, когда узнаете, что прототипом матроса Шванди был не кто иной, как всемирно известный полярник Иван Дмитриевич Папанин. Правда, в годы Гражданской войны он и не мечтал еще стать полярником, а был обыкновенным бойцом революции.

– Вы действительно меня удивили. И об этом можно написать в нашей газете?

– Пишите без церемоний! Мы гордимся нашими полярниками! Кстати, чувство юмора Папанин сохранил и после того, как стал Героем Советского Союза. Рекомендую взять у него интервью, пока он отдыхает после работы на дрейфующей станции!

– Это возможно? Я буду счастлив.

– Почему бы и нет? Папанин – человек общительный. Выдающийся наш современник. Герой и весельчак. Вы знаете, он получил большую премию за свой научный подвиг – и построил роскошную дачу. С фонтаном и садом. Недавно на этой даче побывал товарищ Сталин. Они пили чай с ватрушками, беседовали об освоении Севера... Когда Папанин спросил товарища Сталина: «Как вам понравилась моя дача?» – товарищ Сталин ответил: «Неплохо. Но на воротах не хватает вывески – «Детский сад». И что же вы думаете? Папанин тут же ответил: «Я как раз собирался подарить эту дачу детскому саду! Специально придирчиво следил за ее строительством, ибо в нашей стране все лучшее должно принадлежать детям!» Вот такой остроумный он человек.

– Кто – Папанин или Сталин?

– А это уж вы сами решайте, господин Бронсон!

Из театра они поехали в «Славянский базар» – на «Форде» американского посольства. Всю дорогу Бронсон вспоминал про шутку с дачей Папанина. «Я назову одну из публикаций о поездке в СССР так: «Страна весельчаков»! Нигде я не встречал таких россыпей юмора!»

Пронин ответствовал с самым серьезным, торжественным видом:

– Вот сейчас поужинаем в «Славянском» – и вам станет не до смеха.

Переводчик то и дело краснел, переводя на английский остроты Пронина. Иногда даже цензурировал их, смягчал... Бронсон это замечал, но стойко не подавал виду. Майор все спланировал по минутам: в ресторане Бронсона и переводчика удержит приятный собеседник, а Пронин в это время улизнет на Моховую – выслеживать Ревишвили. План дерзкий. Бронсон только кажется таким мягким и уступчивым. У него за парфюмерным слоем доброжелательности – кремень!

– Чего желаете? – Пронин крутил в руках меню. – Все никак наши мастера сервиса не научатся выпускать меню на английском языке... Только русский и немецкий.

– Я полностью доверяюсь вашему вкусу, – сказал Бронсон и посмотрел на часы. – Перекусим немного – и расстанемся на сегодня. В два часа ночи я должен быть в гостинице. Вы будете смеяться, но у меня назначены телеграфные переговоры с Нью-Йорком. У вас глубокая ночь, а в Америке – самое деловое время суток.

Пронин лениво откинулся на спинку стула и пробормотал вполне беззаботно:

– Что можно решить по телеграфу? Ума не приложу. По-моему, это какая-то глупость. Вот если бы можно было по телефону поговорить с Америкой при наилучшем качестве связи.

– Ну, это только в светлом будущем. А мы живем сегодняшним днем, и дела не ждут. У них есть студень? Мне понравился русский студень! Заливное мясо с перчиком! А от вашей горчицы я теряю сознание – это как пища индейцев.

Пронин заказал студень, пирожки с мясом, а еще – по тарелке щей. Ну, и для довершения ужина а-ля Рабле жаркое по-пражски. Из напитков выбрали хлебный квас, клюквенный морс и поллитровый графин столичной водки. Гулять так гулять!

– Это, между прочим, сверхновая русская советская водка. Лучшие рекомендации!

– Да я уж пробовал и не раз. Действительно, королева водок. У нас как отменили сухой закон – в продаже появилось множество водочных марок.

– В основном – с душком белой эмиграции! – заметил Пронин. – Но главная тайна русской водки осталась в Советском Союзе. Вы в этом убедитесь.

– Вы предлагаете нам закупать «Столичную»? Что ж, я готов стать первым торговым агентом в этом деле.

– Уверен, вы не прогадаете! На алкоголе еще никто не разорялся.

С этими словами они опорожнили первую рюмку – за советско-американское торговое сотрудничество. Бронсон снова посмотрел на часы.

– Ужинать в спешке – последнее дело. У нас говорят: счастливые часов не наблюдают. Я предлагаю в память об этом вечере поменяться часами и спрятать их у нашего дорогого товарища переводчика. Вплоть до окончания ужина. Как вам моя идея?

– Не знаю, что и говорить. В фантазии вам не откажешь.

– Никакой фантазии. Обыкновенная русская традиция – махнуться часами не глядя. Вы сможете перевести выражение «махнуться не глядя»?

Бронсон уступил настойчивости Пронина. У обоих были карманные часы. У Бронсона – швейцарский «Лонжин», у Пронина – отечественные, Первого часового завода. Переводчик с улыбкой отправил их во внутренний карман пиджака – как в сейф.

Тут Пронин увидел кого-то в зале, вскочил и замахал руками:

– Да это же сам Андрей Петрович Старостин, наш знаменитый футболист и тренер! Вот в Штатах не ценят футбол, а в Европе, в Бразилии и у нас это излюбленное зрелище! Вы же хотели написать про досуг советских людей? Считайте, что вам повезло. Братья Старостины нарасхват у советских журналистов – а я вас сейчас лично познакомлю!

Бронсон несколько натянуто улыбнулся:

– М-да, это интересно. Хотя футбол у нас действительно не в чести. Но досуг советских людей – это, конечно, занятная тема.

К их столику подошел стройный подвижный мужчина в элегантном черном костюме, со щегольской прической в стиле американских кинозвезд.

– Немедленно знакомьтесь! Это любимец всего Советского Союза, честь и слава московского «Спартака» – Андрей Петрович Старостин собственной персоной!

– Бронсон! – отрекомендовался американец.

– Дружественный журналист с берегов Потомака, наш американский друг! – пояснил Пронин. – Говорите смело, Андрей, с нами переводчик! Хотя, кажется, за время пребывания в СССР господин Бронсон научился нас понимать.

– Я даже могу произнести несколько слов! – ответил Бронсон, выслушав перевод. – Добро пож-и-аловать, дру-зиа!

– Вам говорят «добро пожаловать», Старостин, вот и садитесь на мое место! А мне нанадолго нужно отлучиться. Прошу прощения! Только уж, пожалуйста, дождитесь меня! Я твердо намерен сегодня заплатить за всех!

Пронин так быстро раскланялся и убежал, что Бронсон не успел возразить. Только глаза его нервно сверкнули.

Поодаль от «Форда» Пронина ждала «эмка». Путь от ресторанного зала до салона «эмки» Пронин проскакал со скоростью братьев Знаменских.

– Ну, давай, Адамчик, на Моховую! – крикнул, не успев закрыть дверцу. – Выручай, дьявол!

Путь до Моховой недалек. Пронин выскочил из машины на ходу, возле приемной всесоюзного старосты товарища Калинина. Впрыгнул в подъезд массивного углового дома и на лифте взлетел на предпоследний этаж. Именно там – а никак не на крыше и не на чердаке – был устроен наблюдательный пост.

Навстречу Пронину выбежал возбужденный, раскрасневшийся Железнов:

– Они уже там! Вы только посмотрите, Иван Николаич! – при подчиненных он дисциплинированно называл товарища Пронина на «вы».

Лейтенант Кирий внимательно следил за злоумышленниками в длинный бинокль. Только вчера здесь меняли окна – и вставили стекло «повышенной зеркальности» – изобретение профессора Ковалева. В стекле были прорезаны два кружка для бинокля. С улицы нельзя было обнаружить ни дыр в стекле, ни глазищ бинокля.

– Там в подвале наши ребята. Готовы немедленно всех арестовать! Преступление налицо! Посмотрите, они тащат какие-то ящики! Дворник с ними. Пристрелил бы я эту сволочь прямо там, на улице. Для него и тюремной баланды жалко. Ишь, под самыми кремлевскими стенами окопался.

– Про него нам все известно, – меланхолически отозвался Пронин. – Раис Фахрутдинов. Потомственный московский дворник.

– Отец небось полицейским осведомителем был!

– Вовсе не обязательно. Не все так просто в нашем хозяйстве, товарищ Железнов. Всех вычислили?

– А их там всего пятеро: Фахрутдинов, Назаров-Соколов, долговязый, о котором вы говорили, и еще двое, которых мы раньше не видели. Один – предположительно Ревишвили. Второй все время рядом с ним. Думаю, он исполняет роль телохранителя полковника Ревишвили.

– Значит, Ревишвили командует парадом? Кутафья башня у нас хорошо просматривается?

– Обижаете, Иван Николаич. Андронов все промерил под разными углами. Бинокль можно поворачивать. Видно абсолютно все.

– Значит, как говорится, все учтено могучим ураганом... Отменно, друзья. А поступим мы так. Брать сейчас всю группу – глупость на грани вредительства. Отпускать всех на четыре стороны тоже как-то не по-нашему. Приказ такой: дадим мерзавцам закончить учения. Пущай радостно расходятся по своим норкам. Слежку установить за всеми. А одного – долговязого – взять по пути домой.

– Слушаюсь, товарищ майор! – радостно воскликнул Железнов.

– Но взять не просто так – чай, не карманник привокзальный. С инсценировкой!

– Это как?

Пронин как будто отмахнулся от надоедливой мухи.

– Найдешь в морге подходящий труп. Тощего да длинного. Таких у нас полно. Такой обязательно найдется. Изувечишь ему лицо. Подбросишь в качестве несчастного случая. А этого долговязого – к нам. Как говорится, не на Волго-Дон, а надолго вон. Это и называется инсценировка. Ясно, что ли?

Стыдно стало Железнову. Он ничего не ответил, только раскрыл планшет и сделал несколько записей в блокноте. А Пронину нужно было возвращаться в ресторан, да побыстрее. На прощание он поглядел в бинокль. Даже с шестого этажа было видно, что Ревишвили нервничает. Ведь он должен был связаться с Бронсоном! А Бронсон тем временем ел фирменный торт «Славянский» и пил дагестанский коньяк в компании с поднадоевшим ему переводчиком и знаменитым футболистом с повадками светского льва...

Пронин влетел в зал «Славянского базара». Усталые оркестранты местного джаза уже сыграли последнюю мелодию и собирались расходиться. В зале было пьяно, суматошно. Ну, вот и столик Бронсона... Даже со спины Пронин почувствовал, насколько раздосадован американский гость... Даже на обаятельного Старостина он поглядывал с волчьей ненавистью. Пронин подошел к ним со стулом:

– А вот и я, друзья! Остаток вечера скоротаем вчетвером. Что вы пьете? Коньяк после водки? Рисковые вы ребята! А вы, господин Бронсон, не опоздали на сеанс телеграфной связи?

Бронсон посмотрел на Пронина пьяными глазами:

– Не будет телеграфной связи. Вы были правы, это пустая затея. Вот вернусь в Штаты и возобновлю бизнес.

– И правильно. Надо же когда-нибудь и отдохнуть, посидеть вот так, за коньячком. А торты здесь отменные!

– Да, кулинария сегодня на высоте положения, – заметил Старостин. – Вильям все хотел нас оставить, но я его соблазнил десертом! Нарушение спортивной формы – дело серьезное, и заниматься им нужно с полным погружением.

– Правильно, товарищ Старостин! Друзья, я предлагаю выпить за самоотверженность! И неспроста. Это понятие нас всех объединяет. Из мира капитала приехать в Советский Союз и честно писать о нашей стране на весь мир – разве для этого не нужна самоотверженность? А переводить с русского на английский и наоборот – целыми днями, без устали. Разве это получится без самоотверженности? Конечно нет! А футбол? Это же игра настоящих мужчин! Наш знаменитый клуб назван именем «Спартака». Правда, я болею за «Динамо», но не в этом дело. И братья Старостины играли так самоотверженно, так отважно, что их не зря – ох, не зря сравнивали с гладиаторами Спартака! Ну, и я...

– А вашу самоотверженность, господин Пронин, мы все уже оценили. – прервал тост Бронсон и добавил по-русски. – Ваше здоровье!

Когда Бронсон на своем «Форде» подвозил Пронина на Кузнецкий, они угрюмо молчали. На Кузнецком Бронсон вылез из машины вслед за Прониным. У него от выпитого кружилась голова, хотелось на воздух.

– Хотите ко мне? Чайку горяченького, али рассольчика капустного? У меня имеется. Яша, переведи ему в точности – что такое капустный рассол и с чем его едят.

Но Бронсон не хотел ничего. Он прижался к стене, скрючился и застонал.

– Худо ему, – сказал переводчик.

– А я предупреждал. Не надо было коньяк после водки кушать. Ладно, не хочет он ко мне заходить – не надо. Но кваску холодного и рассольчику я ему спущу.

Только после агашиного рассола, который в него влили прямо на улице, Бронсон сумел влезть в автомобиль, и шофер повез его в гостиницу – плавно, осторожно, как хрустальную вазу. Тем временем Пронин переоделся в свеженькую накрахмаленную пижаму. Агаша постелила ему на тахте. После удачного дня спал Пронин крепко и спокойно.