Текст книги "Остров великанов (с илл.)"

Автор книги: Арнольд Негго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 25. СЛУЧАЙ У БЕЛЫХ СКАЛ

Старый рыбачий парусник встал на якорь недалеко от каменистого берега Кивиранна.

Ильмар сидел у мачты и возился с морским компасом. Сойти с рыбаками на берег он не захотел.

– Ну, что ж, – после минутного раздумья сказал Мадис, – оставайся, за шкипера будешь. Только мы ведь не скоро вернемся. Может, час, а может, и два проторчим. Сам знаешь, к кому приехали. Как бы не замерз, сынок, – погода свежеет. – Мадис показал на море.

Низкий, холодный ветер срывал с гребней высоких зеленовато-серых волн брызги пены. Вода пузырилась и становилась непрозрачной.

– Ничего, дядя Мадис, не замерзну. Нарочно полушубок взял, он теплый.

– Ну, коли теплый, будь по-твоему. Тогда мы и рулевого с собой прихватим. У Энделя длинный язык, как раз для нашего дела годен.

С кормы послышалось добродушное ворчание. Громадный широкоплечий детина, только немного уступавший Мадису ростом, показал приятелю пудовый кулак.

Рыбаки засмеялись. Все хорошо знали, что Эндель и двух слов толком связать не может.

– Я тебе, сынок, все же плащ оставлю, – сказал Мадис. Он снял с себя большой парусиновый плащ и закутал в него Ильмара, под ноги сунул овчину. – Ну, с богом! – крикнул он рыбакам.

Три неуклюжих великана отвязали от кормы лодку и отчалили.

Мадис покачал головой.

– Зря парня оставил. Не дай бог, сковырнется с борта. Вишь ты, сказал он словно про себя, – Вольдемар на этом "Калеве" рыбачил, и Ильмар, как свободная минутка, – так на парусник. Чистит, скребет его, сам красил прошлой весной. Хороший парень, труд любит и рыбак будет что надо. А вот что, братцы, – обратился Мадис к рыбакам, – ежели с мотоботом дело выйдет, назовем-ка его "Вольдемар Таммеорг". А? Славный рыбак был Волли. Таких, как он, теперь нет.

– Славный был рыбак, – согласились великаны. – Немного таких на острове осталось.

Деревня Кивиранна находилась недалеко от мыса Белые скалы. Проклятый мыс, темневший вдали грудой хаотически нагроможденных скал, далеко под водой протянул свои каменные щупальца. Причудливо источенные волнами льдины, как большие белые чайки, сидели на торчащих из воды вершинах камней.

Рыбаки Тормикюла приехали сейчас к своим соседям поговорить насчет нового большого мотобота, где еще прошлым летом заказали в Ленинграде этот мотобот. Не так давно ленинградцы телеграфировали, что заказ выполнен и что вместо одного судна у них можно приобрести сразу два.

Тормикюласцы, пронюхав о телеграмме ленинградцев, решили воспользоваться случаем и обзавестись крепким мотоботом.

Старый Пилль, провожая "дипломатов", наказывал Мадису:

– Смотри, Мадис, дело тонко веди. Сам знаешь, "Калев" долго не протянет. Я бы поехал с вами, да дела серьезные есть.

Рыбаки отлично понимали, что за дела у Пилля. Гордый старик был не в ладах кое с кем из кивираннаских рыбаков и ни за что не хотел идти к ним на поклон.

Ветер крепчал. Неровные пенистые кольца угрожающе плясали на свинцовых волнах, обдавая Ильмара водяной пылью. Свернутый парус поблескивал ледяными каплями. Парусник сильно качало. Раздался треск. Уже не волны – большие грозные валы с белыми кипящими гребнями яростно колотили о борт.

Якорный канат натянулся, как струна. С носовой части опять донеслось подозрительное потрескивание.

Ильмар начал беспокоиться. Дяди Мадиса все нет и нет. Теперь рыбакам нелегко будет добраться по таким волнам до парусника.

Он стащил с себя парусиновый плащ и, сгибаясь под бешеным шквалом ветра, стал пробираться к якорной лебедке.

В сизой от табачного дыма комнате собрались рыбаки. Они сидят вдоль стены на лавке, курят и молчат. За столом так же молча попыхивают трубками Мадис и кивираннаский рыбак Ярве. Мадис отлично знает нравы рыбаков Кивиранна и поэтому не спешит.

По всему острову идет о них молва как о самых неразговорчивых людях.

Великаны из Тормикюла, посмеиваясь над своими молчаливыми соседями, говорили, что, пока выжмешь из них слово, съешь бочку салаки.

Соседи тоже не оставались в долгу и сочинили про медлительных великанов пословицу: если тормикюласец услышит в воскресенье у церкви шутку, то смеяться будет только на следующее воскресенье.

Рыбаки Кивиранна даром что молчаливые, но на язык к ним попасться не приведи бог. Так хитро могут сказать, что не сразу и поймешь, в насмешку это или по простоте душевной. После войны они стали самыми богатыми людьми на острове, но несмотря на это, одежду носили старую да и в плохоньких избушках своих по-прежнему не заводили никаких удобств. Это тоже служило предметом насмешек тормикюласцев.

Вероятно, долго еще сидели бы рыбаки, не спеша перебрасываясь ничего не значащими словечками, если бы дело не ускорил притащившийся сюда подвыпивший старичок Микк-музыкант.

Про этого Микка рассказывали, что как-то, решив порадовать свою старуху, он купил по случаю у выжившей из ума барыни старый концертный рояль. Супруга восприняла подарок как жестокую насмешку и чуть не выгнала старикашку из дому. Поскольку обращаться с инструментом никто не умел, а сам рояль играть не хотел никак, пришлось бедному Микку, конфузясь, отвезти его в мустамяэскую школу. С тех пор его называли Микком – музыкантом.

Это был самый разговорчивый в деревне человек. Выяснив, в чем дело, Микк-музыкант сразу же начал кричать, что никакого мотобота тормикюласцы не получат.

– Ишь они салатники! – визжал он. – Бот захотели! А этого не видели? – Непослушными заскорузлыми пальцами он тщетно пытался сконструировать кукиш.

– Не шуми, Мики, дело серьезное, – спокойно увещевал его громадный рыжий рыбак в резиновых, с огромными отворотами сапогах.

Видя, что Микк все-таки не унимается, рыбак легонько придавил его к скамье.

Рыбаки дружелюбно засмеялись.

В комнату неожиданно ворвался взлохмаченный перепуганный парень.

– Беда! – заорал он. – "Калев" с якоря сорвало, сейчас разобьет!

Рыбаки высыпали на берег.

Мадис, проклиная себя, бежал ни жив ни мертв.

– Сплоховал, сплоховал! – бормотал он. Недалеко от берега беспомощно крутился "Калев".

Пока у них шел спор, с моря налетел сильный норд-ост. Волны надулись, вздыбились и с медленным рокотом погнали парусник на прибрежные камни. Мадис понял, что дело скверное. Еще немного "Калев" разнесет в щепки.

"Черт с ней, с этой посудиной, остался бы мальчишка цел. Что с ним?"

– Эй! – кричали рыбаки с берега маленькой фигурке, копошившейся у паруса. – Прыгай, прыгай, тебе говорят! Немедля прыгай!

– Куда прыгагь-то? – хмурились другие. – Волны – что лед.

– Все одно о камни побьет, какой пловец ни будь…

– Эх, если бы мотор был! – вздохнул кто-то. Мадис и Ярве, столкнув лодку в воду, пытались отплыть от берега.

– Куда они? Все равно не успеют.

– Смотрите, смотрите, мальчишка что делает! Вот шельма!

Ильмар с неимоверными усилиями поставил тяжелый парус. Парус сразу набрал ветра. Судно вздрогнуло, выпрямилось и стало нехотя уходить вдоль берега все дальше и дальше, к Белым скалам.

Вспыхнувшая на берегу радость была недолгой. Рыбаки снова заволновались. Новая опасность угрожала Ильмару.

– Не справится парень. Левым галсом идет, прямо на скалы гонит.

Ильмар крепко сжимал окоченевшими руками конец шкота. Огромное полотнище швыряло его из стороны в сторону, грозя выкинуть за борт. Снасть до крови резала руки. Напрягая все усилия, мальчик боролся с ветром. Он пытался вывести парусник в открытое море. Только бы не наскочить на рифы – тогда конец!

Все чаще в провалах волн мелькали их черные клыки. Гонимые с моря большие, наполовину затонувшие льдины с грохотом разбивались о скалы, заглушая шум прибоя.

Далеко позади, на берегу, суетились фигурки рыбаков. Но вскоре и они пропали из виду.

Выбраться в открытое море Ильмару не удалось. Яростный шквал ветра вырвал из окровавленных рук мальчика конец шкота. Раздался страшным треск – парусник наскочил на риф. Разбитое, с поврежденным килем судно стало заливать водой. Громадные зеленовато-стеклянные волны с шипящими гребнями подняли его, как щепку, и с грохотом швырнули на вершины торчавших из воды острых камней. Оглушенный, вымокший до ниточки Ильмар потерял равновесие и упал на залитую водой корму. Слева совсем рядом он успел заметить приближающуюся моторную лодку. Превозмогая боль, Ильмар пополз к мачте, а от нее – к левому высовывавшемуся из воды борту, защищенному от волн большой скалой. Мальчику удалось подняться на ноги.

– Помогите! Помогите! – закричал он изо всех сил, чувствуя, что от холода и слабости начинает терять сознание.

Моторная лодка прошла в двух шагах мимо разбитого парусника.

– Помогите! – не веря своим глазам, в отчаянии крикнул Ильмар. Голос его прозвучал чуть слышно.

Сидевший на корме тучный, широкоплечий мужчина в военной форме что-то зло приказал своему товарищу и, посмотрев на Ильмара тяжелым, неподвижным взглядом, равнодушно отвернулся.

Где-то далеко позади послышалась частая пулеметная очередь.

Моторка скрылась в скалистой бухте.

Глава 26. СТАРЫЙ РЫБАК

Много прекрасных легенд и преданий о рыбаках-великанах хранят в своей памяти седые поморяне.

В одной старинной легенде рассказывается, будто в древние времена, когда вольные эстонцы еще не знали, что на свете существует слово "рабство", островитяне столкнулись с высадившимися на берег войсками норманнов. Долго бились воины, но не дрогнули хозяева острова отважные морские богатыри. Поняли норманны, с кем имеют дело, и тогда предложили единоборством решить спор.

Посмеиваясь, привели они с корабля косматое чудище. Зверь не зверь, но и на человека не похож: руки и ноги – как стволы кривых дубов.

И вышел тогда из рядов эстов здоровенный рыбак, по прозвищу Олев. Шаг шагнул – полполя перемахнул. Заколебалась земля под тяжелым шагом великана.

Не на шутку перепугались норманны. Поспешно увели они свое чудище на корабль и с тех пор никогда больше не показывались у берегов острова.

А был этот Олев рыбаком из Тормикюла.

Эту легенду услышал однажды Ильмар от дяди Мадиса. Старый рыбак был другом Вольдемара и всей душой полюбил его сынишку.

Долгими зимними вечерами, помогая Мадису чинить сети, Ильмар слушал его рассказы о далеких плаваниях, о морских приключениях, о суровой жизни рыбака. Еще Ильмар любил наблюдать, как старый рыбак вырезал из дерева красивые фигурки. Большие загрубелые руки его могли делать самую тонкую, искусную резьбу.

За стеклом пузатого низенького шкафа с резными колонками у него всегда одна полка была заставлена фигурками.

Здесь и уснувший рыбак с длинным удилищем, и весело пляшущий старик, одна нога в сапоге, другая босая, и узорные кружки, и миски, и целая флотилия кораблей.

Мадис всегда разрешал Ильмару смотреть, как он работает. Но последнее время стал что-то от него скрывать. Завидев мальчика, торопливо уносил работу в другую комнату.

– Ишь ты, любопытный! – пряча улыбку, говорил он. – Глазенки так и горят. Дитё, да и только! Погоди, сынок, вот вырежу, если понравится – возьмешь. Потерпи маленько.

А когда Ильмар слишком уж настойчиво приставал – "покажи да покажи", – старый рыбак вынимал свою трубку, долго возился с ней, что-то ворча, и не спеша заговаривал о чем-нибудь другом.

Сегодня Ильмар не сразу заметил, что на полке появилось что-то новое.

Он рассказывал рыбаку, каких страхов ему пришлось натерпеться, пока пограничники спасли его от верной смерти у Белых скал. Правда, помощь их была совершенно случайной. Оказалось, что пограничный катер преследовал моторку Курта. Неподалеку от Кивиранна Курт напал на почту и ограбил ее. Об этом узнали пограничники и сейчас же оцепили лес, где скрылся Курт со своим сообщником. В кивираннаскую бухту был вызван сторожевой катер. Не всякий рыбак рискнул бы выйти в такую погоду в море на легкой моторке. Но пограничники, хорошо зная Курта, предусмотрели все. И только из-за бедствия с парусником им пришлось приостановить на несколько минут преследование, чтобы спасти погибающего мальчика. А затем, высадив в районе Белых скал оперативную группу, пограничники передали Ильмара подоспевшим рыбакам.

За душистым чаем с яблочным вареньем Ильмар подробно рассказал дяде Мадису, как моряки-пограничники растирали его спиртом и даже хотели напоить водкой, но вместо нее дали целую плитку шоколада.

Рыбак подкладывал маленькому гостю варенья и одобрительно попыхивал трубкой. Успокаивая мальчика, он сказал, что Ильмар нисколько не виноват, что даже рыбак поопытней не смог бы спасти "Калев".

Во время разговора с Ильмаром дядя Мадис не раз с грустью поглядывал на свой шкаф с фигурками. Словно догадавшись, о чем он думает, Ильмар оглянулся и ахнул.

За стеклом на искусно вырезанной скале стоит высокая босоногая рыбачка с сыном. Они оба с тревожным ожиданием смотрят вдаль. Рыбачка очень похожа на мать Ильмара. У мальчика суровое, печальное лицо. Он держит над головой фонарь, будто освещая заблудившемуся рыбаку путь к берегу. Сильный ветер рвет на них одежду, валит с ног, а они все стоят, ждут и с надеждой и страхом смотрят в бушующее ночное море, где, может быть, погибает отец мальчика.

Взволнованный, Ильмар прошептал:

– Я знаю, дядя Мадис, это мы… мы с мамой ждем отца…

Скрывая сами собой набежавшие слезы, он прижался лицом к рыбаку. Мадис разволновался сам. Он притянул голову Ильмара к своей груди.

– Ну, ты, брат, не плачь, – растерянно сказал он. – Не дитё все-таки.

"Старый олух! – мысленно ругал он себя, – нашел чем порадовать мальчонку. Эк… сообразил!"

– Спасибо, дядя Мадис. Я… я, как отца, тебя люблю… Ты такой хороший!

Рыбак вздохнул:

– Да, не дожил твой отец до доброй жизни… Кто же, как не немцы, такую штуку с ним придумали. Побоялись народ озлоблять, потому и бросили его в лодку, подальше от людских глаз. – Отвернувшись от мальчика, Мадис долго выбивал трубку, проклиная едкий табачный дым. А потом проворчал: – Жаль, не удалось с Лорингером за все расквитаться. У меня ведь старый должок имелся.

– Какой должок? – заинтересовался Ильмар.

– А вот послушай. В Хаапсалу дело было, за проливом. Батрачил я тогда у немецкого барона Фридриха Лорингера. Отто его сыном был. Гнус – не человек! Костлявый, как папаша, а дурак и того хуже. В каждом классе по нескольку лет сидел. Бороду брил, а все за партой. Шли мы как-то с дружком моим Оярандом, а навстречу Отто. Тротуар узкий, два человека не разойдутся, ежели по мощеному идти. Вот и стоят Отто и Ояранд нос к носу. Барон орет на всю улицу: "Я тебе покажу! Я научу тебя, скотина, немецких баронов уважать! Прочь с дороги!" Время тогда тревожное было, первая мировая война, кругом немцы бесчинствовали… Вот барон и задирал нос. Ояранд слушал, слушал, да и дал ему кулаком. С ног сбил. Барон завыл, схватил камень – и на него. Ну, думаю, пропал. А Ояранд не стал ждать, сам на Отто набросился. Скрутил немца, как собаку какую, и мордой в забор тычет, в кровь разбил. Тот ревет на всю улицу: "Спасите, папенька!"

Гляжу – Герта, дочь барона, откуда-то выскочила. Подбежала и ручку с. пером в спину Ояранду воткнула. Оттащил я ее – она и меня пером в глаз. След до сей поры виден, – рыбак показал Ильмару маленький белый шрам у самого глаза.

– Дядя Мадис, – не выдержал Ильмар. – А ты что же?

Рыбак улыбнулся:

– Только так… двинул разок, чтоб не брыкалась, и держу за руки. Ты послушай, что дальше было, страшно вспомнить. Схватили нас люди барона. Ояранда били так, что почернел весь, кровью затек. Встать не мог, так и увезли домой на возу. Мне от одного вида его нехорошо стало. Потом за меня принялись. Герта сама наблюдать пришла.

Как стегнет меня холуй – думал, надвое перешиб, а Герта впилась глазенками, трясется и кричит:

"Как бьешь, подлец! Почему он не плачет?"

А тот старается. Лютый был мужичишка, все перед господами на задних лапках ходил, на людей нашептывал. Прибили его потом свои же батраки. Полосовал меня, покуда не устал.

"Хватит с него, – говорит, – сдохнет – отвечать буду".

Герта – ко мне:

"Ну, батрак, проси прошения! – Нагнулась и в глаза заглядывает. Ну, я жду".

Плюнул я ей в лицо.

"Ничего, – говорю, – придет времячко – заплатишь, стерва этакая!"

Тот опять за плеть. Крепкий я был, а не выдержал.

Очнулся в больнице. Неделю, говорят, лежал. Здесь и услышал, что родители Ояранда на барона в суд подавали. – Рыбак с досадой махнул рукой. – Лучше не вспоминать! Не суд был, а стыд один. А за меня и заступиться было некому… А ты чего это надулся, парень?

– Это я так, – тихо прошептал Ильмар.

– Ну-ну, – одобряюще улыбнулся Мадис, – наговорил я тебе страхов разных.

– Дядя Мадис, а что потом с этой Гертой стало?

– Не знаю, сынок. Тридцать лет с тех пор прошло. Встретил после войны одну особу, лицом похожа, а вроде бы не она…

– А Ояранда ты не встречал потом?

– Видел, было дело. Он теперь большой человек. Рассказывал, что Герту ищут. Видишь ты, на фронте он при штабе служил, архивы немецкие разбирал, вот и нашел там, что Герта еще до войны на немцев работала.

Мадис вздохнул и, не желая дальше продолжать разговор на эту тему, стал расспрашивать мальчика о школьных делах, а потом вдруг спросил:

– Ты что ж это, парень, к учителю своему не сходишь? Ведь болен он.

– Учитель Уйбо? – Ильмар заволновался. Рыбак кивнул головой.

– Утром мельника Саара видел, – продолжал он, – говорит, простыл ваш учитель. Недавно кто-то из школы удрать хотел. Тот за ним на лыжах в погоню бросился. Пришел домой весь мокрый. После того, говорит, и заболел…

Простившись с Мадисом, Ильмар, несмотря на поздний час, со всех ног помчался в Мустамяэ.

"Скорее к учителю! Конечно, он из-за меня… Наверно, лежит сейчас в постели и думает, что я самый подлый трус, если побоялся ему обо всем рассказать… Ведь я даже прощения у него не попросил…"

Ильмар мчался, не разбирая дороги. Холод пробирался сквозь шерстяной свитер к самому сердцу. До перевала Ильмар бежал, не чувствуя усталости.

Под горой было тихо. Корабельные сосны медленно покачивали снежными кронами. В темноте холодно мерцали крупинки нетронутого снега.

Впереди, сквозь чашу деревьев, замелькали огни Мустамяэ.

Внезапно Ильмар остановился как вкопанный.

"Нет, – с отчаянием подумал он, – без Ури идти нельзя. Что же делать? Может, все-таки пойти? Нет! – снова остановил он себя. – Слово для того и дается, чтоб его держать".

После долгих колебаний Ильмар стал медленно поворачивать обратно.

Справа в белых снежных кустах вдруг быстро промелькнула фигура Ури. Низко пригибаясь, он бежал на лыжах со стороны оврага, где жил учитель Уйбо.

– Гей! Ури! Ури! – Ильмар бросился догонять его. – Удрал! Может, не он?

Запахло гарью. Где-то совсем близко забили в колокол.

Раздались крики.

Круто повернувшись, Ильмар помчался до опушки.

Впереди, за глубоким оврагом, горел дом.

Часть крыши была объята пламенем. Какие-то люди рубили горящий тростник и баграми сбрасывали его с крыши.

– Саар горит! – доносились испуганные крики женщин.

– Мельник Саар… – прошептал Ильмар. – Это же дом, где живет учитель!..

Глава 27. ПОСЛЕ ПОЖАРА

– Господи! Что делать? Ну что мне теперь делать?

Бледная, с прыгающими губами пожилая хозяйка зачем-то мнет в руках передник. Она стоит у порога комнаты, не решаясь ступить дальше. О чем она говорит?

От сильной головной боли Уйбо почти не слышит слов. Ватные, беззвучные, они, тупо стукаясь, не проникают в его сознание.

Собравшись с силами, Уйбо внимательно смотрит на женщину. Неожиданно для себя обратил внимание на янтарные бусы.

"Зачем они? – вдруг подумал он. Эту мысль сразу же перебивает другая: – Как глупо, что я именно сейчас думаю о них… Ведь она никогда не расставалась с ними".

Хозяйка, догадавшись, что учитель не слушает ее, смутилась еще больше. Она сбилась и неожиданно заговорила о своей недавно отравленной собаке.

– Собачка была, – жалостливо всхлипывала она, – все как есть понимала! Муж привез… щеночком… Какие деньги люди давали… На моих руках и застыла… глаза такие печальные… ну как человек… Страх какой, господи! – Женщина заплакала. – Отравили… не иначе как отравили. Я давно примечала, что кто-то бродит у дома… Думала, воры, да нет же, не было у нас такого в Мустамяэ. А теперь поняла. Взглянув на учителя, женщина решительно сказала: – Из-за вас ведь… К вам кто-то зло имеет. А мы – несчастные! – опять всхлипнула она. Стекло выбили, собаку отравили, а теперь и дом чуть не сожгли… Вы ученый человек, люди вас уважают, вас везде примут, а мы, если останемся без очага, куда же нам деться? Ни детей, ни родных…

– Успокойтесь! Успокойтесь! – взволнованно проговорил учитель. Я уйду… завтра же перееду. Дом вам отремонтируют, поверьте, а пока возьмите… – Уйбо торопливо достал из стола пачку денег. – Это все, что у меня есть. Прошу вас, возьмите, пожалуйста. Если мало, я достану еще. Берите, не беспокойтесь… – Он настойчиво совал деньги в руки хозяйки.

Женщина недоумевая смотрела на него. От денег она отказалась наотрез, но слова Уйбо, видно, успокоили ее. В грустных глазах засветилось смущение.

– Простите меня, вы знаете, я не хотела… Ну, куда же вам теперь… Я уговорю мужа, он добрый человек, очень добрый…

Оставшись один, Уйбо долго рассматривал плоский продолговатый предмет. Это была фляга. На брезентовом, пропахшем керосином чехле разбухшая чернильная надпись: "Вольдемар Таммеорг". Флягу нашли на месте пожара.

– «Таммеорг», – вслух прочел учитель. – Ильмар… Неужели он?

Уйбо отказывался верить своим глазам. Все существо его протестовало против этой мысли. Что могло толкнуть Ильмара на преступление теперь, когда, казалось, все позади?.. Нет, не он… похоже на провокацию…

Уйбо подошел к окну. Головная боль постепенно утихала, спать не хотелось. Он долго наблюдал, как с легким шорохом лепятся на стекло пушистые снежинки. Снежная стена растет все выше и выше, постепенно заполняя ночной мрак. При свете ночной лампы кристаллы снега искрятся мельчайшими огоньками. Огоньки переливаются, бегают голубыми струйками, рассыпаются звездочками и вспыхивают самыми неожиданными цветами – ярко-зелеными, фиолетовыми, красными. Но больше всего голубых огоньков – тут их целое море.

В комнате глубокая тишина. Мягкое постукивание старинных стенных часов еще больше подчеркивает ее. Неожиданно черная капля, упав с потолка, обожгла руку и вывела учителя из задумчивости. Только сейчас Уйбо почувствовал, что в комнате холодно и пахнет прогорклой мокрой гарью.

Вздохнув, он сел за письменный стол. На темном сукне – белый квадрат бумаги. Это обрывок неоконченного письма в Таллин, к матери.

В передней послышался разговор. Сиплый, простуженный бас назвал его имя. Учитель взглянул на часы – время за полночь. Кто бы это мог быть? Кто-то тяжелыми шагами подошел к двери и громко постучал.

– Да! Войдите!

В дверях показалась широкая фигура.

– Не удивляйтесь, – сказал пришелец простуженным голосом. – Я пришел сказать всего несколько слов.

– Товарищ Филимов? – изумился учитель. – Заходите, пожалуйста.

Уйбо встал, пододвинул гостю стул.

Филимов устало сел. Он был весь в снегу. Старомодное клетчатое пальто, в руках – залепленная снегом широкополая шляпа.

Гость, казалось, вовсе не замечал налипшего на ней снега. Перевернув шляпу донышком книзу, он небрежно опустил ее на пол. Спохватился, хотел поднять, но махнул рукой и полез в карман за портсигаром.

– Молодой человек, – неожиданно по-русски заговорил моряк, – я увидел в окно, что вы не спите. Рискнул побеспокоить вас. Вот узнал, что случилась неприятность… На днях я уеду, Александр Генрихович. Если хотите, переезжайте в мою комнату. У меня будет спокойнее.

– Спасибо, я очень признателен вам, но…

Моряк перебил его:

– Полноте, стоит ли благодарить из-за пустяков! Вы знаете, – снова оживился Филимов, – я еду в Россию. Блудный сын после стольких лет добровольного изгнания снова вернется на родную землю. Россия! произнес Филимов, как будто любуясь звуками этого слова. – Это дороже друга, матери, отца, дороже жизни… Мне кажется, когда я приеду в Россию, я стану другим, помолодею, вернется здоровье. – Филимов глубоко вздохнул. – Впрочем, речь не о том… Я наблюдал за вами с первого дня вашего появления в Мустамяэ. Вы мне нравитесь, и я пришел предостеречь вас, Александр Генрихович. Этот пожар не случаен. У вас есть враги! Кто эти люди, я пока не могу сказать, только знайте, что я ненавижу их, как только может ненавидеть человек, испытавший на себе всю мерзость их деяний. Как морские ракушки, присосались они к новой жизни, и так же вредны, так же бессильны. – Вздохнув, Филимов с дрожью в голосе продолжал: – Не буду говорить вам, что я пережил и передумал за этот месяц, пока был болен. Только знайте: если человек однажды вылез из могилы, то закопать его туда обратно не так-то просто… Меня хотели вовлечь в заговор. Слабый человек, я едва не пошел ко дну. Потом опомнился, стал следить за ними и наконец распутал этот грязный клубок. Сегодня я отправил письмо полковнику Дробову. Когда-то мы были немного знакомы с ним. Не позднее чем завтра Дробов будет здесь, и вы обо всем узнаете, дорогой Александр Генрихович. А пока… вот полюбуйтесь, что я нашел в одном почтенном семействе.

Филимов протянул учителю парабеллум. На рукояти пистолета серебряная пластинка: «Обер-лейтенанту Курту Пиллеру за большие заслуги перед Германской империей».

– Пиллер? – негромко спросил учитель. – Страшный Курт?

– Он самый.

Учитель не мог скрыть свое волнение.

– Максим Апполонович, – горячо сказал он, – простите меня, я плохо знал вас. Вы замечательный человек, Максим Апполонович! – Уйбо крепко пожал моряку руку.