Текст книги "Остров великанов (с илл.)"

Автор книги: Арнольд Негго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Майор поднялся, сорвал с шеи салфетку, стал раздраженно перебирать в ящике пистолеты.

– Не тот! И это не тот! – все более угрожающе рычал он.

Наконец, обыскав весь стол и ничего не найдя, он тяжело поворачивается к Ребане.

– Проклятье! Где же он? Ты, ведьма, если ты сейчас же не найдешь пистолет, клянусь, тебе не поздоровится! Разбуди своего щенка! Этот стервец давно уже шныряет у моих дверей. Пистолет именной, если он попадет в чужие руки, ты понимаешь, чем это пахнет? Ты понимаешь? хрипит он, тучей надвигаясь на Ребане и сверля ее неподвижными зелеными глазами.

– Опомнись! Не забывай, с кем разговариваешь! Твой пистолет никуда не денется. – Ребане властным жестом усаживает его в кресло. Займемся делом, любезный друг, – продолжает она. – Меня беспокоит капитан Карм. Нужно следить за ним. Этот идиот Виллем только напортил дело.

– Письмо Тоомаса передано?

– Да, два дня назад.

– Не беспокойся, Виллем сумеет обработать Карма. Они родственники… Впрочем, Карма нужно прикончить, как только дело будет сделано. Когда встреча?

В ответ на угрюмый вопросительный взгляд майора Ребане торжественно произнесла:

– Об этом знает только "Человек с Белого корабля"!

Глава 23. ЧЕРНЫЙ КАПИТАН

Вялиская Марет, женщина богатырского сложения, про которую в Тормикюла поговаривали, будто она не уступит своему великану-мужу ни ростом, ни величиной кулака, – еще никогда не была так огорчена, как сегодня.

Подавая Мадису во время завтрака на стол деревянную пивную кружку с узорчатой резьбой, она с возмущением говорила:

– Старый чурбан! Ну, что ты молчишь? Или тебе уши песком засыпало? Сотворил же бог колоду бесчувственную!.. Это был Виллем, пастор Виллем. Я видела его собственными глазами.

Мадис и бровью не повел. Рыбак всецело был поглощен пивом домашнего производства и, казалось, вовсе не слышал голоса супруги. Марет махнула рукой и унесла бочонок с пивом на кухню.

Со времени оккупации пастор ни разу не был в Тормикюла. Тормикюласцы недолюбливали его за то, что он прислуживал немцам, и пастор побаивался показываться в этой деревне.

Вот почему Мадис так недоверчиво воспринял сообщение жены, будто сегодня на рассвете она видела пастора на хуторе капитана Карма.

– Приснилось вредной старухе, не иначе – приснилось! – ворчал он. Хорошо зная воинственный характер жены, рыбак не решался, однако, высказать свои соображения погромче. – Вишь ты, как расходилась, словно муха ее укусила! Только нет же, Виллема даже сатана кочергой сюда не пригонит…

– А я говорю, Виллем был! – Услышав ворчание мужа, Марет заглянула в комнату и сделала еще одну попытку убедить его. – Я сразу его узнала. Когда убили Волли Таммеорга, он тоже приходил, помнишь?

Нет, нет, она больше слова не скажет этому бесчувственному человеку! Лучше говорить со стенкой, чем с ним! К такому заключению пришла Марет, когда увидела, что невозмутимый рыбак, кряхтя, уселся возле печи на срубленный пень и, вытащив из-за пояса нож, принялся не спеша строгать свои проклятые фигурки, ибо, по его разумению, что же еще старому рыбаку делать, как не коротать время у очага, когда за окном с самого утра воет вьюга.

Так и не придя к согласию с мужем, Марет накинула на плечи большой шерстяной платок и, покинув дом, решительно пустилась отыскивать в снежной пурге соседский хутор Пеэтри. Удивительная новость не давала ей покоя. Чтобы облегчить душу, она, как это принято между добропорядочными соседками, поспешила к Терезе Таммеорг.

Сильный норд-ост, словно пух из вспоротой перины, потрошил и гнал по берегу моря тучи взметнувшихся снежинок. Слышалось тяжелое шлепанье волн. Море, рассерженное и ворчливое, было совсем близко.

Закутавшись до самых глаз, Марет направилась к берегу, где обрисовывался хутор Пеэтри. Оттуда доносился надрывный собачий вой. Марет прислушалась.

"Так и есть – воет, – с тоской подумала она, – мерзкая псина! Теперь непременно быть беде. Все приметы к тому…"

Изогнутые, закаленные ветрами смолистые сосны укрывают хутор Пеэтри от морских бурь. Дом стоит на самом берегу. Почерневший от времени, он, как валун, вгрызся в скудную, каменистую землю. Неподалеку от него, ближе к Черной горе, прячется в деревьях высокий особняк с наглухо заколоченными ставнями. Здесь одиноко живет нелюдимый старик Карм.

С опаской оглядываясь на мрачный капитанский дом, о хозяине которого в Тормикюла ходили самые противоречивые слухи, рыбачка, насколько позволяли ей тяжелые сапоги мужа, прибавила шагу.

Ильмар топил печь. Тереза, как обычно, сидела с вязанием у окна. По просьбе сына она вспоминала все подробности тревожной ноябрьской ночи.

– В ту ночь, когда отец ушел из дому, и поседела я, сынок. Ты лежал весь в жару, хрипел уже. Поди, с утра не приходил в себя. Думала, уж не жилец больше… Марет у твоей кроватки молится, а в горнице отец как убитый ходит, заглянет к тебе и опять ходит. Твердый был человек, не хотел слезу показать. Все проклинал немца-лекаря. Как ни просили, не пришел немец. Тревога как раз случилась. Русский самолет сбили. Летчик с парашютом над Тормикюла выпрыгнул. А тут еще к нам пастора черт принес. Как черный ворон прилетел, добычу, видать, почуял. Отец выгнать хотел, да рукой махнул. После немцы к нам прибежали, весь хутор обшарили, нет ли летчика. Только немцы за дверь, гляжу – Оскар пришел, лесник наш. "Выручай, – говорит, – Волли", – и увел отца в коридор. Слышу, за стеной разговаривают. "Русский летчик… на лодке… через пролив…" – Тереза вытерла набежавшие на глаза слезы. – Поцеловал тебя отец, а мне сказал: "Ну, прощай, мать! Если что, береги сына. Человека из него сделай". Так и ушли они с Оскаром. Следом и пастор поднялся. Не вернулся больше Волли под родной кров, – прошептала Тереза, – оставил нас с тобой сиротами. Потом уж от людей слышала, будто в штабе "Омакайтсе" об отце разговор был. Курт у них там за начальника считался. Он у капитана Карма на квартире стоял. Все в немецкой форме расхаживал. Ходила я к нему, спрашивала. Выгнал, как собаку, вышвырнул. Так и не узнала я тогда, кто Вольдемара убил…

Тусклые спицы дрожали в руках Терезы. Ильмар сидел бледный, ни словом не перебивая мать.

– И Оскара больше не видела, – прошептала Тереза. – Расстреляли его немцы за то, что с партизанами дело имел.

– Их предали, мама! Это капитан Карм рассказал Курту, что отец ушел спасать русского летчика.

– Что ты, сынок! – испугалась Тереза. – Капитан Карм честный человек, он уважал Вольдемара.

– Все равно, он предал. Я теперь все знаю, – упрямо сказал Ильмар.

Ничего не понимающая Тереза с грустью заглянула в глаза сына.

– Карм честный человек, – повторила она. – Что ты можешь знать, глупый! Вольдемар к нему в гости ходил. Никого старый видеть не хотел, только твоего отца к себе звал… После той ночи Карм пропал куда-то, – задумчиво добавила Тереза. – Что уж там вышло, не знаю, только выкинул он вещи Курта за дверь, заколотил дом и ушел. Вернулся после войны…

Ильмар не спускал глаз с горящих поленьев. Воображение мальчика рисовало ему там, среди огненных волн, маленькую лодку отца, который, не испугавшись шторма, переправил через пролив незнакомого русского летчика. А здесь, на берегу, неистово мечутся немцы с собаками. Среди них, трусливо вытягивая узкую голову, пляшет страшная черная птица с окровавленными крыльями. Это Карм! Он показывает Курту на возвращающуюся лодку отца. С треском взметнулся сноп искр… Нет, это не искры – тысячи раскаленных пуль обрушились со всех сторон на отважного рыбака. В страхе бьется на берегу черно-красная птица.

"Бросьте лодку с рыбаком в море! – кричит она. – Пусть никто не узнает, как он погиб!"

И снова бушует перед глазами мальчика неистовый огненный шторм…

Ильмар захлопнул печную дверцу.

– Мама! – тихо проговорил Ильмар, подходя к Терезе и обнимая ее. – Когда я вырасту, я буду работать день и ночь. Я буду таким же, как папа. Я накоплю много денег и поставлю на папиной могиле красивый памятник, вот увидишь…

Руки матери, державшие сына, дрогнули и обмякли, она прижала его и горько заплакала.

– Не надо, мама, – чужим, взрослым голосом проговорил Ильмар. В эту минуту он почувствовал, что стал уже большим и что теперь надо беречь мать – она ведь так много выстрадала. – Не надо, мамочка, ласково повторил он и робко провел рукой по мягким волосам, тронутым сединой.

Это легкое прикосновение вдруг с поразительной ясностью убедило его, что он действительно стал взрослым и что на нем теперь лежит ответственность за мать, за дом, за их будущее.

– Я никогда не дам тебя в обиду, – тихо сказал он, – мы будем хорошо жить, вот увидишь… Папа был бы доволен мною…

В сенях послышались шаги. Дверь в горницу отворилась, и голос Марет спросил:

– Эй! Есть кто дома?

Через минуту Тереза усаживала гостью поближе к огню.

– Ну и погодка, вдовушка! – громко говорила Марет. – Насилу дотащилась. А что же это пеэтреский хозяин не в школе?

– Каникулы у них теперь, – грустно улыбнулась Тереза.

Со двора донесся вой собаки.

– Воет! – недовольно пробормотала Марет. Повернувшись к Ильмару, она с грубоватым простодушием сказала: – Иди-ка посмотри, парень, что это с твоей псиной нынче. Выть начала. Никак, беду кличет. А нам тут с матерью поговорить нужно…

Ильмар молча вышел. В сенях он услышал торопливое гудение гостьи и удивленное восклицание матери:

– Пастор Виллем! Зачем же он приходил к капитану Карму?

Понизив голос, женщины заговорили о капитане Карме.

В Тормикюла побаивались этого угрюмого человека, прозванного поморянами Черным капитаном. Рассказывали, что комнаты его особняка украшены всевозможными диковинными вещами, собранными во время его бесчисленных путешествий по всему свету. Свое прозвище Карм, вероятно, получил за большую черную бороду. Все лицо его, начиная от самых глаз, было покрыто густой щетиной черных жестких волос. Когда-то имя Карма гремело на всю Балтику. Слава о подвигах отважного эстонского капитана, не боявшегося водить свое судно в море в любой, самый свирепый шторм, стала легендарной. Говорили даже, что он продал свою душу черту и только благодаря этому стал из простого матроса удачливым капитаном и несметно богатым человеком.

Потеряв в годы войны свою семью, старый Карм заживо похоронил себя в мрачном тормикюласком особняке и с тех пор почти никогда не показывался людям на глаза.

Пурга не утихала.

Пойта, прикованная длинной цепью, сидела на снегу у своей конуры и, задрав морду, монотонно выла. Увидев хозяина, она вяло вильнула хвостом и без особой радости поднялась.

"Недовольна, – подумал Ильмар. – Конечно, с чего бы ей радоваться – сидит целый день на привязи! Никто без меня тут с ней не поиграет".

– Что с тобой, Пойта? Заскучала, да? Ничего, теперь вместе будем. Каникулы у меня, понимаешь? Учитель сказал, что теперь все будет хорошо. Никто меня из школы не выгонит. Скоро я кончу седьмой класс, и будет у нас с тобой совсем новая жизнь. Понимаешь? Эх ты, ничего ты не понимаешь! – Обняв собаку, Ильмар стал стирать с ее морды растаявшие снежинки.

Пойта была крупной финской лайкой. В прошлом году ее щенком привез с севера знакомый русский рыбак, старый друг отца. Ильмар все лето учил Пойту разным собачьим премудростям. Теперь она проходила последнюю и самую тяжелую стадию обучения – сидела на цепи для того, чтобы быть злее.

Ткнув хозяина в лицо холодным, мокрым носом, Пойта стала жаловаться ему на свою нелегкую собачью жизнь, но вдруг, чем-то обеспокоенная, сердито зарычала.

– Кто там?

Оглянувшись, Ильмар увидел вдали, за оградой, сутулую фигуру высокого старика.

– Черный капитан! Сюда идет! – прошептал изумленный Ильмар. Смотри-ка, псина, да он в самом деле к нам идет. Спокойно, Пойта, пошла на место! Сейчас мы все узнаем.

Отправив недовольно ворчавшую Пойту в конуру, Ильмар, не спуская глаз с необычного гостя, попятился к сеням и спрятался за бочкой с рыбацкими снастями.

Минуту спустя угрюмый старик в кожаной капитанской тужурке, стуча сапогами, прошел мимо него в горницу. Ильмар услышал удивленные восклицания женщин. Низкий бас капитана прогудел что-то непонятное.

Дверь в сени распахнулась, и испуганная Марет бомбой пронеслась мимо Ильмара.

– Где твой сын? Я хочу видеть его, – отчетливо услышал Ильмар голос капитана Карма.

Ильмар покинул свое убежище и решительно вошел в горницу. Карм тотчас же обернулся к нему. На его широком морщинистом лице, заросшем черной бородой, голубели в глубоких впадинах вечно печальные, неживые глаза.

– Подойди-ка ко мне, парень, – строго сказал он.

Ильмар подошел. Капитан стал рыться в карманах тужурки.

– Старая крыса! – проворчал Карм. – Чертов братец! Он хотел купить мою совесть… Где же это письмо? Ага, вот оно! – Старик нашел наконец конверт и протянул Ильмару. – Почитай-ка! Не вижу я, совсем ослеп…

– Читай, читай, сынок, – торопливо заговорила Тереза, заметив недобрый взгляд сына.

Капитан тяжело опустился в дубовое кресло-качалку и приготовился слушать.

Ильмар открыл конверт. На помятом клочке бумаги – несколько неровных строк и короткая подпись: Тоомас.

Он нехотя стал читать:

– "Дорогой отец! Надеюсь ты жив, здоров и не забыл любящего тебя Тоомаса. Моя жизнь зависит от человека, который придет к тебе и скажет: "Я привез привет от Тоомаса". Прими его и сделай все, о чем он попросит. Он расскажет тебе обо мне. Ты поймешь, как я жил, и, верно, простишь меня. Тоомас".

Капитан сидел в кресле не шевелясь. Потом он взял из рук Ильмара письмо и в глубоком раздумье медленно побрел к дверям.

– Стойте! – воскликнул Ильмар, загораживая ему дорогу. – Я знаю, как погиб мой отец. Его предали! – задыхающимся голосом выпалил он.

Карм остановился и непонимающим взглядом осмотрел Ильмара.

– Это вы, вы предали его! – крикнул мальчик. – Я узнал, что фамилия предателя – Карм!

Черный капитан вздрогнул и отступил на шаг.

– Что? Что ты сказал? – грозно спросил он. Увидев взволнованное лицо Ильмара, старик смягчился. – Ты сам не знаешь, о чем говоришь, бедное дитя! – ласково проговорил он, опустив тяжелую руку ему на плечо. – Но ты не ошибся, малыш. Вольдемара действительно выдал немцам презренный человек. Я услышал это от самого Курта… убийцы твоего отца…

– Кто он? – вскрикнула Тереза. Карм медленно повернулся в ее сторону:

– Человек, который в ту ночь находился у постели больного ребенка, – мой двоюродный брат Виллем – кивираннаский пастор Виллем Карм.

Глава 24. НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

Утром следующего дня на хутор Пеэтри прикатил нежданный гость. Он ловко отстегнул крепления спортивных финских лыж, аккуратно очистил их от наледи, затем уверенно вошел в дом.

– Ури? – удивился Ильмар, встретив его в сенях.

– Да, это я. Сколько лет, сколько зим, капитан! – проговорил он с веселой улыбкой. – Рассказывай, как жизнь, что новенького?

Ури быстро снял с себя короткую меховую куртку, отороченную серым каракулем, и, повернувшись к Ильмару, как ни в чем не бывало заметил:

– Ты что-то киснешь, голубчик. Что у тебя в сенях, склад? – Ури показал на перегородку. Там висела тонкая сеть с мелкими ячейками для угрей, стояла бочка с рыбацкими снастями, в углу – несколько весел.

– Это все отцово, – нехотя ответил Ильмар. – Нарочно не трогаю, чтобы все как при нем было. Ну, чего ж встал? Пойдем поговорим.

– Кто там? – спросил женский голос из горницы.

– Это Ури, мама.

– Ури Ребане? – тоже удивилась мать. – Смотрите, гость какой! Пожалуйста, заходите, – пригласила она, отвечая на вежливый поклон Ури. – Не замерзли по дороге-то? Пять километров не шутка по такому морозу.

– Что вы, на лыжах разве замерзнешь! – бодро ответил Ури, оправляя свой новенький лыжный костюм с красивыми золотыми молниями.

Тереза перевела ревнивый взгляд на сына. Ильмар был выше и крепче Ури, хотя годами моложе. Старая рыбачья курточка, широченные отцовские брюки и валенки составляли сейчас его костюм.

"Вырос сынок, и не заметила. Весь в отца, – подумала Тереза. Теперь раскошеливайся, мать, надо сыну обнову справить".

Втайне от Ильмара Тереза уже готовила ему подарок: синий свитер с парусной шхуной на груди. Точно такой же свитер когда-то носил его отец.

Гость между тем, спросив разрешения, сел в кресло-качалку и, не переставая улыбаться, стал потихоньку покачиваться, уголком глаза наблюдая за Ильмаром.

– Сынок, – сказала Ильмару мать, вынимая из комода какие-то вещи, – посмотри за молоком, чтоб не выкипело, да гостя угости, пусть с мороза погреется. А я скоренько соберусь, – добавила она, выходя из комнаты.

– Благодарю вас, я только что завтракал, – сказал Ури.

– Сейчас, мама. – Ильмар неторопливо вышел на кухню.

Ури остался сидеть в качалке. Цепкий взгляд его заметил в углу над столиком Ильмара портрет моряка. Суровое лицо показалось знакомым.

"Отец… – догадался Ури… – Интересно, мать в самом деле собирается уходить или так и будет здесь шнырять по комнатам? Не хватает, чтобы я из-за этого дурака на дворе мерз. Поговоришь при ней…" – Ури с беспокойством заерзал в качалке.

Вернулся Ильмар. По-хозяйски расстелил на скатерти клеенку, принес кастрюлю с молоком, чашки.

Большую красную чашку с белыми чайками показал Ури.

– Отец из нее пил, – пояснил он, – его любимая была.

Ури не притронулся к молоку.

– Могу тебе новость сообщить капитан. Только пока никому ни слова, хорошо?

Ильмар не ответил.

– Я еду в Артек! Посылают, – весело сказал Ури.

– Что, еще одна путевка пришла? – рассеянно спросил Ильмар.

Ури поморщился.

– Не интересовался этим вопросом… Посылают, – мечтательно повторил он. – Придется ехать: отличник, тут уж ничего не поделаешь. – Ури был разочарован, что Ильмар не только не позавидовал ему, но и вообще едва обратил на его слова внимание.

– Да, ты знаешь насчет экскурсии в Таллин? – вдруг спросил он. Из нашего класса ни один не едет. Мать не хочет пускать. Говорит, за скверное поведение…

В комнату вошла Тереза. На ней было синее шерстяное платье. Это платье она впервые надела после смерти мужа и сейчас выглядела в нем красивой и помолодевшей. Волосы были хорошо уложены, а глубокие морщины у глаз стали незаметны, словно кто разгладил их доброй рукой.

Перехватив недоуменный взгляд сына, мать улыбнулась.

– В волисполком пойду: говорят, человек из города приехал, лекцию будет рыбакам читать! Народ идет – не грех и мне послушать. Ты, сыночек, дал бы мне какую тетрадку, что ли, – нерешительно попросила она. – Глядишь, пригодится.

Ильмар с непривычным чувством радостного смущения вытащил из-под своего стола старый матросский сундучок. На внутренней стороне крышки – фотография отца, точно такая же, как на портрете. Рядом – снимок военного корабля, на котором отец когда-то служил.

В сундучке – кипа тетрадей, книги, длинный рыбацкий нож, целый мешочек янтарей и большая алюминиевая фляга с надписью чернилами: "Вольдемар Таммеорг".

После ухода матери в комнате на некоторое время воцарилось тягостное молчание.

"Сказать или не сказать? – подумал Ильмар. – Нет, ничего не скажу. Если опять начнет про учителя, вытолкаю и хорошенько по шее надаю. Хватит воду мутить".

Ури заговорил об учителе.

– Вчера, – сказал он, – я разговаривал с матерью. Представляешь, оказывается, она очень не уважает Уйбо. Пожалуй, ты был прав… Я пришел тебе сказать, что согласен бросить всю эту затею. Знаешь, как будто ничего не было, мы ничего не знаем… Все забудется само собой.

Ильмар зло посмотрел на Ури.

– Вот что, – еле сдерживая себя, проговорил он, – сегодня после обеда мы с дядей Мадисом в Кивиранна едем, а вот завтра мы с тобой вместе пойдем к учителю.

– К учителю? – переспросил Ури. Глаза его с беспокойством забегали. Такой поворот дела был неожиданным. – Зачем? Да ты спятил, капитан!

– Мы пойдем и все ему расскажем, о пасторе тоже, – твердо сказал Ильмар. – Ты знаешь меня, Ури. Это мое последнее слово.

– Ни за что! Да! Я не пойду!

– Тогда я один пойду!

– Попробуй только. Ты поклялся молчать, ты дал пионерскую клятву, не советую тебе забывать об этом.

Ильмар угрожающе поднялся. Ури тоже вскочил и, попятившись, многозначительно сунул руку в карман. Ильмар подошел к нему вплотную.

– Ну? – строго спросил он, сжимая кулаки.

Ури отшатнулся. Трясущимися губами он с ненавистью прошипел:

– Хорошо, пойдем… только после каникул. Завтра я уезжаю. Но ты… не вздумай без меня пойти. Я с тебя слова не снимаю, помни!

– Ладно, пусть так. Садись и пей свое молоко, – презрительно бросил Ильмар, – Я посмотрю, что с плитой делается.

Оставшись один, Ури долго смотрел на сундучок Ильмара. Внезапно какая-то мысль озарила его лицо.

– Хорошо же, ты еще пожалеешь… – прошептал он, Ури быстро нагнулся, что-то взял из сундучка и тихо шмыгнул в сени, где висела его куртка.