Текст книги "Я, дракон (сборник)"

Автор книги: Аркадий Шушпанов

Соавторы: Владимир Венгловский,Евгений Лобачев,Алексей Гридин,Александр Карнишин,Павел Губарев,Анастасия Шакирова,Алла Несгорова,Наталья Землянская,Роман Кутузов,Антон Еременко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Анна Агнич
Та самая женщина

Новосибирск

Человек циничный назвал бы Левушку ловеласом, или даже бабником, но это не так. Каждый раз он влюбляется на всю оставшуюся жизнь. Вот и с третьей женой не сложилось, хоть он и старался, боролся с собой. Чуть остыла первая влюбленность – и Левушку унесло прочь, к новому счастью, как щепку по течению реки.

Разошлись мирно, третья жена была опытным врачом и умной женщиной, сама поняла, что не туда угодила:

– Ты не лев, Левушка, ты другое животное. Львы – звери семейные, добропорядочные. Ты, пожалуй, дракон. Пожираешь наивных принцесс, каждый раз новых, – и оставляешь за собой выжженную местность.

Левушке за тридцать, у него спортивная фигура, подбородок с ложбинкой, ленивые движения и растерянный, неприкаянный взгляд. В женщинах он возбуждает двойное чувство: влечение и материнский инстинкт.

Дополнительный шарм придает ему рубец на щеке, память о работе в зоопарке, еще когда он был аспирантом. Тогда Лева увлекся, наклонился к лигренку слишком близко, и мать-тигрица цапнула когтями. Лигры – тема его диссертации, уникальный генетический материал, гибрид тигра и льва. Вязка была незапланированной: бенгальская тигрица и африканский лев малышами жили вместе в клетке, ели из одной миски, выросли и полюбили друг друга. Родилось двое маленьких лигрят: самец и самочка. Женщины обожают слушать эту историю.

Иногда Левушка думает, что так легко принимает любовные неудачи потому, что занят самой интересной из наук – генетикой.

Детей от первых трех браков он посещает редко и чувствует себя при этом неловко. Что прошло, то прошло. Как говорят англичане, вода под мостом.

* * *

Она нашла его сама – ранней весной, в тот самый день, как тронулся лед на Оби. От третьей жены пришло электронное письмо: есть, мол, сетевая знакомая по имени Ида. О тебе – извини, так уж вышло – она знает в подробностях, вплоть до анализов, и хочет познакомиться. Правда, ставит условие: ты должен угадать ее фотографию среди сотни других. И еще условие – никаких обязательств. В любую минуту каждый может уйти без объяснения причин.

Второе условие насмешило Леву наивностью: в жизни ни о чем нельзя договариваться заранее, ни о праве уйти, ни о праве остаться. Все клятвы летят кувырком под напором чувств и обстоятельств. Впрочем, он был заинтригован и согласился поиграть в угадайку.

Фотографии оказались мастерскими, они передавали не только внешность, но и движение, и темперамент моделей. Нежные, холодные, пылкие, задумчивые, деспотичные, смешливые, – и все хороши собой. Он рассматривал их на экране одну за другой, не торопясь. Что-что, а в женщинах Левушка толк знал как ценитель и в некотором роде коллекционер.

Одна привлекла его больше других, хоть и не была самой красивой. Напоминала вторую жену, застенчивую девочку с глазами спаниеля. Она стояла у дерева, обняв ствол, смотрела исподлобья. Брови сведены, будто думала о грустном. Аккуратная фигурка, бледное лицо, крупноватый нос и тень улыбки – то ли вопросительной, то ли ироничной.

Лева вглядывался в фотографию и все яснее чувствовал: это она, Ида. Если угадал, значит, судьба, та самая женщина, одна на всю жизнь.

Горный Алтай

В мае Лев взял отпуск и отправился к Иде в горы. Сначала самолетом с пересадкой, сменив Як-40 на продуваемый ветром «кукурузник». Затем на маленький аэродром в заброшенном поселке за ним прилетел вертолет.

Узкая долина, луг и река, дорог нет, только звериные тропки. Ида рассказала, когда-то через перевал шла лошадиная тропа, но и та обвалилась, ухнула в пропасть, теперь сюда и отсюда только по воздуху.

В деревянном доме с верандой – ни обслуги, ни родственников, ни соседей. В столовой кто-то накрывает на стол, и исчезает, как в сказке.

– Медовый месяц, – смущенно улыбается Ида. – Племя отдало нам это место и оставило одних.

Каждое утро начинается с вопроса, по своей ли воле он здесь, хочет ли остаться еще на сутки. Таковы обычаи племени. Каждое утро вертолет стоит наготове, вдруг Лев захочет улететь. Пилот появляется неприметно, сидит в кабине, пока они совершают утренний ритуал: неизменный вопрос и неизменный ответ.

Вопрос кажется Льву излишним.

Если бы какая-то сила унесла его отсюда, он вернулся бы через любые горы, взобрался по отвесным скалам, цепляясь когтями и зубами. Непостижимым образом эта женщина затрагивает что-то очень глубокое в нем, резонирует, отзывается, как корпус виолончели на звучание струны.

– Кто ты? – спрашивает он.

– Для тебя – та самая женщина. Такая, как тебе нужна.

– Почему ты выбрала меня?

– Ты здоров и красив, от тебя родится хороший ребенок. Но самое главное, в тебе есть жажда любви, которую невозможно утолить. Гормональный дефицит особого рода.

– Жажды нет – ты ее утолила. Я буду любить тебя всегда.

– Нет, милый, как можно! Будет ребенок, я стану иной, даже внешне. Ты меня не узнаешь.

– Я буду любить тебя, какой бы ты ни стала! Я угадал тебя по фотографии, это судьба!

– Нет, милый, по фотографии ты выбрал не меня, а только внешность. Я могла бы выглядеть, как любая женщина на свете. Пока не появится ребенок, ты диктуешь, какой мне быть. Так уж устроено наше племя.

* * *

Лев лежал на спине и прижимал ладонь к ребрам пониже сердца. Какое-то неудобство слева, как от ушиба. Ночью снилось – или это была явь? – будто Ида раздвинула у него на боку кожу и вложила что-то круглое. Он было проснулся, но она прошептала:

– С-с-с-спи, с-с-с-спи… – и он уснул.

Лев нащупал округлую массу в подреберье, довольно крупную. Так, справа печень, а что слева? Он тихо встал, Иды не было, уже сидит у компьютера в кабинете. Посмотрелся в зеркало: вдоль нижнего левого ребра тянется двойной рубец. Потрогал это место, ощущая боль и странную приятность.

Он поглаживал бок все утро. Как крыса, жмущая на рычаг, чтоб возбудить участок мозга, приносящий удовольствие, – подумал Лев.

После традиционного утреннего вопроса, едва убедившись, что Лев не хочет улетать, Ида воскликнула:

– Милый, я тебя поздравляю! У нас будет девочка!

– Радость моя… как ты знаешь так скоро?

Она взяла Льва за руку, отвела в ванную, поставила перед зеркалом, расстегнула его рубашку, погладила двойной рубец, похожий на сжатые губы, зашептала:

– Ну же, покажись, мама хочет видеть, как ты у папы приживаешься.

Лев в полуобмороке смотрел в зеркало. Посредине рубца появилась щель, и он раскрылся, как рот. Внутри красной слизистой пасти лежали кожистые яйца. Одно большое и белое, как теннисный мяч, окутанное прозрачными пленками, и два мелких, на тонких стеблях, как синие виноградины.

Льва вырвало в раковину. Ида поддерживала ему ладонью лоб, омывала лицо, подавала полотенце.

– Ничего, милый, привыкнешь. Видишь, синие железы рядом с яйцом? Они выделяют гормоны, чтобы ты любил нашу девочку и хорошенько о ней заботился. Это гормоны счастья, те самые, что так нужны были тебе всю жизнь. Раньше ты их получал только от новой влюбленности, а теперь они будут у тебя всегда! Правда, замечательно?

Льва вырвало еще раз.

* * *

Гормоны делали свое дело. Мир сосредоточился вокруг кожистого мешочка под сердцем. Лев соблюдал во всем умеренность и берег себя, не прыгал больше с камня на камень, а прогуливался, важно вынашивая плод.

Он пытался расспросить Иду, что за странное племя, что за нечеловеческая биология. Та отмахивалась, смеялась:

– Считай, ты просто-напросто в сказке! – и добавляла серьезно: – Поверь, радость моя, чем меньше знаешь, тем крепче спишь.

Уместить происходящее в известную систему знаний Лев не мог. Как ни странно, это его не слишком заботило. Центром жизни было яйцо под ребрами, остальное не имело значения.

Ида изменилась, у нее сузились плечи и расширился таз, укоротились ноги, огрубела кожа, особенно на спине. Льва это не отталкивало: она – мать его ребенка, пусть выглядит как угодно. Когда у нее живот отвис до земли и наметился хвост, это стало несколько мешать в постели. Впрочем, их обоих все меньше интересовала физическая сторона отношений.

– Милый, покажи мне нашу девочку, пожалуйста.

– Идем в ванную, здесь сквозит. Ты руки вымыла? Ты точно знаешь, что это девочка?

– У нас только самочки рождаются. Самцов приводят извне, как я тебя привела.

* * *

По ночам Лев слушает, как малышка толкается под сердцем, иногда больно. Он прижимает рубец ладонью и чуть не плачет от нежности. Ребенок внутри растет, сквозь мягкую оболочку яйца уже можно прощупать голову и спинку.

Ко времени рождения малышки Ида окончательно превратилась в дракона. И правильно, ребенок должен увидеть мать в настоящем виде, а не в свадебном убранстве течки.

Когда пришло время, Ида приготовила нож и облизала лезвие – слюна дракона отличное дезинфицирующее средство.

– Не бойся, милый, больно не будет, у тебя там нет нервных окончаний.

Она раскрыла двойной рубец, разрезала прозрачные пленки, вынула яйцо из тела отца и надорвала кожистую оболочку. Девочка не спешила появляться на свет. Ида успокаивала Льва:

– Да не дрожи ты так, не поранила я ее, первый раз, что ли!

– У тебя много детей?

– Четверо. У драконов течка примерно раз в двадцать лет. Что смотришь, удивляешься, какая старая? Я втрое старше, чем ты сейчас высчитал, две трети моих детей не прошли осмотр.

– Осмотр? Это еще что? – у Льва заранее сжалось сердце.

– Потом расскажу. Пусть сначала ребенок вылупится.

* * *

Девочка оказалась зеленой ящеркой, ни в отца, ни в мать. Ида радовалась: все идет как нельзя лучше, в ее племени считаются удачными новорожденные без человеческих черт. Драконами, похожими на людей, прямоходящими, двуногими и теплокровными дети становятся постепенно, с возрастом. Младенцев с признаками млекопитающих старейшины племени выбраковывают, из таких детей не вырастают драконы. Что с ними делают, Ида не рассказывала. Понятно, ничего хорошего.

– Как мы ее назовем?

– Не спеши, милый, погоди до осмотра.

– Мне страшно, Ида.

– Видишь, как девочка хватает мясо, чуть пальцы не откусывает? Это ровно то, что нужно! Она у нас молодец, ничего человеческого.

* * *

Лев тонко режет сырое мясо, держит полупрозрачные полоски у носа дочери, чуть сбоку, пока она, клацнув челюстью, не хватает еду. Иногда ящерка хитрит, делает вид, что не замечает корма, ждет, чтоб он поднес кусочек поближе, и в броске пытается вонзить зубы в отцовский палец. Довольно часто ей это удается. Раны заживают быстро, но остаются тонкие рубцы необычного голубоватого цвета. Видно, что-то есть в слюне, какой-то особый энзим.

Дочерью Лев гордится, она хороша собой и чрезвычайно сообразительна. Он возится с детенышем весь день: солнечные ванны, массаж, прогулки, чистка чешуек и коготков. У матери на руках настоящие человеческие пальцы, а у малышки пока еще острые звериные когти. Уж кто-кто, а он хорошо знает эти цап-царапки, ему от них доставалось не раз.

Лев тревожно следит, не проявится ли у малышки сосательный рефлекс. На осмотре детишек провоцируют сосать, и не дай бог, несмышленыш поддастся на провокацию. Такой ящерке никогда не стать полноценным драконом.

За неделю до осмотра Лев теряет сон. Он похудел, вздрагивает от резких звуков, вскакивает по ночам, стоит над спящей девочкой. Чешуйки ее кожи переливаются перламутром, и у него захватывает дух от такой красоты. Ида, напротив, кажется спокойной, все заботы о дочке передала отцу, сама работает за компьютером – запасает провиант к зиме. Управляет заочно каким-то консервным заводом в Монголии. Льва ее дела интересуют мало.

* * *

На осмотр явились три драконьих матроны. Лев оставил малышку голодной, чтобы была позлей, держал на виду покусанные пальцы и расцарапал свои ранки, в надежде, что запах крови сделает дочь агрессивнее. Драконы видели его насквозь:

– Ох уж эти отцы, какие вы одинаковые с вашими хитростями!

Его выдворили на веранду. Он стоял у перил, уставившись на склоны долины, желтеющие к августу, и ничего не видел пред собой.

– Господи, – бормотал он, – пусть все будет хорошо! Я больше никогда… – он поискал, чем бы пожертвовать, – больше никогда не прикоснусь ни к мясу, ни к вину!

Это было первое его обращение к высшим силам, в прежней жизни он был атеистом. Через бесконечные полчаса дверь отворилась, и три матроны удалились гуськом. Одна из них высоко держала забинтованный палец. Ида сияла.

– Прошла! Девочка прекрасно прошла осмотр!

Отец и мать обнялись и стояли, похлопывая друг друга по спине. Он взял ее лицо в ладони, посмотрел в блестящие коричневые глаза, точно такие же, как прежде, – и поцеловал бородавчатый лоб.

Дочь, клацнув зубами, поймала неосторожную муху.

* * *

На следующее утро Ида не задала традиционного вопроса. После завтрака Лев решился уточнить:

– Значит ли это, что я остаюсь с вами?

– Нет, милый, ты сегодня улетаешь.

– Но как же… Как же малышка без меня? Как я без нее?

– Малышка идет в детский сад, ей будет весело. Тебе, милый, придется нелегко, но тут ничего не поделаешь. Поверь мне, ты не захочешь зимовать в драконьих пещерах. Здесь ты не доживешь до весны.

Лев не чувствовал своего тела, голос не слушался его. Он выдавил хрипло:

– Скажи хотя бы ее имя.

– Это лишнее. Поверь, без имени тебе будет легче. И не пытайся вернуться в наш мир, милый, тебе его не найти.

Ида повела его в ванную, раскрыла рубец под сердцем, взяла нож, облизала лезвие для дезинфекции:

– Не бойся, милый, больно не будет, у тебя там нет нервных окончаний.

Ловко отрезала синюю виноградину, оставила меньшую, с горошину величиной.

– Эту железу я оставлю, чтобы ты хоть немного любил нашу девочку. Она поможет тебе хранить тайну, ты же не хочешь, чтоб люди забрали твою дочь в зоопарк, правда, милый?

– Значит, сюда все же можно прийти?

– Сюда можно вломиться силой. Так что ты уж молчи, если желаешь нам добра.

Новосибирск

Лева не был в родном городе три месяца, а казалось, много лет. Он вышел из самолета, постоял под августовским солнцем. Идти никуда не хотелось, единственным желанием было лечь на лавку в аэропорту и умереть. Кое-как добрел до такси, приехал домой. Повалился на диван и пролежал трое суток. Жизнь больше не имела смысла. Чесались шрамы на пальцах – заживали. Если бы так же заживала душа, горько думал Лева.

На улицу его выгнал голод. По дороге из магазина на глаза попался сине-зеленый плакат, реклама зоопарка. Из-за морд тигров и гиббонов холодно смотрела игуана в профиль.

Лева понял, что он должен делать. Забежал домой, стоя съел булку с кефиром, взял документы и отправился в городской зоопарк. В троллейбусе хотелось толкать ногами переднее сиденье, чтобы ехать скорей, не тащиться, как черепаха.

Директора он не застал. Секретарша обещала, будет через час. Лева прошелся по зоопарку, миновал когда-то любимых кошачьих, не задержался ни у белого тигра, ни у новинки зоопарка, южноамериканской кошки ягуарунди. Остановился только возле лигрицы Зиты, из-за которой носил шрам на щеке. Пробормотал:

– Бедная девочка, твои родители тоже разных племен. Почему я раньше не думал об этом? Тигры – одиночки, львы живут семьями… Папаше твоему тоже несладко пришлось.

В новом террариуме Лева еще не бывал. Постоял на пороге, сердце билось, как барабан. Оперся лбом о стекло и добрых четверть часа не спускал глаз с водяных агам. Точно знал, чувствовал, что все три ящерицы довольны жизнью и здоровы, хотя меньшей самочке не мешало бы слегка помассировать ноги.

* * *

Директору Левина просьба показалась странной:

– В зоопарке нет должности для кандидата наук, тем более генетика. Зачем вам в техники? Место-то есть, но работа тяжелая, оплачивается средне. Вы хотите с чешуйчатыми, именно с ящерицами? Ладно, попробуем, приступайте в понедельник – с испытательным сроком. Что вы, что вы, не стоит благодарности!

Техником Лев работал недолго. При нем отдел рептилий расширился, он на свои деньги покупал ящериц, проводил рекламные кампании, собирал пожертвования. Вот где пригодилось мужское обаяние – жены олигархов наперебой записывались в спонсоры. Двух лет не прошло, а Лев уже стал директором нового, быстро растущего питомника.

Он по-прежнему не ел мяса и не пил вина. Тосковал о дочери, особенно ночами. Просыпался на мокрой подушке. И хотя был биологом, отказывался верить, что таким глубоким, нежным чувством может управлять какая-то железа, синяя виноградина под ребрами. Гормоны, думал он, тут ни при чем, просто пришло мое время. И все же опасался, как бы врачи не захотели удалить железу. Впрочем, на рентгене она должна быть неотличима от обычной кисты. Рубец под ребрами исчез без следа.

* * *

Иногда Льву кажется, что алтайская сказка с драконами ему привиделась, приснилась в красочном сне. Но нет, слишком явна тоска – реальность, данная ему в ощущении.

Он день и ночь на работе. Выхаживает ящеров, как никто, у него приносят потомство редчайшие экземпляры, те, что не выживают в других руках. Коллекция летающих ящерок, в просторечии – драконов, в его питомнике самая полная в мире.

К нему ездят учиться из разных стран, привозят исчезающие в природе виды. Лева не ездит никуда – не на кого оставить ящериц. Сотрудники стараются, но все же они обыкновенные люди, они устают, хотят домой, к семьям. Питомник растет, рук не хватает, времени не хватает. Лев работает на износ и порою приходит в отчаяние. Собеседования с кандидатами в сотрудники он проводит лично.

* * *

С этим кандидатом что-то не так. Лев ему уже отказал, но тот не уходит, умоляет чуть не в слезах. Псих какой-то, маньяк, такого нанимать нельзя.

– Послушайте, у вас отличная специальность, зачем вам ящерицы? Вы никогда не работали с животными. Вы себе не представляете, как много нужно знать и уметь, чтобы работать у нас.

– Я справлюсь. Дайте мне шанс! Я буду трудиться день и ночь. Вы не пожалеете!

Лев возвращает психу папку с бумагами, тот не берет. Лев нажимает кнопку вызова охраны. Парень опускает голову и протягивает за папкой руку. Пальцы его покрыты шрамами, тонкими рубцами необычного голубоватого цвета. Он берет свои бумаги и бредет к выходу, сгорбившись, волоча ноги. Нащупывает ручку двери, никак не сообразит, тянуть или толкать…

– Постойте! – говорит ему в спину Лев. И окончательно придя в себя, добавляет: – В понедельник выходите на работу.

Юлия Налетова
Оттепель

Эси зачерпнула туфлей из лужи и расстроилась: ну вот, не удалось добрести до Яслей с сухими ногами.

В середине зимы оттепель – редкость.

И ничего хорошего, между прочим. Неплохо, что можно не растапливать печку, значит, и хворосту не таскать каждый день. Мать довольна – экономия! – и оттого ворчит меньше, тоже неплохо. Но вечно мокрые ноги – это раздражает больше ворчания.

В Яслях в такую рань еще никого не было. Птериксы спали, накрывшись кожистыми складками. Эси тихо, чтоб не устроить переполоха, взяла корм из общего ящика и понесла своему Рыжему. Пошуровала по полу: ну точно, наронял опять и перьев, и чешуй, надо бы подмести, но некогда. Что-то сильно линяет последние дни, неужели скоро взрослым станет?

Эси вздохнула. Расставаться с другом не хотелось. Но если повзрослеет, придется. Она пощупала грудь Рыжего пониже крыльев: это кажется, или в самом деле почки набухли? Если так, то при линьке точно проклюнутся.

Рыжий почмокал во сне – свежий корм учуял. Завозил крыльями: проснулся, шельмец… Эси ласково почесала погонялкой между гребнями. Здоровенная морда высунулась из-под крыла и ткнулась в кормушку. Чавканье было таким громким, что беспокойно зашелестели крылья в соседних лежках. Эси взяла щетку и, пока Рыжий заправлялся, тщательно вычистила чешую. Потом поменяла щетку на другую, с мягким длинным ворсом, и огладила маховые перья: сначала на одном крыле, потом на другом – для этого пришлось пролезть два раза под бронированным брюхом.

Высунув нос за дверь и убедившись, что по-прежнему никого нет, Эси быстро надела на Рыжего упряжь. Тот довольно заурчал, сам выполз наружу, оставалось только вспрыгнуть ему на спину и закрепиться.

Рассвело, разлившаяся Карна на востоке золотилась под первыми лучами.

Паря над поселком, Эси свесилась через гребень и хулигански показала нос пастуху, возящемуся у своей хибары. Тот, конечно, ее не видел, потому что и не думал поднимать взгляд в небо, пока неторопливо потягивался да обувался на крыльце. У его калитки уже толпились медлительные, нелетучие коровы.

Повинуясь тычку погоняла, Рыжий свернул к горам. Пронесся над ближним лесом – тем, который сейчас облетевший и потому называется Голый, а не тем, который пустил озимые побеги, Мохнатым. В прошлом году было наоборот: нынешний Голый тогда стоял мохнатым. И никто не научился еще предсказывать озимые.

Над Мохнатым детям летать было строго-настрого запрещено.

Вообще-то, правильно запрещено, а то бы Эси непременно полетела. Нет ничего противнее, чем глупые запреты! Но с мохнатыми лесами стоило быть поосторожнее, что верно, то верно. Особенно, если хочешь незаметно прокрасться на бреющем полете. Так вот стрельнет в тебя побегом, и – привет, нырнула вниз, на пропитание молоди. Птериксу-то ничего не будет… Интересно, расстроится Рыжий, если придется ему без Эси возвращаться? Приятно было думать, что расстроится, друг ведь. Да кто знает: кое в чем этих чешуйчатых ну совсем не понять.

Заложив крутой вираж, птерикс проскользнул вдоль отрога Хухан-горы в Большую Пропасть. Там было еще совсем темно, но Рыжий, как и все его сородичи, отлично ориентировался по эху. Эси легонько постучала погонялом, командуя снижаться. Птерикс вытянул вперед мощные лапы, замолотил крыльями. Удачно сели на заранее присмотренной площадке. Дальше надо было продвинуться вперед: Рыжий – ползком, Эси – чуть пригибаясь, больше от страха, чем по необходимости. И – вот она, пещера великанов!

Здесь, в верховье Пропасти, была уже не полная тьма, а лишь серый сумрак, только зев пещеры зиял черным провалом.

Птерикс сложился втрое и устроил морду на лапах, внимательно глядя круглыми любопытными глазами. Эси легла на пузо рядом, свесив голову: как интересно, один из великанов уже прогуливается! И даже довольно близко… И подходит все ближе, не опасно ли? Нет, не смотрит сюда. У этих великанов вообще такие странные головы, с одним большим выпуклым глазом во все лицо. Темный глянцевый глаз не крутится совсем, только вся голова крутится. Но вверх – хуже, чем в стороны, так что вверх редко смотрит. Должно быть, неудобно жить с одним глазом. Но зато какой большой! Чего удивляться, что они в темноте так здорово видят. А на солнце явно не любят выходить, видно, солнце этот большой глаз сильно слепит. Вроде как ночные рузлы – они тоже днем прячутся, глазастые.

Вот великан к дереву подошел и что-то там такое дела… а-а-а!!! – Эси, увлекшись, высунулась слишком далеко, земляной край просел, и она полетела кубарем.

Видела, уже падая, как Рыжий выбросил голову на длинной шее вперед, схватить за подол, но промахнулся. Замелькало, зарябило в глазах, на спину и бока посыпались удары от столкновений с кочками – и все кончилось. Остановилась. В глупой позе, рассевшись на попе… прямо у ног великана.

Повисла пауза.

Эси продолжала сидеть. Бежать бессмысленно: каждые пять ее шагов великан одним покроет.

А он сам вроде даже отшатнулся сначала, потом же смотреть стал. Смотрел, смотрел своим глазом… А Эси тоже себя осмотрела: фу, стыдно-то, никакого вида! Пусть бы в такой страшный момент хоть выглядеть эффектно, а она… Туфли мокрые, песок и сор всякий на них налип, ноги голые – тоже перемазанные, подол испачканный задрался, сбоку дырка. Стоило рубаху новую надевать! Эх! Вон и на животе пятно – от лежания, ага… Вот раззява. И… и… подвеска!!!

Эси застыла в страхе.

То еще не очень раззява была, вот уж это – настоящая раззява! Подвеска-то на ней, которую в прошлый раз у великанов стащила!

Красивая подвеска, по всему видать – драгоценная. Посередке прозрачный граненый камень, ярко-красный. Такого в поселке ни у кого нет. Даже у старостиной жены не имеется ничего подобного. Эси эту штуку ни за что бы прилюдно не надела – тут-то и отберут. Когда и носить, как не наедине с Рыжим: тому хотя без разницы, а все-таки можно с ним поговорить, похвастаться. Она и прятала сокровище прямо под Рыжим, в лежке, а на себя один раз только надевала. Лежки чистили, как раз позавчера: Карна тогда выше всего стояла, ну и завели ручеек прямо в Ясли. Эси еле успела подвеску на себя нацепить, а потом так в ней и занималась мойкой-драйкой. То и дело проверяла: не выглядывает ли шнурок. Весь ворот рубахи грязными пальцами захватала, мать заметила, ругалась…

А великан вдруг как потянулся рукой! Да прямо подвеску и цап! Эси обмерла, а великан головой покачал и пальцем красный камень надавил. Эси только глазами – хлоп-хлоп, а великан руку уже убрал. Подвеска так на Эсиной шее и осталась.

Вдруг от великана послышалось: бу-бу-бу! А от подвески:

– И откуда ты взялась, рузлочка?

Сказать, что Эси удивилась – значит ничего не сказать. Только и сумела, что пролепетать:

– Какая же я рузлочка?.. У меня и хвоста нет… Я просто девочка…

А из камня: бу-бу-бу! бу-бу-бу! По-великански!

И оказалось, что совсем они не страшные, великаны эти. Потом и второй подошел, забубукал тоже. У них и имена обнаружились, по-ихнему бу-бу какое-то, а по-человечески первый звался Молчун, а другой – Кудряв… Кудрявая! Другая, значит, а не другой. Надо же! А так не поймешь. Разве что «она» – поменьше немного.

И повели они Эси пещеру показывать. А в пещере сначала ничего такого было и не заметно, пещера как пещера, нежилая как будто. Эси-то думала, там прямо хоромы – нет, совсем нет.

Потом, правда, увидела, что интересное все же имеется. У дальней стены были сложены всякие штуки. Были и блестящие, как вода, и тусклые, как камень. Но не камень. Ровные такие, как бы коробки, но по углам круглые, как валуны. Но нет, точно не валуны. Может, это плиты вытесаны такие ровные? Однако, цветом на местный камень непохожи. Разве что издалека привезены. Но только на чем? Эси даже огляделась. Ни повозки, ни птериксов. И решилась спросить:

– А вы на чем летаете?

Великаны вроде переглянулись – вот так вот прямо друг к другу свои глаза повернули, а потом один спрашивает: откуда ты, мол, девочка, знаешь, что мы летаем? Ну как же, удивилась Эси, все летают, может, и вы летаете.

Великаны как-то очень засуетились, стали друг другу махать руками, а потом захотели знать, как же у них в поселке летают.

Эси про себя удивилась: кто ж этого не знает? Даже подумала – может, не говорить ничего? Раз они, великаны, не знают, то… Нет, подумала снова, все равно увидят. Пусть лучше сразу поймут, что Эси не лгунья, что люди тут обстоятельные, зажиточные, поселок хороший, а не какой-нибудь там. И показала наверх, где Рыжий сидел.

Великаны головы задрали, смотрели-смотрели, потом один говорит, грустно так:

– Эх, маленький больно…

Эси аж задохнулась от возмущения: кто маленький? Рыжий маленький?! Да он почти самый большой в поселке! Помахала Рыжему, и тот слетел вниз, затормозил рядом, облепив всех мокрыми песчаными шматками. С великанов они сразу же опали, и мгновения не задержавшись, а вот Эси совсем замурзалась.

Тот, который «Кудрявая», обошел Рыжего вокруг, пальцем упряжь потрогал, спрашивает:

– Ну а много таких у вас?

Услышал, что двадцать два, опять головой горестно качает.

– Застряла, – говорит, – наша летучая повозка в жидкой воде, и никак вытащить не можем. Садились-то на твердое, и вот, наутро просыпаемся наплаву! Еле выбраться успели. Были бы, – говорит, – эти ваши птериксы покрупней, да было бы их побольше, да упряжь взять подлиннее…

А так – без толку, мол. Не сегодня – завтра вода затвердеет, и тогда все, застрянет повозка насовсем.

Эси авторитетно сказала:

– Ну, на самом деле вода не затвердеет еще дней десять, старики говорят. Оттепель, понимаете. А потом, ведь будет и другая оттепель, это точно. К концу зимы всегда бывают оттепели. А потом совсем все растает, весна будет.

Но великаны не обрадовались.

Они стали объяснять, и получалось, что чего-то такого им не хватает, а чего, Эси не поняла. Но ясно было, что чего-то важного. Выходило, что это важное кончится гораздо раньше, чем зима. Потом великаны попросили свозить их на Рыжем поглядеть на повозку, не затонула ли еще сильней, потому что пешком было, оказывается, далеко, аж даже через перевал, а тут они от солнца прятались.

Эси даже руками замахала – невозможно, Рыжий не понесет.

Испугалась, подумают, что она соврала, – как можно громче, убедительней бросилась объяснять: птерикс только одного носит, только друга. И не поверила своим глазам – Рыжий вдруг повернулся спиной к ним ко всем и крылом сделал особое движение, которое всегда означало: залезай. Да еще засвистел, по своему обыкновению: торопит.

И как только засвистел, вдруг из подвески послышалось:

– Садитесь скорее!

На Эси просто ступор напал. Рот открыла, ни сказать, ни шагу сделать не может. Рыжий заговорил! Великаны тоже запереглядывались, удивились, сразу понятно. Но быстро опомнились: залезли на Рыжего и Эси с собой подхватили. Упряжь, конечно, для троих не подошла, но они зацепились как-то.

Тяжелые! Рыжий даже с места рвануть не смог, разбегался долго по дну Пропасти. Но взлетел, набрал высоту, перевалил через хребет. С той стороны (Эси знала) тянулась другая пропасть, пошире, с речкой на дне. Ну, когда тепло – речка, а зимой, конечно, замерзает.

Вот только сейчас была оттепель. И сверху было хорошо видно, что в речке плавает штука.

На повозку штука совсем не походила. А походила она на неудачный блин: со всех сторон вышел круглый, а с одного краю непонятный, комковатый. И вот этот-то край совсем утоп, только из-под воды просвечивал, так что блин в речке косо торчал.

А великаны стали удивляться, что, мол, Эси такое говорит, ничего не просвечивает. Мол, из-под воды вовсе ничего не видно.

Эси спорить не стала. Ясно же, глаза у них странные, на солнце вон совсем почернели.

Словом, неважно было, просвечивает или нет, а важно, что и правда, если приморозит, то вмерзнет повозка.

Кто же, спросила, вашу повозку носит? Ответили совсем уже странную вещь: никто, мол, не носит, сама летает, только надо нам внутрь войти, как в избу входят. Оказалось, что тот комковатый край блина – вроде крыльца. Потому и войти не могут, что он утоп.

Посмотрели и полетели обратно в Большую Пропасть. А что делать?

И Эси надо было спешить: успеть до полудня накопать клубней в размокшей земле. Чтобы, как только мать спросит, где шлялась, можно было обиженно сказать: вовсе даже не шлялась, целый мешок еды привезла! Но нужен был точно целый мешок, иначе номер не пройдет, и предстояло хорошо поработать.

В тот день в Яслях Эси впервые слышала, как переговариваются между собой птериксы. Потом кто-то из сельчан завозился у входа, и она лихорадочно стала ощупывать камень, пока он не подался под пальцами так же, как у великана. Хотя давить пришлось двумя руками изо всех сил. Подвеска замолчала.