Текст книги "Архитектор Сталина: документальная повесть"
Автор книги: Аркадий Акулов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)
– Я объездил весь юг и убедился, что лучше вас никто не строил. Нам выделили большие деньги для строительства нашего санатория, и мы хотим, чтобы он был самым лучшим.
Престиж МГБ был высок, потому-то новому министру удалось при поддержке Сталина получить большие деньги на строительство санатория. Сталин в мае 1946 года назначил Абакумова на эту высокую должность. Ему понравился главный военный контрразведчик как умелый организатор борьбы с разведками врага. Сталин часто и вне очереди принимал его. Возможно, и рекомендовал ему использовать талант Мержанова, так как министр об архитекторе сведений не имел. Не исключено, что мог рекомендовать и Берия, курировавший МГБ. Абакумов не потребовал от архитектора сиюминутного согласия, но дал на размышления только сутки: Минфин уже выделил средства на проектирование здравницы.
Готовясь к встрече, Абакумов ознакомился с пятью томами дела заключенного и его четырех «сообщников», входивших в «антисоветскую группу». Мержанов обвинялся по статьям 19–58–1а, 17–58–8, 58–10 часть 2-я и 58–11 УК РСФСР.
В частности эти статьи гласили:
58–1а: «Измена родине, т. е. действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу. Караются высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества».
Статья 19 предполагала «покушение на какое-либо преступление, а равно и приготовительные к преступлению действия, выражающиеся в приискании или приспособлении орудий, средств и создании условий преступления…».
58–8: «Совершение террористических актов, направленных против представителей Советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций, и участие в выполнении таких актов, хотя бы и лицами, не принадлежащими к контрреволюционной организации…».
Статья 17 разъясняла, что «меры социальной защиты судебно-исправительного характера подлежат применению одинаково как в отношении лиц, совершивших преступление – исполнителей, так и их соучастников – подстрекателей и пособников».
58–10 часть 2-я: «Пропаганда или агитация, содержащие призывы к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений… а равно распространение, или изготовление, или хранение литературы того же содержания…
Те же действия при массовых волнениях или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс, или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении…».
58–11 «Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации, образованной для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой…».
Серьезнейшие обвинения! Оставалось только удивляться, почему обвиняемый еще жив.
Абакумов внимательно прочитал обвинительное заключение, которое гласило: «Расследованием было установлено, что Мержанов М. И. в 1919 г. добровольно служил в белой армии. В 1924 году установил связь с… Парфиановичем Н. Н. и бывшим зам. главного врача санатория „Крепость“ Зиаловым И. В. (умер).
На происходящих в то время сборищах Мержанов М. И. и Парфианович Н. Н. разделяли резкие антисоветские взгляды Зиалова и приходили к общему мнению о необходимости свержения советского строя и создания буржуазного государства.
В 1931 году после переезда из Кисловодска в Москву Мержанов, являясь главным архитектором ЦИК СССР, установил антисоветскую связь с участниками право-троцкистской террористической группы Равдиным Е. И., бывшим заместителем начальника хозяйственного Управления ЦИК СССР, и Панфиловым М. Г., бывшим начальником Строительного отдела того же Управления (оба осуждены к В. М. Н.). Последние на следствии в 1938 году показали, что предполагали использовать Мержанова для свершения террористических актов против руководителей ВКП(б) и советского правительства.
С началом Отечественной войны Мержанов М. И. восстановил в Москве антисоветскую связь с Парфиановичем Н. Н. и 6 октября 1941 года сговорился с последним не эвакуироваться из Москвы в расчете на захват в ближайшее время города германскими войсками и сотрудничество с немцами. Мержанов и Парфианович Н. Н. намеревались открыть при немцах частную контору. В присутствии Парфиановича Н. Н. и антисоветски настроенных Парфианович Валентины Андреевны и немки Партус Эрны Петровны Мержанов неоднократно высказывался с приходом в Москву немцев принять личное участие в истреблении советского и партийного актива.
Расследованием по делу установлено, что Мержанов и его жена Мержанова Е. Э. предполагали установить связь с германскими оккупационными войсками при посредстве состоявшей у них на службе в качестве домашней работницы, резко враждебно настроенной против советской власти, немки Партус Э. П.
Как установлено следствием, Партус поддерживала антисоветскую связь не только с Мержановым М. И., но также с Мержановой Е. Э. и Парфианович В. А., в октябре 1941 года пыталась привлечь последнюю к организационной антисоветской работе.
Будучи в 1920 году студентом Кубанского политехнического института в г. Краснодаре, Мержанов группировал вокруг себя враждебных Советской власти лиц, среди которых высказывался против мероприятий партии и советского правительства.
В Москве Мержанов по антисоветской работе был связан с участниками право-троцкистской организации – Равдиным, Панфиловым, которые намечали использовать его для свершения террористических актов против руководителей ВКП(б) и советского правительства.
В предъявленном обвинении Мержанов М. И. виновным себя признал, однако отрицает свою причастность к антисоветской право-троцкистской террористической группе».
Обвинительное заключение было утверждено для особого совещания 27 февраля 1944 года.
Имея большой опыт оперативной и следственной работы, министр госбезопасности обратил внимание на отсутствие доказательств обвинения Мержанова, на то, что подготовка архитектора к совершению измены Родине в обвинительном заключении изложена необоснованно. Абакумов знал, что в Союзе архитекторов СССР была хорошо известна роль Мержанова как активного участника обороны Москвы. Несостоятельным оказалось и обвинение его в подготовке террористического акта в отношении руководителей коммунистической партии и государства: готовиться к этому у него не было необходимости, ибо он постоянно общался с этими людьми.
Выяснив также, что «шпион» и будущий террорист Мержанов «установил антисоветскую связь» только с теми, с кем его теснейшим образом связывали (не могли не связывать!) деловые, служебные отношения (Равдин, Панфилов, Парфианович), а «сообщниками» оказались только жена, его друг с женой и домработница, опытный чекист Авакумов усомнился в объективности обвинения. Но дать указание о пересмотре решения особого совещания – детища Сталина и Берии – полномочия не имел и искренне жалел архитектора.
Приняв душ, переодевшись в новую добротную одежду, Мержанов вошел в ту же, рассчитанную на четырех человек, но предоставленную ему одному камеру. Теперь в ней были еще и приличная мебель, и приемник, а накрытый стол манил деликатесами: давно утраченные, но притягательные атрибуты свободной жизни. И все-таки он принял решение: категорически отвергнуть заманчивое предложение. С ним и забылся в беспокойном сне в чистой уютной постели, свежесть какой не ощущал с 1943 года. Часа через два проснулся и больше не засыпал: вспомнил расставание с женой Елизаветой Эммануиловной, ставшей на его глазах в течение каких-то минут старухой, испуганного тринадцатилетнего сына Бориса. «Где жена? Освободили ли ее? Что с сыном?»
Спазм, как петля, сдавил ему горло. Окружающий его комфорт показался отвратительным. «Купить хотят. Нет, ничего я не буду им делать. Пусть лучше переведут в общую камеру… Лучше лесоповал, чем позор!» Но потом пришли иные мысли.
Он с сожалением подумал, что большую часть своей профессиональной деятельности отдал административной, чиновничьей работе, а если и урывал время на творчество, то его произведения были настолько засекречены, что видела их лишь горстка «придворных», людей в большинстве своем к архитектуре равнодушных. Иные же допущенные к Сталину счастливцы не замечали окружающей его обстановки, потому что находились под гипнозом самой личности вождя, только его и видели, только о нем потом и рассказывали знакомым, иногда добавляя название места, где состоялась незабываемая встреча.
Вспомнил придворного архитектора Екатерининского времени Кваренги, творчеством и судьбой которого интересовался в юности, когда мечтал строить прекрасные дворцы. Как много тот успел сделать за три десятка лет, помимо построек для лиц императорской фамилии, – здания Академии наук, Екатерининский институт, Конногвардейский манеж, Ассигнационный банк, Смольный институт.
Вспомнил – и показалось сомнительным некогда данное ему, Главному архитектору ЦИК, кем-то прозвище «архитектор Сталина», которым он прежде гордился, которое воспринимал как почетное звание. А оно могло и не подчеркивать профессионального превосходства зодчего над коллегами, признания в архитектурной среде этого превосходства, а всего лишь намекать на его творческую ограниченность. «Карманный»-де он архитектор, действующий по указке именитого заказчика. И в то время, как он пользовался особым доверием вождя и принимал это доверие как награду, другие архитекторы проектировали подземные дворцы метро, театры, вокзалы – сооружения для многих тысяч людей. И пусть эти люди не знали имени проектировщика, имели смутное представление о самом проектировании, возведенное здание воздействовало на них, приобщало к прекрасному, воспитывало художественный вкус, а через него и другие высокие человеческие качества: недаром же пророчествовал писатель: «Красота спасет мир». «Архитектура же, – по одному из определений, – искусство создавать здания и сооружения в соответствии с законами красоты».
Судьба давала ему шанс реализовать наконец творческие возможности, наверстать в какой-то мере упущенное. Он не должен был упустить этот шанс…
Мержанов не видел участка, отведенного под строительство санатория МГБ, однако представил его почему-то продолжением божественной «Кавказкой Ривьеры», где к нему приходило когда-то творческое вдохновение, и с ужасом вообразил, что после его отказа там может появиться уродливое нагромождение безобразных построек. И воображение художника окончательно определило его решение: «Буду проектировать и строить».
Абакумов достиг своей цели. Но, опасаясь все-таки отказа архитектора, он скрыл, что Елизавета Эммануиловна умерла в лагере под Карагандой два года назад.
Впрочем, для отказа у Мержанова были и другие веские основания. Он не раз задавал себе вопрос: знал ли Сталин о его аресте? И утешал себя ответом: не знал. Сталин запомнился ему по встречам в Кремле и под Мацестой приветливым человеком. Разговаривая с грузинским акцентом, он превосходно владел русским языком. Мысли выражал просто, четко, словно диктовал для записи. Всегда внимательно, терпеливо выслушивал собеседника, задавал обдуманные вопросы. Во время беседы вождь пребывал в состоянии внешнего покоя, попыхивал трубкой. Но стоило ему принять решение, он вставал из-за стола, а если разговаривал стоя, начинал переминаться с ноги на ногу, невольно проявляя нетерпение. Когда начинался осмотр дач, Сталин шагал с такой быстротой, словно пытался оторваться от сопровождающих. Удовлетворенный работой, он благодарил архитектора.
«Нет, Сталин мне не враг, – убеждал себя Мержанов. – Очевидный личный враг – это Берия. У него был повод для сведения со мной счетов».
Он вспомнил красивую женщину, которой был сильно увлечен одно время. Женщина обладала какой-то необъяснимой притягательностью. Ромен Роллан, гостивший у ее свекра, известного писателя, охарактеризовал ее так в своем дневнике: «…очень красива, весела, проста и прелестна». Качества, в общем-то, встречающиеся у женщин довольно часто. Но у нее они имели особую, магическую, роковую силу. Из-за любви к ней потерял голову Генрих Ягода – «карающий меч революции», одно имя которого приводило людей в ужас. Не устоял перед ее обольстительной женственностью Алексей Толстой и вел себя, как влюбленный мальчишка. Ради нее оставил семью ученый-филолог директор Института мировой литературы академик Луппол. Вместе с ней последним предвоенным летом отправился отдыхать на Кавказ, и был там арестован. Арестовали и пользующегося после него благосклонностью этой необыкновенной женщины Мержанова.
Он вспомнил, как однажды она кокетничала с ним, явно добиваясь его внимания, а Берия через пенсне сверлил его злобными глазами. Вспомнил, как друзья предупреждали его о грозящей опасности, намекали, что к ней неравнодушен не только Берия… Он сожалел теперь, что ослушался добрых советов.
Скорее всего, Мержанов заблуждался на счет неосведомленности Сталина. Думаю, Сталин знал о его осуждении. Не мог он не вспомнить о нем в 1948 году, когда на построенной Мержановым Ближней даче в Кунцеве был возведен второй этаж и частично изменена планировка, или в 1949–1951 годах, когда делалась пристройка к даче под Мацестой. Возможно, узнав, что архитектор находится в заключении, потребовал объяснений от Абакумова и Берии, возможно, даже усомнился в его виновности. Наверное, тогда, проявив изворотливость, Берия дал команду изготовить вопиющую фальшивку о попытке Елизаветы Эммануиловны привлечь своего сына к выполнению ее враждебного замысла. Жертва фальсификации – восемнадцатилетний Борис Мержанов был арестован в конце апреля 1948 года. Берия за спиной Абакумова через своих людей «провел следствие», а когда тот стал сам политическим узником Матросской тишины, протащил дело на особое совещание, которое в сентябре 1951 года вынесло решение: «Мержанова Бориса Мироновича, 1929 года рождения, армянина, уроженца Кисловодска, бывшего члена ВЛКСМ, как социально опасный элемент, заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на пять лет…». Берия, вероятно, и убедил Сталина о враждебности к ним Мержановых, и тот изменил к архитектору свое отношение.
«А уж когда отца „убеждали факты“, что ранее хорошо известный ему человек, оказывается, дурной, тут с ним происходила какая-то психологическая метаморфоза, – объясняет Светлана Аллилуева. – Быть может, в глубине души он и сомневался в этом, и страдал, и думал… Но он был подвластен железной догматической логике: сказав А, надо сказать Б, В и все остальное. Согласившись однажды, что N – враг, уже дальше необходимо было признать, что так это и есть; дальше уже все факты складывались сами собой только в подтверждение этого… Вернуться назад и снова поверить, что N не враг, а честный человек, было для него психологически невозможно. Прошлое исчезало для него – в этом и была вся неумолимость и вся жестокость его натуры.
…Удивительно, до чего отец был беспомощен перед махинациями Берии. Достаточно было принести бумаги, протоколы, где N „признавал“ свою вину, или другие „признавали“ ее за него».
Но подобная цепочка предположений не пришла в голову Мержанову, и он поехал в Сочи уверенный в том, что Сталин в тяжелые военные и послевоенные годы просто не имел времени и повода о нем вспомнить.
Чем глубже раскрывалась судьба Мержанова, тем тяжелее становилось у меня на сердце. Как объяснение трагичности его жизни приходило на ум заключение, что архитектура – вообще особо опасная профессия и крупные архитекторы во все времена подвергались карам, если не своих правителей, то враждующих стран, оказывались в тюрьмах. В подтверждение этой мысли память высветлила судьбу другого талантливого архитектора, современника Мержанова и тоже любимца вождя… Гитлера – Альберта Шпеера. Как и Мержанов, он воздвиг немало монументальных сооружений, в числе которых новая имперская канцелярия в Берлине, тоже был лауреатом международной премии Гран-при. Под покровительством Сталина Мержанов стал главным архитектором страны, а Гитлер вознес Шпеера на должность главного уполномоченного фюрера по строительству. На этом, пожалуй, сходство в судьбах архитекторов прерывается. Когда милости вождя для Мержанова кончились, и «архитектор Сталина» был «награжден» десятью годами лишения свободы, любимец Гитлера занимал уже ответственный пост министра вооружения и боеприпасов и развил на нем кипучую деятельность. Миллионам граждан Западной Европы и Советского Союза, в том числе и военнопленным, недавний создатель красоты ввел каторжный труд на военных заводах. И до последних дней фюрера оставаясь его любимцев, тюрьмы все-таки не избежал. В 1946 году Международным трибуналом в Нюрнберге Шпреер был приговорен к двадцати годам заключения. Однако заключение он, как и другие военные преступники, отбывал в невиданном для заключенного Мержанова комфорте, исключая те условия, что были созданы последнему для работы над проектом санатория имени Дзержинского.
Об условиях, в которых отбывал наказание Шпеер, я знаю не понаслышке: как офицер Советской контрольной комиссии в Германии посещал межсоюзную тюрьму Шпандау в английском секторе оккупации Берлина. Шпеер и другие нацистские преступники находились в одиночных камерах с необходимым санитарным оборудованием, кроватями с чистым постельным бельем, письменным столом с канцелярскими принадлежностями, имели шахматы и книги из большой тюремной библиотеки.
Баландой там и не пахло. Норма питания заранее была определена союзниками. Кроме положенного продовольствия, подавались деликатесы по праздникам, а Рождество не обходилось без порции индейки.
Еженедельно заключенные проходили медосмотры, взвешивались. В случае необходимости делались и операции. Одиночные камеры не являлись полной изоляцией заключенных. Они общались друг с другом в бане, в прачечной, на прогулках в малом дворе, где приемник Гитлера адмирал Карл Дениц делал сложный комплекс гимнастических упражнений и бегал. Подолгу могли общаться заключенные и на большом дворе, где усердно и любовно выращивали фруктовый сад.
Дениц написал в камере большую книгу «Десять лет и двадцать дней», а Альберт Шпеер – «Воспоминания», которые после его освобождения были изданы в Советском Союзе на русском языке.
Что существуют такие условия наказания, Мержанов не мог и предположить.
Впервые за долгие годы Мержанов ехал не в зековском вагоне с зарешеченными окнами и конвоирами МВД, а в купейном. И теперь с ним были конвоиры, но из охраны МГБ и не с карабинами, а с пистолетами в спецкабурах под пиджаками. Пассажирам-попутчикам они представились мастерами стройки в Сочи. Осужденный же обрел свою профессию и, как прежде, дал подписку о неразглашении назначения чертежей, объектов гражданской обороны. Выглядел он вполне респектабельно: в ладно сшитом сером костюме, красивой сорочке, хороших ботинках. У него и его сопровождающих были новые модные портфели и чемоданы с одеждой, с принадлежностями для рисования и черчения. В общем, легенда спецслужбы, нужная для выполнения секретного задания, ни у кого из случайных попутчиков архитектора не вызвала сомнения.
Обдумывая в Москве проект санатория, Мержанов решил разрабатывать его по типу военной здравницы, имеющей элементы конструктивизма и находящейся в гармонии с растительной средой и чарующим Черным морем.
Конструктивизм еще не изжил себя и не лишился своих приверженцев. Интересно, что относящийся к нему вначале с предубеждением знаменитый французский зодчий Ле Корбюзье после знакомства в Москве с работами русских мастеров, выполненными в этом стиле, изменил к нему отношение. «Конструктивизм, самое название которого выражает революционный настрой, в действительности несет в себе напряженный лиризм, способный вырваться за собственные пределы и раскрыть пламенную восторженность этих людей перед будущим», – писал он и в духе «пламенной восторженности», спроектировал, работая в Москве, дом Центрсоюза, который позднее получил неофициальное название «Дом Корбюзье». Но подобное здание едва ли было бы уместным в зеленом мире сочинских субтропиков. И чем ближе подъезжал Мержанов к Сочи, тем больше сомневался в своем решении: возникавшие в памяти прекрасные творения Джакомо Кваренги заслоняли собой архитектурные новации последних лет.
Начиная от Туапсе, он не отрывался от окна: море не отпускало его. Поезд шел вдоль кромки берега. В это раннее прохладное утро пляжи были безлюдны. Лишь важные чайки неторопливо вышагивали по влажному песку, да лениво накатывали на него волны прибоя. Однообразный, казалось бы, пейзаж, но, тем не менее, благодаря ему Мержанов впервые за время своей несвободы ощутил единение с природой, хотя и пребывал в замкнутом, охраняемом пространстве купе. Он не выходил в коридор, чтобы не тревожить своих конвоиров, а, если бы вышел, то увидел бы в окно горы, любимые горы Кавказа.
Лазаревское воскресило в его памяти аулы с милыми душевными обитателями – бывшими разнорабочими, которые строили военный санаторий. Русские, украинцы, армяне, греки, адыгейцы заселили Лазаревское взморье и зажили как дружные братья. Умиротворяющая природа, честный труд взрастили этих людей добродушными, приветливыми, искренними. Они хорошо, старательно работали и отдыхали увлеченно, весело на виду друг у друга. Главный архитектор ЦИК не раз был у них в гостях. Не обилие столов, не вкуснейшие вина прельщали его, влекли интересные застольные беседы, самобытная даровитость их танцев, пения, игры на музыкальных инструментах.
Поезд приближался к Сочи. Мержанова охватило волнение: неужели через несколько минут он, как прежде, увидит этот прекрасный город, пройдет по его красивейшим улицам, по накрытому шатром платанов Курортному проспекту, поднимется на «Батарейку», близлежащий горный хребет, являющейся самой высокой точкой города. Он знал, что «Батарейкой» хребет назван потому, что в конце XIX века на нем размещалась артиллерийская батарея. Часто бывая в Сочи, Мержанов изучил не только своеобразную архитектуру курортного города, но и его историю и мог вполне заменить любого из местных экскурсоводов. В его памяти сохранилась дата – 21 апреля 1838 года – день, когда генерал-майор А. М. Симбирцев заложил на Черноморском побережье форт, не подозревая, что на месте этого неказистого укрепления когда-нибудь вырастет город с постройками в модном европейском стиле. Не подозревали об этом и немногочисленные жители Даховского посада, заменившего форт. Сочи стало называться поселение только в 1896 году, когда уже вовсю развернулось в нем строительство, когда тысячи людей, и очень богатые среди них, устремились на побережье, чтобы осваивать приморские субтропические земли. Помнил архитектор и то, что 14 июня 1909 года – день становления Сочинского курорта, когда московский коммерсант А. Г. Тернопольский завершил строительство комплекса, получившего название «Кавказская Ривьера». Не забыл он и имен зодчих, возводивших в Сочи дома для богачей. Впрочем, еще в детстве он решил, что архитектура здания принадлежит не только хозяину: она предмет всенародного любования. Мержанов любил бывать в Сочинском дендрарии, старожилы еще помнили имя его основателя, Сергей Николаевич Худеков.
«Удастся ли мне побывать в этих прекрасных местах?» – подумал он, возвращаясь к действительности с вооруженными конвоирами и неизвестно с какими ожидающими его в городе ограничениями.
Поезд прибыл на станцию Сочи к первой платформе. На месте остановки шестого вагона Мержанова и его охрану ожидали заместитель заведующего отделом по делам строительства и архитектуры горисполкома и сотрудник местного отдела МГБ. Они усадили прибывших в машину «Победа», сами сели в другую и поехали впереди них до гостиницы, в ресторане которой был готов завтрак. Прием мало отличался от того, к какому Мержанов раньше привык в Сочи. Однако в гостинице приезжих не оставили.
Архитектора с его личной охраной поместили в двухэтажной даче из красного кирпича с островерхой черепичной крышей. За сходство со зданиями, построенными в готическом стиле, она получила название «Голландка». В тридцатые годы в ней отдыхал нарком внутренних дел Г. Г. Ягода, где, по воспоминаниям старых чекистов, и был арестован. С началом строительства санатория в ней поместили подразделение Северо-Кавказского военного строительного отдела войск МГБ СССР. Здесь Мержанову предстояло жить и трудиться под неусыпным оком охраны сначала десять дней, а при следующем приезде – более года. Позднее, согласно его проекту, дачу разберут, а ее добротный красный кирпич измельчат и используют для покрытия дорожек.
Действительно, как подсказало архитектору воображение, отведенный под строительство санатория участок был продолжением дивного парка «Ривьера», но в нетронутом, запущенном состоянии. И удивительно было видеть по соседству с обычными дикими деревьями заморские экзоты, подобные тем, что росли в знаменитом дендрарии Худекова. «Не иначе как перекочевали», – с улыбкой подумал Мержанов. Открывшийся перед ним сказочный ландшафт окрылил его. В поросшем непроходимыми чащобами склоне, в оврагах-логовищах, где тоскливо выли шакалы, он увидел благодатную заготовку для своего будущего творения, почувствовал благосклонность судьбы и прилив сил. Он больше не сомневался, что поступил правильно, согласившись сделать проект: именно ему суждено создать на этой земле чудо архитектуры во славу победоносной эпохи, во славу человека – гуманиста и творца.
Исполнять свои архитектурные замыслы Мержанов решил в стиле классицизма.
Для оси застройки он выбрал хребет склона. Предугадав участь ближайших строений, дач, не счел необходимым связывать с ними планируемый ансамбль. В дальнейшем судьба их сложилась так. Дача «Явейная», расположенная слева от спуска к морю, в 1953 году была передана санаторию Совета Министров СССР (ныне это санаторий «Сочи»). Дача «Голландка», находящаяся в центре строительной площадки, служила штабом стройки и была разобрана в 1953 году. Дача «Трапезникова», расположенная справа от спуска к морю, была передана санаторию «Заполярье» вместе с частью земельного участка, и в настоящее время в ней находится корпус № 2 санатория. Мержанову она была памятна тем, что там отдыхал его прежний начальник М. И. Калинин.
Обследуя место будущей стройки, Мержанов обнаружил погрешности в геодезической съемке, и для их устранения сам обошел участок с нивелиром, теодолитом, тахеометром, перенес показания репера (знак, указывающий высоту над уровнем океана) на ближайшее строение. А под его кистью художника зарождались на ватмане красавцы-кипарисы, роскошные пальмы, вечнозеленые кустарники, над ними устремлялись вверх контуры будущего дворца. Наброски дворцов были разными, и архитектору предстояло сделать свой судьбоносный выбор. А пока он попросил командование военно-строительного отдела сберечь всю растительность и заторопился назад, в тюрьму, чтобы там в уединении работать, работать, переносить на бумагу увиденное, воображаемое.
Абакумов для его работы создал благоприятные условия в Сухановской тюрьме, названной заключенными Шарашкой. Там же в это время содержался Александр Солженицын, который заметил Мержанова и упомянул его в книге «В круге первом». Архитектор же среди серой массы заключенных не мог выделить ничем не примечательную и незнакомую фигуру будущего известного писателя.
Мирону Ивановичу отвели две соединенные между собой камеры, меблировали их.
Вспоминая рассказ архитектора об этом периоде проектирования, его сын Борис Миронович писал: «Здесь уже находились разнообразные чертежные инструменты, кисти, краски, планшеты, подрамники, геоподоснова территории санатория и, что особенно его удивило, большой чемодан с одеждой – все, что необходимо в быту, и все, включая кожаный портфель, только зарубежных фирм, причем совершенно новое. В полном одиночестве началось проектирование, в результате чего во всем необходимом объеме было выполнено проектное задание, включающее не только планы и фасады, но и вертикальную планировку, конструкции, внешние сети и множество исполненных акварелью перспектив генплана, общих видов и интерьеров будущего санатория. Во время работы отца довольно вежливо спрашивали, когда будет закончена работа, а после ее окончания все материалы были немедленно увезены».
Заканчивался 1949 год. Несколько дней архитектор был без работы. Без нее он всегда тосковал. К счастью, у него остались все принадлежности для рисования и черчения. Он решил развлечься рисованием. На ватмане, как живая, расцвела нежная алая роза. Она казалась только что срезанной с куста, чудилось ее благоухание. Наслаждаясь прелестным созданием, художник не замечал, что из-за его плеча любуется рисунком неслышно подошедший полковник.
– Грустите по Сочи? Скоро туда поедете. А сейчас оденьтесь поприличнее. Вас ожидает министр, – приятным голосом сообщил он.
Мержанов вновь очутился в кабинете Абакумова. За длинным столом сидела коллегия министерства. Абакумов на этот раз был в военной форме генерал-полковника. Архитектор увидел развешенные на стене проекты санатория, принадлежащие различным авторам, и понял, что участвовал в неведомом ему конкурсе. Но его проекта не было.
– Дайте оценку этим проектам, Мирон Иванович, – сказал Абакумов.
Так Мержанов неожиданно оказался в роли члена жюри. Как честный, принципиальный человек, он профессионально рецензировал первый, второй проект, акцентируя их достоинства. Министр прервал его:
– О том, что вы скромный человек, мы уже слышали, а сейчас убедились в этом. Мы уже решили – будем строить по вашему проекту.
Только в это время архитектор заметил лежащие перед министром свои чертежи и бумаги. На одном чертеже Абакумов размашисто расписался.
Этот проект как память о талантливом зодчем, о истории здравницы, о министре государственной безопасности Викторе Семеновиче Абакумове хранится в архиве санатория имени Ф. Э. Дзержинского.
Рабочее проектирование санатория осуществлялось в режимном конструкторском бюро хозяйственного управления МГБ СССР, в подмосковном Марфино. Мержанов как руководитель проектно-конструкторской группы вновь получил допуск к государственным секретам. В его группу входили видные архитекторы Г. В. Макаревич, Лауреат Сталинской премии Е. В. Рыбицкий, Г. Д. Борисов, А. Д. Вышинский, который, как и Мержанов, являлся политзаключенным, главный конструктор центральной проектной конторы П. А. Дудаев. Министр решил привлечь к работе, в помощь Мержанову, авторитетных специалистов, побаиваясь возможной неудачи в проектировании и строительстве и гнева в этом случае Сталина. Ведь архитектор обвинялся во многих политических грехах. Кроме того, проектирование и строительство планировалось провести в короткий срок.
