Текст книги "Архитектор Сталина: документальная повесть"

Автор книги: Аркадий Акулов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Но главное в творчестве архитектора – умение выбрать объемно-планировочное решение и гармоничное сочетание всех элементов здания. Мержанов здесь это умение прекрасно проявил.

Вся архитектоника здания образуется расположением проемов, колонн, пилястр, карнизов, парапетов и других элементов, их размерами и пропорциями по отношению к общему пространству. Так, пристенные колонны-пилястры дорического ордера с вертикальными линиями – каннелюрами придают относительно невысокому зданию стройность и монументальность. Построение проемов выполнено в соответствии с классическим приемом, так называемым „золотым сечением“. Эти же проемы, расположенные на фасаде, гармонично увязаны с интерьером, где каждое окно „на своем месте“, и тем самым обеспечивается необходимый уровень освещенности, инсоляции в любое время года.

В каждой отдельной секции здания внутренняя отделка помещений, их планировка отличаются друг от друга, видимо, в зависимости от того, кто и когда в них жил. Характерно то, что все жилые помещения ориентированы в основном на юг и восток, а вспомогательные – на север и запад. Высота и площади помещений, размер проемов, простенков и других частей, образующих интерьер, гармонично увязаны и обеспечивают комфортность, а также отвечают всем санитарным, противопожарным и другим требованиям.

В отделке помещений архитектор широко использовал дерево ценных пород. Инкрустированные паркетные полы, панели ограждения, подоконные доски, плинтусы, галтели, решетки, торшеры, а также мебель были с большим вкусом выполнены из него по эскизам архитектора. Люстры, бра и другие светильники были тоже изготовлены по эскизам Мержанова.

Первоначально отопление дачи было печное. Мержанов оригинально решил его с использованием изразцовых печей и каминов. Он и прежде уже применял этот способ отопления в дачном строительстве. Позже была все-таки построена котельная в районе дачи № 7 (там, где теперь пансионат „Зеленая роща“). Тогда же был пристроен с внешней, западной, стороны дачи маленький бассейн с крытым переходом к нему. Пляжных сооружений не было. Морская вода подавалась в бассейн насосами, а стоки выводились через септик (отстойник биологической очистки) в поглощающий колодец вдали от дачи.

Электроосвещение дачи осуществлялось от дизельной электростанции, расположенной в малозаметном, удаленном от дачи месте, на крутом склоне к морю».

Через несколько месяцев после окончания строительства дачи близ Мацесты Мержанов снова был вызван к Сталину. На этот раз процедура встречи с вождем была проще. Главный архитектор ЦИКа имел допуск в Кремль. Выданное ему удостоверение называлось «вездеходом». Его обладатель не мог только беспрепятственно пройти в кабинет и кремлевскую квартиру вождя. У входа же в правительственное здание пропуск проверяли бегло, без подозрений. Мержанова знала охрана в лицо, видела в нем одного из высокопоставленных кремлевских работников.

Как старому доброму знакомому и «архитектору Сталина» ему улыбнулся Поскребышев.

Сталин навстречу ему вышел из-за стола (демонстрация особого расположения, усвоенная партийными работниками всех рангов), но руки не подал: держал в ней то ли погасшую, то ли угасающую трубку. Тихо, но повелительно произнес:

– Вам предстоят на Кавказе еще две стройки. Места их вам укажут. Стройте по своему усмотрению. А как? Вы сами знаете.

Он переложил трубку в левую руку, правую протянул для пожатия.

Общение архитектора с вождем тем и завершилось.

Весной 1935 года Главный архитектор ЦИКа с уже знакомым ему генералом Власиком и неизвестным представителем ЦК ВКП(б) по имени Николай Алексеевич осматривали местность в районе Холодной Речки, близ Гагры. Николай Алексеевич указал примерные координаты дачи, установил дату окончания строительства – август следующего года.

До другой будущей дачи поехали на машине в сторону Адлера. Недалеко от реки Мюссера Николай Алексеевич показал Мержанову уже выбранное для нее кем-то место и рекомендовал вести проектирование дач одновременно, срока строительства второй дачи не назвал.

Заговорил молчавший до того Власик, давая указания архитектору тоном приказа, как своему подчиненному:

– Смотрите, чтобы с дороги и возвышенности внутренние строения и люди не просматривались. Проекты передадите мне. И чтобы в документах и в разговорах с сослуживцами госдача на Холодной Речке именовалась объектом номер шестнадцать, а здесь – объектом номер три. И больше никак!

Тон генерала не обескуражил Мержанова: генерал был «невероятно малограмотным, грубым, глупым, но вельможным; дошел в последние годы до того, что диктовал некоторым деятелям искусства „вкусы товарища Сталина“, так как полагал, что он их хорошо знает и понимает». На этот раз указание не выходило за рамки его компетенции.

Мержанов не был лишен честолюбия, и ему льстило, что Сталин выбрал его для проектирования своих многочисленных, а потому временных жилищ, что обе построенные прежде дачи, в Кунцеве и над Мацестой, вождю понравились и вовсе не потому, что не был он привередлив. Ведь почему-то не пришлась по вкусу Сталину маленькая дача, где он должен был принимать ванны. Отверг он и следующую, построенную по проекту архитектора Львова взамен предыдущей. И не в их размерах тут было дело, не в скромности их архитектуры. Ездил же он в Боржоми, где дача не отличалась изяществом, по крайней мере, не превосходила по красоте и удобству ту, что спроектировал Львов. И дача в Цхалтубо устраивала Сталина. Вид ее поразил Мержанова: каменный двухэтажный неказистый домик с беднейшим интерьером. По сравнению с этой нескладухой два соседних простых здания для охраны и обслуги казались дворцами.

Как-то на эту дачу для лечения целебными водами был приглашен известный государственный и политический деятель Египта Гамаль Абдель Насер. Предваряя его приезд, в Цхалтубо прибыл посол Египта, осмотрел дачу, крайне поразился непритязательности ее владельца и пожелал, чтобы для гостя здание увеличили, сделав к нему пристройку.

Нет, дело не в простоте предыдущих построек, заключил архитектор. Он уже знал о скромности сталинских бытовых запросов. О ней упоминает в своей книге и Светлана Аллилуева: «Отец не любил вещей, его быт был пуританским, он не выражал себя в вещах…»

Да, Сталин «не выражал себя в вещах», не нуждался в роскоши, в домашних условиях довольствовался одной комнатой, любил вздремнуть на диване, по-походному укрывшись старой шинелью. Он и похоронен был в ботинках со стоптанными каблуками, других у него просто не оказалось.

А вот к дачам, к помещениям, где, кочуя, жил и работал, он относился с претензиями, которых, впрочем, не объяснял, просто отказывался ими пользоваться и передавал государству.

Мержанов, однако, догадался о причине невысказанных претензий: Сталин, как и он, придавал большое значение символике и хотел, чтобы его жилища были олицетворением хозяина, несли в себе черты его личности. Глядя на них, он как бы смотрел на себя отстранение, со стороны, получая при этом информацию, что же увидел в нем архитектор, что, благодаря его искусству, увидят посетители дач. Предыдущие архитекторы строили просто удобное жилье, «не мудрствуя лукаво». А удобства-то как раз его и не прельщали, все равно он нигде не находил для себя уютного места, о чем свидетельствует и Светлана Аллилуева: «Сад, цветы и лес вокруг – это было самое любимое развлечение отца, его отдых, его интерес. (…)…повсюду в саду в лесу (тоже прибранном, выкошенном, как в лесопарке) там и сям были разные беседки, с крышей, без крыши, а то просто досчатый настил на земле и на нем столик, плетеная лежанка, шезлонг; отец все бродил по саду и, казалось, искал уютного, спокойного места, – искал и не находил…».

Сталин с удовлетворением разгадал «шифровки» Мержанова, удостоверился, что не ошибся в нем, и с интересом ждал его новых произведений, призванных отразить в себе разнообразные качества хозяина, вождя и просто человека. Монументальные сооружения Мержанова стали в один ряд со средствами пропаганды, такими, как неисчислимые портреты вождя, названные его именем города, улицы, площади, премии и стипендии, прижизненные памятники и многое другое.

Благодаря своему искусству зодчего, Мержанов приобщился не только к секретной, но невольно и к идеологической работе. К счастью, ему не пришлось лукавить, выражая в камне свою любовь к вождю и симпатию к человеку. Он, как и миллионы людей Советского Союза, попал под влияние массового обожествления вождя. Даже когда судьба трагически развела их, Мержанову было приятно узнать, что Ближняя дача была родным домом вождя, что там, а не в роскошных залах ленинградских или московских дворцов предпочитал он принимать разного рода именитых гостей, а уж члены Политбюро бывали там постоянно: «Почти каждый день (в последние годы, после войны) к нему съезжалось „обедать“ все Политбюро, – вспоминает Светлана Аллилуева. – Обедали в большом зале, тут же принимали приезжавших гостей. Я бывала там редко и видела в этом зале только Иосипа Броз-Тито в 1946 году, но в этом зале побывали, наверное, все руководители братских компартий: англичане, американцы, французы и итальянцы».

В этом же доме принимал Сталин и Мао-Цзе-Дуна («дома и стены помогают») на стыке 1949–1950 годов и с помощью творения Мержанова решил на многие годы геополитические проблемы: были заключены договоры о дружбе, союзе, взаимной помощи, советская и китайская стороны признали необходимым сотрудничать по военным, идеологическим, политическим и другим вопросам.

Приступая к проектированию новых дач на Кавказе, Мержанов поставил перед собой цель – не повторяться, то есть передать в этих очередных домах-памятниках вождю какие-то новые, еще не нашедшие воплощения, его черты, отметить которые тому будет приятно. Очень многие, знавшие лично Сталина, говорили о его обаянии, его умении нравиться, импонировали людям его «застенчивая улыбка и неторопливая речь». В общем, в отличие от предыдущих, эти очередные постройки, заказанные Сталиным, получились светлыми, легкими, радостными и ему понравились. Как и при осмотре дачи над Мацестой, он поблагодарил архитектора скупым «спасибо» (но произнесено это слово было с теплотой) и поглядел на Мержанова необычно ласково, превратившись на мгновение из всесильного вождя в простого доброго человека, благодушно принимающего семейный уют.

И все-таки отношения Сталина и его архитектора оставались сугубо официальными. Сталин, единолично руководя огромной страной, не имел времени для длительной, душевной беседы с уважаемым им, эрудированным, высококультурным архитектором. А поговорить с ним было о чем. «Сталин, как отмечает в своей книге „Генералиссимус“ известный общественный деятель и писатель В. Карпов, осуществил просто титаническую работу – он преобразовал, перенацелил все виды искусства: литературу, кино, театр, живопись – вообще все, что влияет на морально-нравственное формирование человеческой личности. Представители всех видов искусств были сориентированы работать на социализм. Это была величайшая сталинская победа, здесь он проявил себя как подлинный вождь», «…он был непритязателен, прост и приветлив с прислугой, а если и распекал, то только „начальников“ – генералов из охраны, генералов-комендантов. Прислуга же не могла пожаловаться ни на самодурство, ни на жестокость, – наоборот, часто просили у него помочь в чем-либо и никогда не получали отказа». Иные даже позволяли себе фамильярничать с вождем.

Геннадий Коломейцев в своих воспоминаниях, опубликованных газетой «Аргументы и факты», приводит на эту тему такой эпизод.

Три человека из обслуживающего вождя персонала и автор воспоминаний в их числе ловили на Холодной речке рыбу, недалеко от сталинской дачи. Вдруг подходят три машины. «Выходят трое. Один – Власик. Другой – Поскребышев. А третий… Сталин. Неожиданно Сталин идет к нам. А мы в одних трусах. Сталин подходит и говорит: „Здравствуйте, рыбаки! Как улов?“

(…) Отвечал за всех нас Жмычкин (рыболов. – А. Акулов), как старый его знакомый. Ни с того ни с сего говорит: „Товарищ Сталин, согреться бы нам, замерзли мы тут…“. Сталин так руку поднял. Гляжу, мужчина идет с чемоданчиком. Сталин говорит: „Есть чем рыбаков погреть?“ – „Есть, товарищ Сталин!“ – раскрывает чемоданчик, а там уже все готово.

„Ну что будем пить: коньяк или водку?“ – спрашивает Сталин. – „Конечно, коньяк“, – за всех отвечает Жмычкин.

Коршунов, который подошел с этим чемоданчиком, начинает разливать коньяк по рюмочкам. И тут опять Паша: „Не-е-е. Нам в фужеры!“

„Что ж… Наливай им в фужеры, а мне в рюмочку“, – говорит Сталин».

Естественно, подобного поведения со своим постоянным заказчиком Мержанов позволить себе не мог, но часто жалел его, как простого смертного. Знал, что на всех этих дачах, интерьер которых тщательно обдумывался профессионалами, недостает того уюта, какой в семье обычно создает любящая женщина. Он знал о трагической гибели жены Сталина Надежды Аллилуевой, которая, по официальной версии, умерла от сердечной недостаточности, на самом же деле застрелилась после праздничного банкета в честь XV годовщины Октября. В то время стрелялись нередко, в основном политические деятели, к ним, видимо, следует отнести и поэта Маяковского, но жена вождя не имела права поступить, как многие.

«Любящая жена и мать не имела права так жестоко поступить с близкими, – не раз думал Мержанов. – А был ли Сталин, „родной и любимый“, когда-нибудь искренне любим женщиной? Может быть, в юности или в сибирской ссылке… Сейчас же положение его обязывает избегать женщин. Незавидная судьба…».

Положение обязывало его быть трезвым человеком, не смущать трудовой народ дорогими костюмами. Мержанов видел Сталина в служебном кабинете, на дачах в неизменно одной одежде – во френче цвета хаки с отложным воротником, в заправленных в сапоги брюках и как-то задался вопросом: «Неужели носит это бессменно?» И тут же решил: «Это его партийная форма, которая, конечно, периодически меняется на точно такую же». Костюм был всегда свежим, отглаженным. Как ни пытался Мержанов представить вождя в другой одежде, в пиджачной паре или тройке, какую носил Ленин, с белоснежной рубашкой и галстуком, сделать этого не мог, как не мог и вообразить его в пижаме или халате, в тапочках-шлепанцах.

Неизвестно, интересовался ли Сталин личной жизнью архитектора, его занятиями вне работы, его дружескими связями, но обращался к нему не только по поводу строительства своих дач.

По установившемуся порядку, Мержанов сдавал лично ему и эту дачу. Сталин внимательно осмотрел ее и тихо произнес: «Спасибо». Подойдя к гаражу, удивился, как оказалась в нем его машина при таком сложном рельефе местности. Мержанов объяснил, что специально проинструктировал шофера, как маневрировать автомобилем, въезжая в гараж и выезжая из него. «А у вас есть машина?» – спросил Сталин. И только архитектор хотел сказать: «У меня и велосипеда нет», как сопровождавший их Поскребышев быстро произнес: «Есть, есть, товарищ Сталин!» Мирон Иванович не понял этой не отвечающей истине реплики, но поправлять Поскребышева не стал. Только на торжестве новоселья открылся ее смысл: вождь подарил архитектору лучший в то время отечественный автомобиль и вручил памятное удостоверение к подарку с подписью «И. Сталин».

Мирон Иванович был отличным наездником, а машиной управлял неважно, поэтому нередко его останавливали инспекторы ОРУДа, а потом ГАИ. Но как только незадачливый автомобилист предъявлял удостоверение, подписанное Сталиным, страж уличного движения прощал ему ошибку и вытягивался перед ним, как перед самим вождем. Об этом Мирон Иванович любил с юмором рассказывать до конца жизни.

Памятно было Мирону Ивановичу и новоселье на даче у Холодной речки. Дача была спроектирована и построена для вождя в 1935 году вблизи Гагры. Как и ранее, во время застолья Сталин поблагодарил архитектора и поднял бокал в его честь. Внимание вождя к Мержанову явно не понравилось Берии, его глаза ревниво и недружелюбно сверкали через пенсне в сторону архитектора. Улучив момент, когда тот отвернулся, Берия налил в его бокал так называемого «ерша» – смесь из разных напитков, желая, чтобы архитектор опьянел и скомпрометировал себя перед вождем. Сталин заметил манипуляции Берии и посоветовал Мержанову переменить бокал, а затем порекомендовал ему свой рецепт крепкой настойки, который тут же и записал на белоснежной накрахмаленной салфетке: в бутылку водки опустить стручок горького красного перца, три зубчика чеснока и настаивать их не менее трех дней. Мержанов с благодарностью принял рецепт и хранил салфетку, как драгоценную реликвию. Вначале в семье Мержановых эта настойка называлась «Сталинкой», а теперь зовется «Мержановкой».

Во время одной из встреч Мержанова с вождем (в том же 1935 году) последний обмолвился, что хорошо было бы создать специальный нагрудный знак для Героев Советского Союза. Как известно, к этому времени такое звание было уже введено, и первым Героям вручался орден Ленина. Но поскольку людей, носящих это звание, становилось все больше и больше, «отличительный знак» стал насущной необходимостью. Сталин сам сказал, что наиболее подходящим для этого звания символом должна быть золотая звезда. Но вот какой она будет по форме, пропорциям, как она станет сочетаться с колодкой, либо колодки вообще не будет, – все эти профессиональные вопросы предстояло решать архитектору.

Читателям, должно быть, небезынтересно узнать о том, что в одном из первоначальных вариантов, разработанных Мержановым, золотая звезда вкомпонована в круглый лавровый венок. Была мысль сделать звезду с фрагментом Кремлевской стены и Мавзолеем Ленина. В конце концов Сталин из всех выбрал самую простую звезду – «без излишеств». Она должна была крепиться к одежде с помощью опять-таки простейшей колодки из красной муаровой ленты, также представленной Мержановым в числе нескольких различных вариантов. Так на свет появилась Золотая Звезда, которую сегодня, как бы «по наследству», носят уже Герои России.

Интересно и то, что Сталин, в целом оставшись удовлетворенным работой архитектора, выразил некоторые сомнения по вопросу натуральной величины Золотой Звезды. Ему показалось, что медаль слишком мала, и это сомнение тут же было высказано в присутствии автора. Тем не менее, все Герои Советского Союза стали носить Золотые Звезды именно такого размера, который предложил Мирон Иванович.

В 1939 году Сталин поручил Мержанову разработать эскиз медали «Серп и Молот» специально для учреждаемого звания Героя Социалистического Труда. Сравнивая будущую медаль с уже «апробированной» Золотой Звездой, Сталин сказал: «Вам предстоит непростая задача – сделать что-то подобное, но в то же время что-то новое». Мержанов принялся за работу и, как в первый раз, предложил на выбор несколько вариантов. Но лишь через несколько месяцев его вызвали к Сталину.

Явившись в приемную, Мирон Иванович застыл от изумления. Здесь прогуливались около десятка мужчин и женщин: военный инженер и колхозник, рабочий и седовласый ученый, моряк, «пожилая учительница». На груди у всех сияли золотые медали «Серп и Молот», двух размеров: у некоторых – запроектированной величины, а у некоторых – чуть больше. Мирон Иванович тихо спросил у Поскребышева, помощника Сталина, почему здесь Герои Социалистического Труда, когда звания такого еще нет. «Это не Герои – это артисты, – улыбнулся Поскребышев. – Товарищ Сталин хочет посмотреть на модели наград». В это время звякнул сигнал одного из телефонов. Поскребышев прошел к Сталину и, быстро вернувшись, пригласил Мирона Ивановича войти. Сталин поздоровался с ним и весьма хмуро сказал: «Сейчас мы посмотрим на ваши звезды», – и попросил пригласить артистов.

Тепло поздоровавшись с вошедшими, Сталин сказал им, что до утверждения новых знаков отличия они с архитектором хотят посмотреть, как это будет выглядеть на реальных людях. После этого он довольно долго и молча разглядывал каждого в отдельности и те живописные группы, которые образовали артисты, подходил ближе, отходил в глубь кабинета и, внезапно обернувшись, снова подходил. Поблагодарив артистов, Сталин сказал, что они свободны, и, когда Мирон Иванович пошел вместе с ними к дверям, сделал знак, чтобы он задержался. Сталин молча ходил по кабинету. Мирон Иванович стоял в ожидании… «Ваш размер правильный», – только и сказал Сталин, поблагодарив Мирона Ивановича, и стал прощаться с ним.

Медаль Золотая Звезда была учреждена Президиумом Верховного Совета СССР 1 августа 1939 года, Золотая медаль «Серп и Молот» – 22 мая 1940 года.

Знаменательным событием в творчестве Мержанова является проектирование и строительство зала заседания Верховного Совета СССР. Вот что рассказывает об этом в статье «Архитектурные пристрастия вождя» Борис Миронович:

«Однажды он (Сталин. – А. А.) прямо поручил отцу дать свои соображения по использованию для этих целей Большого Кремлевского дворца и был недоволен, когда Мирон Иванович назвал ему несколько более удобных залов в Москве. „Наш парламент должен заседать в Кремле“, – сухо и твердо сказал Сталин, впервые назвав так Верховный Совет.

Задача оказалась одновременно простой и сложной. В начале 30-х годов архитектор Иванов-Шиц уже сделал перепланировку ряда помещений второго этажа Кремлевского дворца, и поэтому вопрос стоял не о проекте интерьеров, а лишь о приспособлении помещения под новые нужды. Но вот об этих новых нуждах, о „технологии“ нового высшего органа власти никто не хотел говорить, намекая на то, что лишь товарищ Сталин, автор Конституции, может знать это. Сделав эскизный проект, Мирон Иванович попросил встречи со Сталиным, который очень быстро его принял и уделил рассмотрению проекта рекордное время – полтора часа. Отец имел возможность задать множество вопросов, нужных для дальнейшей разработки проекта. Сталин в свою очередь очень пристрастно расспрашивал практически обо всем. Одобрив основное цветовое сочетание мебели в зале и президиуме (полированный орех и зеленый сафьян), Стешин сказал, что обивку надо делать из дерматина, а не из натуральной кожи. Отец ответил, что наш дерматин для этого не годится, а американский стоит дороже, чем русский сафьян. „Не в деньгах дело, – сказал Сталин, – это первый в истории рабоче-крестьянский парламент. Надо делать из хорошего дерматина“.

В дальнейшем Мирон Иванович убедился, что всем этим на первый взгляд мелким вопросам, касающимся его „детища“ – Верховного Совета, Сталин придает очень большое значение. Была ли это „игра“ в политику или глубокая вера в истинность всего происходящего – отец так и не понял до конца своих дней.

Начались горячие дни перед сдачей объекта – здесь в назначенное время должна была открыться первая сессия. Сталин ежедневно приходил в зал один или, чаще всего, в сопровождении членов Политбюро, которые, как правило, лишь слушали и не только не высказывали замечаний, но даже не задавали вопросов. Зато Сталин очень много спрашивал, рассматривая образцы мебели, знакомился с фрагментами интерьера. Когда привезли модель секции стола президиума, Сталин очень долго „изучал“ его: садился, вставал, откидывался на спинку, вдруг обнаружив под пюпитром емкость для папки, просиял и сказал: „Спасибо, Мержанов! А то так надоело государственные дела под ж… держать!“ Отец уже давно заметил, что Сталин, обычно садясь в президиум, вынужден был класть бумаги на сиденье своего стула.

Незадолго до завершения работ Сталин увидел на главной трибуне большой, вырезанный из дерева герб СССР и спросил, почему герб не бронзовый. Мирон Иванович ответил, что, как он считает, бруталистическая резьба по дереву на фоне гладкой плоскости полированного ореха трибуны здесь более уместна. Сталин сказал, что бронза, по его мнению, здесь будет смотреться лучше. Не искушенный в придворном этикете, Мирон Иванович снова стал горячо и подробно отстаивать резьбу по дереву, но, взглянув в это время на членов Политбюро, осекся: все они смотрели на него с нескрываемой жалостью, понимая, чем должен кончиться для него этот спор. Понял это и Сталин, который шуткой высказал свое отношение к такому неслыханному своевольству архитектора. Обратившись к членам Политбюро, Сталин насмешливо сказал: „Что я могу сделать? Раз Мержанов мне приказывает деревянный герб, пусть будет деревянный“».

К этому довоенному периоду времени относится и около полусотни построенных Мержановым на Кавказе дач для членов правительства. Обычно именитые заказчики перед проектированием особых пожеланий архитектору не высказывали. Лишь Семен Михайлович Буденный удивил своей просьбой: он захотел, чтобы один оконный проем был ниже других. Заметив недоумение архитектора, пояснил: близ дачи может сложиться опасная обстановка, и ему необходимо будет спешно вскочить на оседланного коня, стоящего тут же, под окном, на привязи, и ускакать, чтобы принять соответствующие меры. «Но в любой ситуации мы одержим победу!» – подчеркнул Буденный.

Мирон Иванович долго размышлял над странной прихотью военачальника. Военная опасность ему не угрожала, нападение преступников невозможно: дача прекрасно охраняется, оставалось одно – Буденный предусматривал меры безопасности на случай своего внезапного ареста, ибо немало уже его соратников находилось в апартаментах НКВД. И эта предусмотрительность не показалась тонкому психологу Мержанову лишней, поскольку она была вызвана не мнительностью опытного военачальника, а его житейской мудростью. Буденный, конечно, знал, что в народе его авторитет, героя гражданской войны, высок, в стране о нем с искренним желанием и любовью слагают песни и молодежь охотно поет:

Среди зноя и пыли

Мы с Буденным ходили

На рысях на большие дела.

По курганам горбатым,

По речным перекатам

Наша громкая слава прошла.

Но слава Блюхера была не меньше, однако он, первый кавалер высшей в то время правительственной награды – ордена «Боевого Красного Знамени» был лишен жизни как «враг народа». Один за другим на Лубянке исчезали и друзья самого Буденного, в число «врагов народа» попал и автор сборника рассказов «Конармия» И. М. Бабель, прославивший героизм буденновцев. Мержанов заключил, что, говоря «В любой ситуации мы одержим победу», Буденный убеждал себя: его план обязательно удастся, он увернется от ареста и сможет, если не лично, то письменно обратиться к Сталину с уверением в своей преданности советскому государству и народу.

Мержанов разгадал, что прославленный старый военачальник не был уверен в незыблемости своего положения. Разными людьми наблюдалось и позднее, что в правительстве не раз умалялись его заслуги, проявлялось недовольство им. Автор настоящего повествования был свидетелем странного события, главным участником которого был Буденный в Рязани. Случилось оно через четыре года после смерти Сталина. Буденный прибыл в Рязань скорым поездом в прицепленном к нему вагоне-салоне с гаражом. И был радушно встречен железнодорожниками, общественностью города и руководством области. Целью его приезда была проверка дел на конезаводах области. Не одним белоснежным платком прошелся он по крупам выхоленных лошадей. Толк в них он знал. Визит оказался недолгим. В знак особой почтительности к высокому гостю железнодорожники, руководители области решили отправить его, не дожидаясь проходящего поезда, а снабдив его вагон локомотивом, благо и путь в это время был свободен и локомотив имелся. Тепло проводили гостя, и он, довольный приемом, отбыл. Но поезд успел пройти только семь километров до маленькой станции Дягилево. В диспетчерской отделения железной дороги было получено распоряжение Хрущева, тогдашнего главы государства и генерального секретаря КПСС, вернуть вагон и прицепить его к ближайшему следующему на Москву поезду. Этот ближайший должен был прибыть в Рязань только через два часа. Железнодорожники были смущены и не могли найти объяснения странной ситуации. А Буденный проявил характер, приказал на станции Дягилево выгрузить из вагона свой автомобиль и отправился на нем в Москву. Как в столице разворачивалось дальше это событие и зачем надо было унижать народного героя, в Рязани не узнали, зато некоторые рязанцы стали свидетелями того, как он был отомщен.

Через два года, когда Рязанская область была в зените славы, достигнув высочайших показателей в стране по производству молока и мяса, в город прибыл в отдельном поезде Никита Сергеевич Хрущев. Горожане с цветами, знаменами, транспарантами восторженно приветствовали его: он так демократично, так смело в открытой машине проезжал по городу. Но в Рязани не загостился, прожил три дня и без всяких почестей покинул ее. Его сопровождали только примерно десяток руководителей области и города и две случайно встретившихся на пути к станции доярки с пустыми подойниками. А уезжал, убегал он с той самой крохотной станции Дягилево, с которой вернул Буденного. Поспешный без почестей отъезд, видимо, был вызван тем, что генсек «прозрел», наконец, понял, какой катастрофой обернется для области, для страны его требование «догнать и перегнать Америку» по мясу, что значат пресловутые рязанские три плана.

Это обширное отступление, конечно, прямого отношения к жизни архитектора Мержанова не имеет. Но иллюстрирует заповедь: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Обласканный Хрущевым за свою готовность догнать и перегнать Америку по производству мяса, секретарь Рязанского обкома Ларионов за свой эксперимент расплатился жизнью.

Глава VI

Беда не приходит одна

К началу Великой Отечественной войны у Мержанова установились тесные творческие отношения и дружба с видными деятелями архитектуры страны, в числе которых были академик Каро Семенович Алабян, член-корреспондент Академии архитектуры Давид Ефимович Аркин, руководитель Института общественных сооружений Академии архитектуры академик Николай Яковлевич Колли, архитектор Наум Григорьевич Спектор. С ними Мержанов приступил к проектированию еще небывалых по архитектуре жилых домов, зданий культурного и общественного назначения, здравниц, используя классические и новейшие достижения мирового градостроительства.

Благожелательные сослуживцы Мержанова уважительно называли его двужильным, вездесущим. Война утроила и эту его огромную энергию. Делая быстро и много, он увлекал своим порывом сотрудников. Флегматичных и ленивых торопил и подбадривал. Тех, кто оставался вялым, безучастным, наделял нелицеприятными определениями, не подозревая, что в 1943 году эти обиженные и станут коварными злопыхателями, лжесвидетелями. Вместе с членами правления Союза советских архитекторов СССР Мержанов 27 июня 1941 года обратился к архитекторам страны с призывом подчинить свою работу задачам военного времени. С бригадой архитекторов он в короткий срок обследовал, спроектировал и построил в Москве новые бомбоубежища, газоубежища. Для этих целей был приспособлен Московский метрополитен. С начала налетов фашистских бомбардировщиков тысячи столичных семей располагались на ночь с переносными постелями на станциях метро.