Текст книги "В годовщину развода. Пусть вспыхнут пожары (СИ)"
Автор книги: Аня Вьёри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)
Глава 24
Глава 24
Лешка
– У нас тут такая ситуация, – медсестра выходит из-за стойки, – К главврачу приехал человек. С доверенностью. На счет анализов.
– Каких анализов? – хмурюсь.
Первая мысль, что что-то с лечением Марины. Требуется что-то еще? Или что-то пошло не так?
– Я же все оплатил! Все же уже…
– Да, да, именно так! – успокаивающе машет руками медсестра, – Но там такая ситуация! – она заламывает пальцы на руках, – Вы не пройдете к главврачу? – смотрит на меня почти умоляюще.
Блин.
Это не входило в мои планы.
Я был уверен, что возьму в регистратуре распечатку со штампом, забегу к Маришке и…
– Да, конечно, – киваю быстро.
– Ребенка можете оставить! – медсестра поспешно распахивает дверь детской комнаты, в которой уже сидит пара карапузов.
Быстрым шагом иду по коридору. Третья дверь направо. Медсестра пытается меня сопровождать, но я и так помню.
– Добрый день. – вхожу без стука и застаю крайне живописную картину.
Два хлыща в дорогих костюмах разложили на столе главврача какие-то бумаги и смотрят на него взглядами голодных гиен.
– Нет, господа, никакой ошибки быть не могло! – раздраженно отмахивается он в тот момент, когда я перешагиваю порог его кабинета.
И тут они видят меня.
Главврач, кажется, с облегчением вздыхает, один из мужчин резко поднимается ко мне на встречу, а второй невероятно проворно собирает бумаги со стола.
– Мне сказали…
Фразу не заканчиваю, смотрю на врача вопросительно…
– Господа пришли от вашего имени, – ехидно улыбается тот.
– От моего? – вскидываю брови.
И не пожимаю поспешно протянутую мне руку.
– Мы представляем интересы владельцев компании… – быстро начинает тот, что стоит напротив меня.
– Владельца! – поправляю его, – Я единственный владелец компании. И я не помню, чтобы просил вас что-то делать в этом медцентре.
– Дело в том, что мы заботимся о расходовании…
– Я все оплачивал с личных счетов! – рявкаю, – И это совершенно точно не касается бухгалтерии компании. – чувствую, как внутри поднимается волна ярости, бешенства, все уничтожающей злости…
Только вот нельзя давать ей волю.
Не здесь.
Не сейчас.
Она предназначена другим.
– Да но Кирилл Сергеевич посчитал важным, – елейно улыбается мне поверенный…
– Так, бумаги мне! Быстро! – без лишних комментариев протягиваю руку тому адвокату, который пытается спрятать папки в портфель.
– Но… – заикается он.
– Что «но»? Вы тут чьи интересы представляете? – наступаю…
Физически..
Делаю шаг вперед, оттесняя их в неудобную позицию.
– Мы действуем от лица компании… – мямлит заученно.
– Компания это я. Бумаги мне быстро!
– Но Кирилл Сергеевич…
– Вас наняла компания или Кирилл Сергеевич? – делаю еще один шаг.
– Компания! – пищит стряпчий.
И я в уме отмечаю себе – уволить… Потому что бездарь. Адвокат тут должен ужом извиваться, а этот, похоже, был абсолютно уверен, что подписанная мною доверенность на Кира дает ему право на все.
– Если не хотите оказаться в суде, – понижаю голос, – в качестве ответчика, – смотрю многозначительно, – немедленно отдайте мне все бумаги и покиньте помещение.
Хлыщи переглядываются.
Медленно, очень нехотя протягивают мне бумаги…
Ну да.
Доверенность.
С очень расплывчатой формулировкой.
– Вы свободны! – улыбаюсь им, даже не пытаясь имитировать дружелюбие.
– Что они хотели? – спрашиваю главврача, едва за ними закрывается дверь. – Вы же не рассказали диагноз Марины?
– Да нет, – раздраженно пожимает плечами тот, – Но они затребовали список проведенных исследований! – фыркает, – При желании, по сделанным анализам можно понять.
– Мы же не делали до сегодняшнего утра никаких специфических исследований, – пожимаю плечами, – ничего безумно дорогого.
– Да нет! – врач выводит бумажку на принтер, – Вообще, нелепица! Обычный набор, который проводят при любом недомогании в области желудка! – протягивает мне лист, – Что хотели, непонятно!
Я автоматически опускаю взгляд…
Взгляд выхватывает знакомые буквы.
ФГДС, ОАК, МРТ…
И тут…
Как гром среди ясного неба: молекулярно-генетическая экспертиза на установление родства.
– Черт! – подскакиваю.
Хочется заорать! Высказать что-то врачу!
Но вспоминаю, что мы сами это все в один день заказывали…
– Они ж теперь знают! – ужас сковывает все мои внутренности, – Они ж поймут! – и тут мне в голову приходит совершенно дикая мысль, – Тим!
Кидаюсь к двери, ничего не объяснив врачу.
Коридор, поворот, холл…
– Ну, привет, братишка!
В детской комнате стоит довольный, улыбающийся Кирилл.
А рядом с ним напуганный, ничего не понимающий Тим.
Глава 25
Глава 25
Леха
– Кир, – убираю руки в карманы, опускаю взгляд, смотрю на собственные ботинки, – А ты же все бумаги получил? Ты ж понял, почему мы сдавали анализы именно в этой клинике? – смотрю на него, как на человека, который «не догоняет».
Но я ж ему подсказываю! Ну! Давай! Додумывайся!
– Да мне пофиг! – морщится старший…
Брат? Нет. Не могу называть его братом. И дело даже не в отсутствии кровного родства. Мы же с ним выросли плечо к плечу, пятнадцать лет в одной спальне, один на двоих завтрак и тычки ногами под столом, молоком одной матери вскормлены, если верить мадам Риэр.
И если бы эта тварь не угрожала сейчас моему сыну, то был бы брат. Самый, что ни на есть, брат. Только вот, как оказалось, для этого существа бабло важнее жизни ребенка… И даже безо всякого сомнительного родства или его отсутствия, одним этим он для меня в ту же секунду перестал быть человеком.
Мразь.
Подонок.
Отброс.
И отношение к нему соответствующее.
Только вот… Только вот, Тим.
– Кир, Маринка больна. – произношу, вкладывая в свой голос всю вселенскую усталость и печаль, – Там… – хмурюсь, шумно сглатываю.
И в этом звуке все произнесенные диагнозы, все самые мерзкие исследования, и полное отсутствие надежды… Смотрю на Тима…
– Пацаненка отодвинь. Не для его ушей.
Кир морщится, бросает на меня недовольный взгляд. Сомневается.
– Блин, брат, ну ты сам подумай, если бы мне бабки были нужны, я бы в деревне бы сидел? – повышаю голос, чтобы в нём было больше злости, чем боли. Так легче. Так безопасней.
– Да оно мне на хрен ничего не нужно! Ни в каком виде!! Ей, – киваю куда-то вглубь отделения, – осталось меньше месяца, она мне ребенка притащила, хотела доказать, что он все-таки мой! Но оно ж мне!
Стискиваю зубы, морщусь…
– Если я денег и попрошу, то только на то, чтобы его выучить, – смотрю на своего Рыжика, – Не знаю, – пожимаю плечами, – Может, интернат какой модный в Англии… – кривлюсь, – Какой из меня…
Фразу не заканчиваю, всем своим видом давая понять, что это все не для ушей ребенка.
А Кир его держит уже не сильно плотно. Уже шею отпустил. Просто стоит рядом.
Я смотрю в эти серо-зеленые глаза… Мои глаза. Сейчас отчетливо вижу, что несмотря на цвет – абсолютно мои глаза. И вижу в них испуг, панику, недоверие…
Черт… Мальчишка. Что ж мы с тобой так мало были знакомы? Что я даже тебе никак подмигнуть не могу… Но попытка – не пытка.
Глядя на него чуть сжимаю губы, указываю взглядом на кучу мягких кубиков в глубине комнаты.
И…
Вдруг вижу, что он облегченно вздыхает! Собирается, сжимает кулачки…
– Так ты хочешь сказать, – начинает Кир…
Фыркает, усмехается…
– Маринка че…
И тут он делает взмах рукой!
– Давай! – ору!
И мы оба прыгаем!
И я, и мой сын!
Он на кучу поролона, а я на Кира!
– Сукин сын!
Я вцепляюсь ему в горло так, что у меня костяшки белеют. Удар – короткий, на выдохе. Второй – уже не удар даже, а попытка выгнать из него воздух, чтоб он перестал говорить.
На третьем замахе мою руку ловят.
Жёстко. Профессионально.
– Филатов! – кто-то рявкает.
Я оборачиваюсь – и понимаю, что это не люди Кирилла.
Это Марков.
Главврач.
И медсестра рядом – бледная, с глазами как у человека, который только что спасал чью-то жизнь.
А за стеклом детской комнаты уже пятеро охранников. Синхронно. Ровно. Как стенка. И они уже блокируют бугаёв в костюмах, которые рванули к Киру слишком поздно.
– Все! – кричит Марков, – Все! Вам жить надо! Надо! Иначе кто Марину Валерьевну выхаживать будет! Она-то будет жить! Что она будет делать, если вы будете в тюрьме…
– Будет? – я рассеянно оседаю на пол.
Руки ещё дрожат. В пальцах горячо. Горло сжато, будто я сам себе запрещаю дышать.
Марков подходит ближе, смотрит мне прямо в лицо.
– Будет! Получили мы результаты проб, – он сдержанно улыбается, но тут же снова делает очень строгий взгляд, – Что она будет делать, если вы будете в тюрьме?! Что будет делать ваш ребёнок?!
“Будет…”
Я слышу только это слово.
– Будет? – пересохшими губами спрашиваю я. И голос у меня не мой. Сломанный.
И прямо на этом “будет” у меня подкашиваются ноги.
Я оседаю на пол, будто у меня из позвоночника вынули стержень.
Краем глаза вижу, как из-под меня, как тряпичную куклу, выдёргивают Кирилла. Он кашляет, сипит, но уже орёт – визгливо, театрально, как будто репетировал:
– Он на меня напал!
В фойе входит наряд полиции. Тяжёлые шаги. Форма. Радиостанция шипит.
Марков выходит навстречу, как танк в белом халате.
– Была попытка похищения ребёнка, – говорит он чётко. – Есть записи с камер. Есть свидетели. Ребёнку требуется психологическая поддержка. Подозреваемый – вот.
Кирилл дёргается, пытается что-то сказать, но охрана держит.
А я…
Я оборачиваюсь в угол детской комнаты.
Тимоха там.
Сидит в поролоне, как в сугроб зарылся. Рыжая голова торчит, лицо красное, губы дрожат. Он смотрит на меня так, будто я сейчас решаю – быть мне папой или быть кошмаром.
– Сын… – шепчу я и распахиваю объятия.
Тим вылетает из кубиков и несётся ко мне, ревёт так, что слёзы и сопли вместе – и ему плевать на достоинство. Он маленький. Ему страшно. Ему нужна опора.
– Мама будет жить! – выпаливаю я, потому что сам держусь за это как за верёвку над пропастью. – Слышишь? Даже доктор говорит – мама будет жить!
Тим врезается в меня, как будто я единственная стена в мире, которая не рухнет. Обнимает так крепко, что у меня грудь ломит.
Я сжимаю его.
И вдруг понимаю, что у меня на щеках тоже мокро.
Это не его.
Моё.
Тёплое, стыдное, настоящее.
Мой сын.
И его мать… Моя Маринка… Моя Снежиночка…
Будет жить.
Глава 26
Глава 26
Леха
– Ты не понимаешь, мы заботились о тебе!
Я сижу в кресле, скрестив руки, созерцаю носки своих ботинок.
Молчу и практически не двигаюсь, хотя внутри все клокочет.
– Это было для твоего же блага!
Женщина, которая почти тридцать лет называла себя моей матерью, пытается мне объяснить, почему они отслеживали движения по моим личным счетам.
Личным. Не счетам фирмы. Потому что за Маринку везде я платил исключительно со своего счета…
Меня попытались убедить, что я ошибся, что это движения средств компании…
Но нарвались на твердый, уже совсем не добрый взгляд.
И тогда мать сменила тактику.
Тогда она принялась давить на совесть.
Она бегает, подскакивает, размахивает руками, распахивает рот, как рыба…
– Ты же… Ты… – ее голос срывается на хрип, она пытается вздохнуть, у нее ничего не получается, медленно оседает в кресло напротив. – Ты же ни в чем не отдавал себе отчета!
И я поднимаю свой взгляд…
– Я… тебе… не верю… – произношу тихо.
– Алексей! – она снова вскакивает. – Как ты можешь? Брата! – вскрикивает патетично, но тут же осекается.
Упирается в мой взгляд. Краснеет, потом снова бледнеет. Я вижу, как выступают капельки пота у нее над верхней губой. Я вижу панику в ее глазах. Мне кажется, что я слышу, как стучат ее зубы. От страха. Она боится. Жутко боится. Меня.
– Ты в курсе, что произошло в клинике.
Это не вопрос, это просто напоминание…
Мать закрывает глаза, прижимает пальцы к вискам, отворачивается.
– Леш, – оборачивается уже совсем с другой миной на лице. – Леш, Кир совершил необдуманный поступок. Он нечаянно. Пойми его, пожалуйста.
– Мам, – тихо произношу я. – Мы не в детском саду, – криво улыбаюсь, – и не поссорились в детской, – качаю головой. – Кир будет сидеть.
– Алексей! – снова выкрикивает она.
Этот разговор начал меня утомлять.
Я медленно встаю.
И, понимая, что я больше не собираюсь выслушивать ее аргументы, женщина напротив в ужасе распахивает глаза и кидается ко мне на грудь:
– Леша!
– Значит так, – отстраняюсь, делаю вид, что спокойно поправляю полы пиджака, – я абсолютно уверен, что Кир действовал по твоей указке.
Смотрю на нее, с отвращением наблюдая, как она вдруг покрывается потом, идет пятнами, становясь лет на двадцать старше в один миг. Как у нее вдруг начинают трястись губы и дрожать руки…
– Но в память о том, что ты меня растила, – продолжаю, – я сделаю вид, что не считаю тебя виноватой, – выдерживаю паузу, – при одном условии, – внимательно ловлю ее взгляд. – Ты исчезнешь, – произношу веско. – Навсегда, – киваю, чтобы усилить свои слова. – Ни я, ни моя жена, ни мой сын больше никогда не услышат о тебе, ни прямо, ни косвенно…
– Но, Леша… – всхлипывает она, но я не даю ей продолжить.
– Я попросил семейных адвокатов вычислить долю имущества, которой обладал отец на момент вступления в первый брак, – делаю паузу, чтобы до нее дошло. – Сумму средств пересчитали с учетом роста стоимости активов. Ты получишь половину. Все же ты была ему женой.
Замолкаю.
Была ли она мне матерью?
Была. Плохой. Истеричной, предвзятой, капризной. Но была.
Поэтому она сейчас получит ту долю, на которую могла бы претендовать, если б отец был жив, и исчезнет.
– Я могу надеяться, что мне не придется больше о тебе вспоминать? – спрашиваю спокойно.
Хотя внутри все попросту разрывается на части.
Мне многого стоило не посадить ее следом за Киром. И, если честно, это заслуга моей Снежинки.
Долгие часы около ее постели снова сблизили нас. Мы знакомимся заново. Рассказываем, чем жили эти пять лет. Рассказываем то, чего не говорили друг другу тогда, еще студентами…
Много говорим о Тимохе, о том, как прошли первые пять лет его жизни, и о том, как будем его растить… И… К моему счастью, в последнее время вдруг заговорили о нас…
Именно так. Во множественном числе… О нас…
Наверное, только благодаря моей любимой я стал таким сентиментальным.
Готов отпустить эту женщину…
– Мне пора, – шагаю к выходу. – А! Да! – оборачиваюсь. – Чуть не забыл! Ты будешь под наблюдением. Всегда.
– В смысле? – вскрикивает она.
– Я хочу жить спокойно, – пожимаю плечами. – И чтобы моя жена и дети тоже жили спокойно.
– Дети? – пищит она истерично.
Но я уже не слушаю ее… Мне надо ехать. Сегодня выписывают Маришку. И я очень надеюсь остаток дня провести в гораздо более приятных хлопотах!
Шагаю к выходу, распахиваю дверь.
Фух!
Закончилось!
Аж дышать стало легче.
Дети! Да! Дети! Маринка, правда, еще не знает о моих планах. Но мне кажется, нам с ней очень не хватает такой же вот белокурой девочки…
Ну или рыженькой! – улыбаюсь, – это как повезет!
Глава 27
Марина
Иногда я думаю, что ад это не болезнь. Ад – это лечение. Словно тебя разбирают по слоям, а потом снова собирают, только все болит, будто оно уже и не твое.
Мне повезло, мне невероятно повезло. У меня была лимфома слизистой. Конечно, в выписке у меня описано все очень умными и медицинскими терминами, но, проще говоря, это был рак не самого желудка, а его внутренней оболочки. Да, поэтому онкомаркеры были положительные. Это все равно рак. Нет, я не умру. Это лечится, и достаточно хорошо лечится.
Мне даже операцию проходить не пришлось. Даже обошлась без химии. Курс иммунотерапии и специализированные антибиотики по сложной схеме. Когда живешь по расписанию капельниц. И уже с трудом помнишь то время, когда ты был не пациентом, а обычным человеком.
Пришлось провести в больнице несколько очень неприятных недель. Но…
Но…
Это, одновременно, были и самые чудесные недели в моей жизни за последний год так точно.
Я не знаю как, но Лешка умудрялся приезжать каждый день.
Его джинсы с рубахой дровосека как-то очень естественно сменились на дорогой костюм, борода стала чуть острее и аккуратнее, волосы покороче и зачесаны назад.
Я смотрела на него и не могла поверить. Лешка. Я таким его уже почти и не помнила. А, точнее сказать, и не видела. Не стартующий под крылом отца юнец, а взрослый и серьезный руководитель. Какой же он в этом всем был красивый. Сильный, мужественный, обаятельный и…
Добрый.
Именно так.
Я смотрела, как он общается с Тимохой, и понимала – это врожденная чуткость и доброта.
Он не отпустил от себя мальчика: не отправил его в сад, не нанял гувернантку.
Случайно обмолвился, что для мальчишки и так слишком много неприятного в жизни. Да и… Сам Лешка, кажется, рад был хоть немного наверстать.
Они приезжали ко мне каждый день. Вместе. Чаще вечером, но иногда утром. Я не знаю, как Лешка устроил рабочий день. Вроде как один из кабинетов был переоборудован под полноценную детскую даже со спальным местом. Тим всегда был при нем. Они приезжали и каждый раз дарили мне то поделку из пластилина, то рисунок, то смешную фотографию… Один раз привезли пирожные! Тим сказал, что сам делал! С другими детьми… Лешка не стал вдаваться в подробности, но, похоже, там в офисе самый настоящий детский сад для детей сотрудников уже организовали.
По началу мне было сложно. Я плохо воспринимала лечение, и в те редкие минуты, когда приходила в себя, я чувствовала на висках прохладную Лешкину руку, утирающую мне пот. И видела его взволнованный взгляд.
Потом он молча пытался меня кормить. Не настаивая, не уговаривая. Просто держал ложку у рта, когда я соглашалась глотать, и вытирал мне щеки, когда глотать не получалось.
Ни о чем, кроме Тима мы не говорили. Все о лечении он узнавал от врачей, то, как я себя чувствую, было ясно без слов, а о себе он ничего не рассказывал.
Когда мне стало легче, то начала рассказывать я. О том, как Тимоха рос, о том, какие были его первые слова.
А потом Лешка вдруг стал добавлять! Он, оказывается, записал сына в бассейн. Ходят вместе. А еще Тимоха явно математического склада ума. Очень быстро все считает. А читать не любит. Зато ж у него шикарное пространственное мышление! Созвездия находит быстро и фигуры геометрические выучил.
Какие-то вещи мне слушать было даже удивительно. Как когда-то сын нас разъединил, то сейчас он нас объединил.
Я поймала себя на мысли, что уже жду Лешу. Не только, чтобы узнать новости о сыне. А потому, что хочу видеть его глубокий, полный эмоций взгляд.
Я боюсь думать о том, какие это эмоции, но я вижу, что там пылает самый настоящий огонь. Не тот, который сжигает, а тот, у которого хочется согреться. И, кажется, в мое сердце уже попала искра. Искра, которая снова зародила во мне желание жить.
Мне жутко хочется встать. Мне хочется привести в порядок волосы, и натянуть что-то на свою отощавшую грудь, чтобы спрятать слишком острые ключицы. Мне хочется. Снова быть.
Я как раз решила, что мне нужно во чтобы то ни стало хотя бы сесть, когда распахивается дверь и…
– Марина Валерьевна! – доктор Марков широко улыбается, хотя, он всегда улыбается!
– Мне же можно вставать? – спрашиваю, вцепившись в спинку кровати.
– Даже нужно! – его улыбка становится еще шире, – Мы получили результаты анализов! – он взмахивает бумажкой, – И я хочу со всей строгостью вам сказать, – он вдруг становится мрачным, почти суровым и, изменив голос произносит, – Чтобы мы вас тут больше не видели!
И с размаху опускает на постель рядом со мной бумажную карту.
Анализы, выписки, исследования…
– Выписаны! – чуть не подпрыгивает от удовольствия он, – Сейчас ваш муж придет!
И я замираю…
Муж?
Но…
Он же мне не…
И желудок снова сжимается, только теперь уже не от боли.
Муж…
Эпилог
Леха
– Маму сегодня выписывают?
Маленькая комета врезается мне в бок со сверхсветовой скоростью!
Морщусь, жмурюсь, улыбаюсь, переворачиваюсь…
– Сегодня! – прижимаю к себе голову сына, украшенную огненной шевелюрой, – Давно встал? – ерошу его волосы.
– Нет… Я… Да… А завтрак? А хочешь я…
Все это он произносит бегая по комнате. От двери к моей постели и обратно…
Кажется, он не может выбрать с чего начать такой важный день.
– О-па! – подхватываю его, перекидываю через плечо попой к верху!
Пока можно. Пока маленький.
– И-и-и-и-и! – визжит он, довольно дергая ногами.
– Умываться! – командую тоном, не подразумевающим возражений, – Чистить зубы!
Ставлю его на ноги перед ванной комнатой, сам иду на кухню.
Завтрак сегодня будет классический холостяцкий.
То есть яичница с помидорами, ветчина, гренки с джемом и кофе. Тимохе какао.
– Хочешь я пожарю хлеб? – он передвигается по кухне все-также бегом.
Зубы чистил, судя по пасте на щеках и немного на ушах, тоже бегом.
– Давай! – подпихиваю к нему доску с нарезанными ломтиками, сам попутно его утираю.
– А мы маме подарим цветы?
– Подарим! – киваю.
– А шарики?
– И шарики!
– А…
– Тим! Сгорят!
Прикусывает язык, усердно сопит, переворачивает хлеб на сковороде.
Завтрак проходит также.
Он болтает ногами и языком, а я смотрю на него и думаю, что надо бы его плавание перенести на утро, чтобы он сбрасывал вот этот вот излишек энергии. А то потом в школе начнутся проблемы.
– Готов?
Бодро спрашиваю его через полчаса
– Готов! – кивает он, застегивая кофту на ходу.
Выезжаем.
Каких-то двадцать минут в дороге, и мы паркуемся около крупной частной клиники.
– Можно я шары понесу? – пританцовывает мой сын.
– Можно! – сам достаю корзину с цветами…
Если честно, я безумно рад Тимохиной суете. Если бы он не нервничал за нас обоих, я бы сам, наверное, также сейчас трясся.
Вообще, я с каждым днем все больше замечаю, как же он на меня похож. Характером, ужимками, даже манерой шмыгать носом.
И это волшебно!
Наслаждаюсь каждой секундой проведенной рядом с ним.
И…
Надеюсь, что дальше будет также…
А пока…
Замираю в коридоре, взволнованно смотрю на дверь.
– Ну что? – выходит улыбающаяся медсестра, – Встречайте!
И следом за ней…
Моя Маришка, моя Снежиночка, моя Королева…
Замираю, пораженный тем, какая она нежная, красивая, прозрачная и светящаяся одновременно.
– Мама! – орет Тим и срывается со всех ног.
– Стоп! – перехватываю его и…
Аккуратно беру из рук Марины сверток.
– Теперь можно! – отпускаю сына обниматься с матерью, а сам…
А сам знакомлюсь с дочерью.
Крохотной, невесомой, невероятной… И совершенно рыжей!
– Леш, – прижимается к моему плечу Маришка…
Замирает, касается моей щеки…
Черт!
Я тут стою реву! И не заметил!
– Она прекрасна! – шепчу срывающимся голосом.
– Давай Юлькой назовем? – улыбается Маришка.
А я…
У меня просто нет слов!
Я лишь выдыхаю и…
Сгребаю в охапку одновременно и свою жену и прижимающегося к ней сына… И Юльку. Ее я, вообще, держу на руках.
Моя семья. Мои любимые. Мое счастье.
– Мам? – откуда-то снизу доносится голос Тима, – А я на велосипеде научился ездить! Хочешь покажу?
– Хочу, сын, – смеется моя родная, – конечно, хочу!
И мы, вот так вот обнявшись и взявшись за руки, уходим из выписного отделения нашего роддома.
В нашу обычную, нормальную, спокойную, иногда даже скучную, но совершенно прекрасную жизнь!
.
Марина
А свадьбы у нас не было.
Потому что спустя пять лет после расставания, я вдруг выяснила, что мы не разводились!
А Лешка знал… Знал и молчал!
Он как раз забрал меня из больницы после контрольных анализов и куда-то вез. Я не спрашивала куда, первые недели мне было не до того, а вот он явно собирался сделать мне какой-то сюрприз…
– Ты… – набравшись смелости спросила я, – Ты хочешь оформить бумаги на Тима?
– Зачем? – нахмурился Лешка…
– Ну, – мой голос дрогнул, – Чтобы если со мной вдруг что…
– Так! – резко прервал меня тогда он, – Во-первых, с тобой больше не будет не вдруг и не что! – он аж хлопнул от злости по рулю, – А во-вторых, – он улыбнулся, – Я, как отец и твой муж и так наделен всеми правами и обязанностями.
– Муж? – обалдело спросила я, – Мы же…
И вдруг у меня в памяти всплывает, что доктор Марков упрямо называл Лешку моим мужем, когда говорил о нем. Но я думала, что это лишь… Ну… Вежливость, удобство или что-то такое…
– Леш, мы же разведены! – почти выкрикнула я.
– Кто тебе сказал? – изогнул брови он, – Ты была на суде?
– Нет, но твои адвокаты…
И тут я замолкаю…
Потому что понимаю…
Бумаги мне принес Кирилл. Убедил, что все уже сделано, я, могу, конечно, оспорить, но…
Он тогда так скривился, что мне впервые в жизни захотелось плюнуть в лицо человеку…
– Я думала, – выдавливаю из себя, – А на что они надеялись?
– Что я тоже подпишу бумаги, – фыркнул Леха, – Мне первое время было, – он поджал губы, отвел глаза, – Немного тяжело… – встряхнул волосами, – Но развод я не подписывал, это точно!
Замолкаем. Оба. Я и представить не могла, что такое бывает…
А оказывается…
– Так что я все еще твой муж! Прикинь? – с немного наигранным весельем вдруг произнес он, – Так что давай, дорогая жена, принимай владения!
Машина, в которой мы ехали остановилась на обочине у какого-то дома.
– Твоя тут половина, – хмыкнул он, открывая мне дверь.
– Где? – я совершенно не поняла о чем он.
– Тут! – и Лешка кивнул на дом.
Это была не его избушка, спрятанная где-то в глуши. Перед нами стоял красивый каменный дом в английском стиле. С садом и бассейном на заднем дворе…
– Леш, – зажмурилась, потрясла головой, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение, – Я не…
– Ты моя жена! – твердо, почти отчаянно произнес он, – Ты, – поймал мои запястья, – Моя! – посмотрел мне в глаза, – Жена! И я полный идиот, что когда-то поверил не тем людям. – начал он с жаром.
А я видела, как это важно для него, как эта боль сжигает его изнутри, и не стала его прерывать, решила дать выговориться.
– Я поверил Кириллу, что он не может тебя найти, я поверил матери, что ты уехала из страны. Я был идиот, но я клянусь…
На его шее дернулся кадык, в глазах загорелось уже знакомое мне пламя, – Я клянусь, я никогда больше не повторю этой ошибки…
Его ладонь коснулась моей щеки, а я поняла, что не могу дышать…
– Давай… попробуем… Еще раз… – шепчет он и…
И он нежно коснулся своими губами моих губ.
А я вдруг снова потеряла точку опоры! Как когда-то… только я не упала вниз, а взлетела! Вверх! К облакам! В прямом и переносном смысле!
– Что ты делаешь? – захохотала я, зажмурившись, чтобы не показать слезы.
Слезы счастья.
– Хочу перенести жену через порог! – он был в этот момент горд, как мальчишка!
– Лешка!
И я смеялась…
Смеялась отчаянно, радостно и совершенно счастливо…
– Родная… Я клянусь… – поставил он меня уже в комнате, – У нас будет тут самая заурядная, наверное, даже иногда скучная жизнь!
– Скучная? – я посмотрела удивленно, – С тобой? – меня снова разобрал хохот, – Не верю!
Ну и… в общем, я оказалась права.
Почти ровно через девять месяцев в нашей жизни появилось та, кто никогда не даст нам скучать… По крайней мере не скоро…
– Приходите еще! – иронично улыбаясь машет нам вслед медсестра роддома.
– Обязательно! – кричу ей я, а Лешка смотрит на меня совершенно счастливым, теплым взглядом.
И где-то в его глазах по прежнему горит та искра…
Искра, из которой однажды вспыхнул самый настоящий пожар, согревший наши сердца.
