Текст книги "В годовщину развода. Пусть вспыхнут пожары (СИ)"

Автор книги: Аня Вьёри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава 15

Марина

Сквозь сон я слышу скрип двери.

С трудом открываю глаза… Почему-то ровно с тех пор, как я приехала к Лешке это стало дико тяжело. Подняться – словно из трясины вылезти. Не пойму, почему мое состояние так резко ухудшилось. Наверное, врачи погорячились с шестью месяцами…

– Марин…

Лешкин голос дрожит. Он сам выглядит как-то очень странно. Взволнованно.

Приподнимаюсь на локте:

– Где Тим?

– А?! – крутит головой, будто не поймет о чем речь, – А! Во дворе! С псом! – пытается улыбнуться.

– Марин…

Начинает снова, делает шаг в комнату, замирает, руки не знает, куда деть – то в карманы, то крест-накрест.

– Звонил твой врач…

Вот оно. Я не ошиблась. Нет у меня никаких полгода.

– Нужно лечь в стационар, – Леха пытается улыбнуться.

А я тихо киваю, сажусь на кровати:

– Подай мне мой рюкзак, пожалуйста…

Он недоуменно хмурится, ищет взглядом мою сумку, наконец находит, поспешно подает…

– Вот… – я достаю красивую, достаточно пухлую папку, – Смотри, это его фотографии, – раскрываю обложку, – Тут все подписано, где-то я комментарии писала…

Лешка бледнеет, будто кто-то тряпкой краску с его лица стирает, хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

– Вот смотри, это я письмо написала ему, – показываю лист, – Отдашь, когда ему лет шестнадцать будет… Ну там посмотришь сам… Чтобы он понял.

Слышу свой голос будто со стороны. Он звучит нудно, размеренно, отстраненно…

– А это я о себе написала… Тут мои детские фотографии, аттестат, – пожимаю плечами, – Ну что бы знал…

– Марина! – рявкает Лешка.

– Все хорошо, я все понимаю…

– Да нихрена ты не понимаешь! – орет на меня он, – Ты не умрешь! Слышишь? Ты не умрешь! – его голос срывается, его взгляд загорается смесью отчаяния и бешенства, – Ты просто обязана хотеть жить! У тебя даже не рак!

.

Лешка

Ору.

Я ору на нее и не могу остановиться.

И проклинаю себя за каждый звук, который издаю, но все равно не могу остановиться.

– Я бы понял, если бы ты меня хотела убить, но какого черта себя похоронила? Что? Так легче? Не думал, что ты такая трусиха!

Она хмурится, морщится, ее губы шевелятся, словно она что-то хочет сказать, но я ей попросту не даю:

– Это ж проще всего, да? Взять и кони двинуть! Сына на малознакомого ему мужика повесить! Ну? – склонясь к ее лицу, уперев руки в свои колени, – И чем ты от меня отличаешься? Как я вас бросил на произвол судьбы, так и ты нас сейчас бросаешь? Че? Съела?

– Да как ты смеешь?... – наконец выдавливает из себя она.

– Смею! – ору, сгорая от боли и стыда, – Вот так вот совершенно легко смею! Я же подонок! Но и ты сейчас такая же!

– Я больна!

– Нет! – у меня аж слюни брызжут, и я сам себе противен, но я обязан.

Не знаю другого способа.

Обязан…

– Да, – хриплю чуть тише, – но нет! Не смертельно! То есть смертельно, – трясу головой, – Но шанс есть! И высокий!

Она молчит! Смотрит на меня ошарашенно, рвано дышит, аж щеки заалели…

– У тебя не та форма рака, что подозревали в поликлинике, – впиваюсь пальцами в собственные волосы, – Я ни хрена в этом не понимаю, но там какая-то куча нюансов! – вскидываю руки, не знаю, куда себя деть.

Хочется провалиться сквозь землю или в принципе исчезнуть с лица земли, только я не могу себе этого позволить. Я обязан. Я должен.

– В общем надо лечь в стационар и под контролем врачей провести тесты на лечение! – морщусь, вспоминая слова Маркова, – Там берутся пробы, в лаборатории смотрят реакцию тканей, потом реакцию твоего организма…

Шумно сглатываю.

– Если они смогут, то даже химия не понадобится, – хриплю…

– В смысле? – Маринка склоняет голову, недоверчиво на меня смотрит.

– Ну вот так! – я чуть не подпрыгиваю, – Это мне сейчас врач сказал! Правда, просил тебе не говорить, потому что … – осекаюсь.

И ежу ясно, почему.

Потому что он не уверен.

Но…

Я должен дать ей хоть крохотный луч надежды!

Она же… Она перестала бороться, она чуть ли не в саван уже облачилась для моего удобства! Все! Документы подготовила, фотографии подписала! Дело сделано!

Э не-е! Так не пойдет! Пусть я буду подонком, но я не позволю! Не дам!

– Ты не умрешь, слышишь? – шепчу, – Ты не умрешь!

Маринка дышит так, словно задыхается, прикладывает руки к груди, пытается что-то сказать, но издает лишь полу стон – полухрип, слезы катятся по ее щекам, она судорожно их утирает ладонью.

– Маринка! – падаю перед ней на колени, стискиваю пальцами ее щиколотки, – Маринка, ты будешь жить! Я клянусь тебе, будешь! Пусть я сам сдохну, но ты будешь!

Она вздрагивает, смотрит на меня так, будто впервые в жизни увидела, но… Тут с улицы раздается лай собаки…

– Что? – подкидывается она.

– Щас узнаю! – распахиваю дверь…

Но мне даже не нужно выходить в коридор, чтобы все понять…

Голос.

Елейный, снисходительный, фальшивый…

– Леша! Лешенька! А что это у тебя за мальчик во дворе?

Не дождалась.

Приехала сама.

Мать.

.

Глава 16

Марина

Он молчит.

Плечи поднял, губы сжал, руки на груди скрестил, подбородок опустил… Весь стал угловатым, колючим, словно к бою готовится, а не мать встречает.

– Мама? Зачем ты приехала? – спрашивает так резко, что только слепоглухонемой не поймет, что ему тут не рады.

Но тон бывшей свекрови не меняется:

– Лешенька, ну я понимаю, что тебе в город ехать не хочется, – она делает тягучий, показательно тяжелый вдох, как актриса на дешевой сцене, – я сама приехала… – вздыхает сочувственно и немного утомленно, будто героиня-страдалица. – Подписать-то надо.

Я почти вижу этот ее фирменный жест – как пальцы к виску прижимает, как горла мимолетно касается: «я бедная несчастная женщина, никому не нужна, никто не помогает, только я для всех стараюсь…»

Тошнит.

Только, кажется, сейчас не от болезни.

– Мам, ты ошибаешься, – Лешка жестко обрывает, – мне в город ехать хочется, и, более того, – надо. – Делает ударение на каждом слове. – Вот прямо сейчас надо уезжать. Давай быстро бумаги и… – он спотыкается на полуслове, будто язык сам отказывается дальше с ней разговаривать. – Извини, но мне надо ехать.

Повисает пауза.

Густая, липкая, мерзко вибрирующая… Такая, которую можно пощупать руками. Такая пауза, во время которой вздохнуть боишься.

И тут из окна доносится лай пса и тонкий мальчишеский смех – такой живой, звонкий, настоящий. От этого контраст с атмосферой в коридоре становится почти невыносимым.

И вот бывшая свекровь уже совсем другим голосом – напряженным, подозрительным, тем самым, от которого у меня когда-то холодели руки – повторяет свой вопрос:

– Лёша, – протягивает она, и в этом «ё» уже звенит сталь, – что за мальчик у тебя во дворе играет с собакой?

У меня внутри все леденеет. Словно кто-то внутри железным кулаком сжал горло, и я вдохнуть не могу.

Только сейчас понимаю, как же я всю жизнь ее боялась, этой женщины. Ее пытливого, оценивающего взгляда, ее всегда снисходительного смеха, ядовитого блеска в ее глазах.

И я снова, как наяву, слышу Лешкин голос: «Не думал, что ты такая трусиха!»

Да, трусиха! И хочется спрятаться, хочется сбежать, чтобы она меня никогда больше не увидела, не вспомнила о моем существовании, не дай бог не узнала, что победила, что ей удалось сжить меня со свету…

Только вот сейчас на кону не я. Сейчас эта дракониха интересуется моим сыном.

И его я не отдам. Ни за что не отдам.

Собираю все свои силы в кулак – по крупицам, по осколкам, – встаю с постели. Мир чуть плывет, в висках гудит, но я шагаю вперед!

Этого достаточно. Достаточно, чтобы дойти до Лешки, который стоит в коридоре.

Ощущение, что у меня под ногами лед. Тонкий, подплавленный солнцем, скользкий. И если я даже не поскользнусь, то он обязательно треснет. Судорожно хватаюсь за Лешкино предплечье. Просто повисаю на нем, но при этом стараюсь улыбнуться, чтобы эта змея ничего не поняла!

Меньше всего хочу, чтобы она знала. Кто угодно, только не она.

Вскидываю подбородок, радостно смотрю на изумление, которое искажает ее когда-то красивое лицо, и спокойно произношу:

– Это Лешин сын! – выдыхаю и очень отчетливо вижу торжество во взгляде Филатова. – Наш с Лешей сын.

.

Лешка

Мать резко меняется в лице. Все ее сострадание и полустарческая слабость моментально растворяются, и передо мной появляется обычная базарная хабалка. Стыдно признать, но в этот момент я отчетливо понимаю, что именно это истинное лицо моей матери. Я уже видел его. Однажды. Тогда подумал, что показалось. Сейчас понимаю – нет. Я ошибся не в тот момент, когда впервые увидел ее алчный, злой взгляд. Я ошибался всю предыдущую жизнь.

– У вас с Лешенькой нет общего сына! – рявкает мать.

Именно рявкает. Словно шавка, которая пытается укусить человека со спины за щиколотку. Даже выражение лица такое же.

И это обращение. Лешенька. Словно я маленький мальчик.

– Мам, это сложный и долгий разговор, и на него сейчас нет времени! – перебиваю ее я.

Шагнуть бы, дверь входную ей открыть, намекая.

Но я чувствую, что Маринка еле стоит. Да что там. Вообще не стоит. Просто висит на мне, но пытается делать вид. Хорохорится, храбрится. И от этого теплая волна по спине раскатывается.

Спасибо, мама! Не думал, что когда-нибудь это скажу, но ты сделала то, что не смог я, ты разозлила ее настолько, что она встала и еще и подбородок тут задирает! Спасибо.

– Алексей! – возмущенно хлопает глазами моя родительница. – Ты забыл, что произошло? Ты забыл? Между прочим, именно мы тебя поддерживали! – она задыхается от праведного гнева. – Именно я и Кирилл тогда…

– Да, к Кириллу у меня тоже есть вопросы, – киваю. – Но повторяю. Потом.

Говорю твердо. Веско.

Черт, я бы уже выставил ее, если бы не держал Маринку. А так, пошевелиться боюсь.

Еще не дай бог Тимоха вернется.

Но нет. Он хохочет во дворе, аж визжит от удовольствия. Локи – мой мохнатый и страшный дворик – рычит… Не гавкает. У него явно пасть занята. Наверное, он Тимке кольцо резиновое принес тягать. И судя по довольным звукам, правила игры пес тоже объяснил. Он не любит, когда ему кольцо кидают – он тяжелый, с ленцой, бегать – это не его. А вот поотбирать любит. Видимо, они сейчас этим и занимаются. А так как Локи весит раза в полтора больше, чем Тим, то шансов отобрать кольцо у моего парня почти нет. Так что не стоит волноваться, что он зайдет в дом.

А вот о том, чтобы мать ушла, позаботиться стоит.

– Мам, – я аккуратно придерживаю Маринкину руку, отстраняясь, дожидаюсь, когда она выровняется, держась за стену в коридоре. – Давай я подпишу то, что ты привезла, и нам пора!

– Стой! – вдруг удерживает меня Маринка.

Я оборачиваюсь, удивленно смотрю на нее.

– Не надо, – качает она головой.

А я краем глаза вижу, как мать практически зеленеет.

– Что не надо? – хмурюсь я.

Неужели она об отъезде?

– Подписывать наспех ничего не надо! – твердо произносит моя девочка, оборачивается к матери. – Бумаги же могут подождать до вечера?

Глава 17

Марина

– Действительно, Лешенька! – свекровь кривится, будто ее заставили лимон вместе с кожурой откусить.

Губы в ниточку, нос дергается.

– Вечером спокойно, в одиночестве, – она специально выделяет это слово, – всё прочтёшь и… – голос срывается, она рвано вдыхает, закашливается, – Я же надеюсь, ее вечером тут не будет?! – выпаливает уже открытым, почти оскорблённым тоном.

– Не будет, – спокойно кивает Лешка, забирая бумаги из руки матери.

Зубы он при этом сцепил так, что желваки на скулах выступили, и смотрит не на нее, а куда-то в стену.

– Её вечером здесь не будет. Ты позволишь? – он взглядом показывает на дверь. – Нам пора ехать.

– Прекрасно! – шипит эта стервь, резко поджимая губы. – Я надеюсь, ты после заедешь домой.

– Я дома, – бурчит Лешка, как будто продолжает давний спор.

– Я имею в виду к нам с Кириллом, – тут же поправляется свекровь, вытягивая шею, точно цапля.

– Нет, не заеду. У меня ребёнок на руках, – почти скучающим голосом отзывается Филатов, но я-то слышу, как под этим «скучающим» дрожит сталь.

– Лёша! – бывшая свекровь вжимает голову в плечи, жмурится, будто её шибанули ярким светом, хватает себя сначала за виски, потом за горло. – Лёша, ну это же не твой!

В груди у меня что-то мерзко хрустит.

– Мам! – повышает голос Филатов, и воздух в комнате словно становится плотнее. – Марины тут не будет, а у меня ребёнок на руках. Ещё вопросы?

Его мать выпрямляется, как солдат на параде, подбородок под «смирно» выворачивает.

– Нет, – цедит таким голосом, что по коже бегут мурашки.

И, чуть ли не чеканя шаг, выходит. Каблуки выбивают по полу злой марш. Дверью хлопает так, что звенят ключи в ключнице. Даже не оборачивается. Только запах её дорогих духов ещё пару секунд висит в воздухе, как удушливое напоминание.

– Отлично! – шипит Лешка, глядя в окно, как за ней закрывается калитка. – Давай, собирайся…

– Леш… – я делаю шаг из последних сил, у меня подкашиваются ноги, и я буквально сползаю на банкетку в коридоре. – Почему ты так ответил?..

– Как? – хмурится мой бывший муж, резко оборачиваясь.

Он еще не успел снять эту свою «боевую маску», и от этого его лицо кажется жестче, чем обычно.

– Ребенок, – смотрю я на Филатова с упреком, – Не «сын»…

Голос у меня получается тонким, рвущимся. Я смотрю на Лешку с горечью, которая подступает к горлу.

Как так можно?

Мальчик и так потерял пять лет. Он и так жил без отца. И что, теперь Лёшка долго будет утаивать это от родственников? От друзей? От соседей? Снова прятать, снова делать вид, будто Тим – «просто ребёнок»?

К слову, у Тимофея в графе «отец» записан именно Филатов. Это не менялось даже после развода. По бумагам Тим – его сын. Настоящий, законный.

Уж не знаю, почему бывшая свекровь в своё время не добилась обратного, но…

Сейчас то, что Лёшка назвал Тимку не сыном, а просто ребёнком, вонзилось раскалённым копьем мне прямо в подреберье. Туда, где у меня вместо желудка сейчас сплошная рана.

– Марин… – Лешка приседает передо мной, ловит мой взгляд.

На лице у него целая буря: злость, вина, растерянность, страх… Всё намешано в один темный, тяжелый коктейль. Но я не могу до конца это прочитать. Наверное, потому что мне плохо.

А может, я просто не всё в этой жизни понимаю.

– Что, Марин… Он же твой сын! – шепчу я, хотя внутри всё орет. – Или ты хочешь ещё парочку тестов сделать?

Я не выдерживаю и улыбаюсь. Нехорошо, криво. Улыбка тянет кожу на скулах, понимаю, что выгляжу зло, наверное даже безобразно.

– Нет, родная, – пальцы Лёшки впиваются в мои икры, будто он боится, что я сейчас возьму и растворюсь. – Нет! Да чёрт возьми…

Он падает на колени передо мной, запрокидывает лицо к потолку. Вены на шее вздуваются от ярости, кулаки сжаты так, что костяшки белые. Я вижу, как он пытается подобрать слова, как проглатывает одно, второе, третье. Кажется, он хочет вывалить на меня всё сразу, но…

Видимо, считает, что не время.

– Понимаешь… – наконец начинает он, кусая губу чуть не до крови. – Тогда, когда ты исчезла…

– Исчезла? – я усмехаюсь, но выходит хрипло. – Интересный глагол.

– Не перебивай, – качает он головой, закрывая глаза на секунду. – Потом разберёмся, – выдыхает тяжело. – Так вот…

Он морщится, как будто у него самого в животе сейчас нож поворачивают.

– Я перепроверил тест… – слова даются ему с усилием. – Я заказал независимое расследование. Там, в лаборатории… – Лёша поднимает на меня внимательный, почти пронизывающий взгляд. – Моя мать сдавала Тимохин биоматериал и свой. Это точно.

В коридоре становится холодно. Или это меня знобит.

– Тот тест не показал родства, – уже почти шепотом произносит Лёха. – И это тоже точно.

Он замолкает, но при этом не отводит взгляда. Не прячется. В упор смотрит – и будто ждет,моей реакции.

– Как? – качаю головой, чувствую, как липкий пот проступает по спине. – Как это возможно?

– Я бы это тоже хотел понять, – криво улыбается Лешка.

Это даже не улыбка, а судорога. – Только для начала мне надо отвезти тебя в больницу. – он резко встаёт, протягивает мне большую теплую ладонь, – Прямо сейчас.

Глава 18

Лешка

Мать считает меня идиотом.

И, если честно, я ей долго подыгрывал. Потому что когда на тебя смотрят, как на мебель, тебя, по крайней мере, не пытаются убрать.

Может, я и не все понимаю, но я отнюдь не слепец. Я вижу, что она подсовывает мне на подпись. Обычно возвращаю без скандала, с милой улыбкой. Иногда говорю, что «я там кое-какие мелочи заменил», иногда не говорю. Но всегда меняю.

Я уже скоро дипломированным юристом по международному праву буду с ее выходками. Такие она заковыристые формулировки добавляет в эти, так называемые, доверенности… Знать бы, кто ей это нашептывает… Кирилл? Вряд ли. Он не настолько умен.

Одни формулировки чего стоят! «Право представлять во всех организациях, в том числе, в кредитных» .

Вот без « в том числе» это чистая формальность. А как только появляется слово «кредитные» это наглый грабеж средь бела дня.

Или это ее… Право подписи Филатову Кириллу Алексеевичу … с правом передоверия! Черт возьми, что значит, с правом передоверия?

Иногда она добавляет совсем изящное: безотзывная доверенность.

И это уже не просто бумажка – это кандалы с бантиком. Наручники для постельных игр, только вот под розовой опушкой военная сталь.

Только вот я никогда ей ничего не высказывал… Мне это было не интересно. У меня попросту не было сил… Жить, развиваться, воевать… Без Маринки ни на что не было сил.

Фирма отца, худо бедно, держалась на плаву – там очень грамотные кадры. Развития нет, но и… Положа руку на сердце, я бы тоже был фиговым директором. Я не мог. Физически не мог. Я думал только о Маринке. И о том ребенке. Который, оказывается, мне все-таки сын.

В моих интересах было сыграть в дурачка и исчезнуть. Так я убивал сразу двух зайцев: во-первых фирма продолжала существовать, а во-вторых, я тоже мог спокойно существовать.

Жизнью это нельзя было назвать. Меня не трогали, не пытались нейтрализовать, устроить переворот или что-то в этом роде.

Меня все устраивало.

Ровно до того момента, как я узнал, что Тим – все-таки мой сын. Мой.

В этот момент возникла куча вопросов.

И желаний.

Основное из которых – убивать!

Но нет. Надо понять, сначала понять. Как так вышло, что тест между моим сыном и моей матерью отрицателен?

Как так получилось, что все наследство на мне, а ее вообще полностью обошли в завещании?

Как так вышло, что я нанимал лучших сыщиков найти Марину, и все они возвращались ко мне ни с чем?

Только вот…

Только вот даже это сейчас уходит на второй план…

Потому что:

– Малыш, ты ни о чем не беспокойся, – оборачиваюсь я к Марине, – тебе сейчас даже делать ничего не будут, просто проведут тесты, как твой вариант опухоли реагирует на разные виды лечения!

Пытаюсь я ее приободрить. Она очень плохо выглядит… Бледная, губы почти белые, глаза словно потемнели… Даже голос изменился. Говорит так, будто каждый звук с силой из себя выдавливает.

– Леш, у меня к тебе одна просьба, – она берется за ручку двери, отворачиваясь.

– Да? – подаюсь вперед, счастливый от того, что она хоть что-то от меня хочет.

– Пожалуйста, никогда больше не зови меня «Малыш», – очень тихо, но очень твердо произносит та, кого я люблю больше жизни.

– Слушаюсь и повинуюсь, моя Снежная Королева, – гримасничаю, чтобы скрыть боль, пронизывающую мою грудь.

Заслужил.

Или нет?

Не важно…

Сглатываю все, что во мне бурлит, потому что любые эмоции ее сейчас лишат последних сил. Они ей не нужны. Плевать, что я тут чувствую. Главное сейчас – что чувствует она. А она чувствует боль. Никакую не моральную, самую что ни на есть, физическую. И я должен, просто обязан сделать все, чтобы это исправить.

– Тимох, пошли, проводим маму? – выуживаю парня из детского кресла.

Он уже сонный. Устал.

В город утром уже катались, да и пес мой его намотал по двору.

Чувствую, что Тимошка расслаблен, и… Не ставлю его на ноги. Вдруг получится? Вдруг доверится?

Да! Отлично! Парнишка не сопротивляется, и просто от усталости, не возражает. Остается сидеть у меня на руках. Склоняет голову на плечо, расслабляется…

А я прижимаюсь к этому крохотному тельцу, и наслаждаюсь каждой секундой, что он сидит у меня на руках.

Зачем? Зачем она отобрала у меня это?

Я не слышал первое слово своего сына, я не видел его первый шаг, я не учил его кататься…

Стоп..

– Марин? – открываю перед ней дверь в отделение, – А Тим умеет кататься на велосипеде?

Ответом мне утомленный, но раздосадованный взгляд.

Поня-я-ятно…

– Хочешь попробовать, пока снег не выпал, – шепчу я ему на ухо, пока Маринка не слышит.

– У меня велика нет, – Тим сразу понимает правила мужского договора и тоже шепчет.

Только вот, конечно, Марина уже слышит каждое слово и смотрит на меня очень укоризненно.

– Мы купим, – шепчу ему, но улыбаюсь ей. – Ну ты же хотела, чтобы я занимался его воспитанием! – пожимаю плечами…

Она даже хочет что-то возразить, но тут в дверях появляется ее врач!

– Марина Валерьевна! – его взгляд аж блестит от нетерпения, – Наконец-то!