Текст книги "В годовщину развода. Пусть вспыхнут пожары (СИ)"
Автор книги: Аня Вьёри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
Глава 11
Марина
– Так, есть хотим?
Лешка подходит, меняясь на глазах. Он словно стряхивает с себя мрак и суровость, и пытается улыбнуться.
У него совсем не получается, но я вижу, что его желание искренне.
– Да! – тут же кричит Тимоха.
Леша протягивает ему руку, тот с радостью на ней виснет.
– Марин, – тихо обращается мой бывший муж ко мне, – Ты как? Чего тебе хочется?
И в его глазах такое беспокойство, словно мы и не разводились. Словно все у нас по прежнему, и мой любящий супруг безумно за меня переживает.
– Леш, я не голодна…
Улыбаюсь ему успокаивающе.
Это почти правда. Боль не проходит, будто тугую петлю затягивает под ребрами. Чуть глубже вдохнуть – и сводит так, что перед глазами темнеет. Я почти перестала испытывать чувство голода. Видимо, мозг отключил, раз все равно есть не могу.
– Ты сегодня ничего не ела, – настаивает Филатов.
Он повышает голос и Тимоха удивленно косится на нас. Но тут же хмурится, точно также, как и его отец, и тоже вопросительно смотрит на меня.
– Не ела, – подтверждает он, кивая своей рыжей шевелюрой.
– Вот! – настаивает Лешка.
Ну да… Я и забыла, какой он настырный.
Только вот… Несмотря на всю умильность этой ситуации, мне совершенно не хочется смеяться.
– Тимох, иди вперед, – киваю сыну.
Он недовольно поджимает губы, но слушается. Делает шаг, оглядывается, делает еще шаг….
– Леш, – оборачиваюсь к Лешке, не скрывая своего истинного выражения лица, – У меня все время болит желудок, – шепчу, – все время… – Я уже забыла что такое хотеть есть…
Филатов молчит. Его взгляд темнеет, губы сжимаются в тонкую полоску. Я вижу, как дергается кадык на его шее. Тот, кто еще утром не верил мне, что я больна, на секунду зажмуривается, как от пощечины…
– Пошли! – он берет меня за руку.
Он! Меня! Касается!
Впервые за пять лет.
На долю секунды в голове вспыхивает другая картинка: его ладонь, такая на моем животе. Тогда ещё беременном. Тогда ещё мы верили, что у нас всё впереди.
Щёлк – и картинка гаснет, оставляя только пустоту и липкий страх.
И я, вдруг, чувствую, что Лешкина ладонь вспотела, а рука еле заметно дрожит. Хотя взгляд упрямый, почти яростный.
– Девушка, – обращается к медсестре на ресепшн, – А где лучше всего заказывать спец питание?
Девушка не успевает нам ответить, она дежурно улыбается, тут же отвлекается на телефон, знаком просит подождать…
– Леш, прекрати, это дорого, – одергиваю его…
– Я зарабатываю достаточно, чтобы не дать матери своего сына умереть! – выпаливает Филатов и…
Яростно на меня смотрит.
Так, словно он объявляет войну. И прямо сейчас у него бой. Со мной. Именно со мной, а не с моей болезнью, потому что я уже передумала воевать.
А мне больно. Теперь еще и от его слов. Где он был, когда я лежала скрючившись, не в силах подняться на Тимкин плач. Где он был, когда Тимоха болел, и я покупала лекарства… На те деньги, которые были отложены на еду. Мою еду. Где он был со своим заработком, когда я несла невыносимое? Где?
Лешка, кажется, все понимает. Меняется в лице. В его глазах мелькает самая настоящая боль.
– Послушай меня, Марина, – цедит он сквозь зубы, стараясь, что Тимоха нас не услышал, – Я клянусь тебе, что я выращу нашего сына. Я буду самым лучшим отцом. Я буду тем отцом, о котором только может мечтать ребенок, – с жаром произносит он, – Но я никогда не смогу быть ему матерью, Марина, – Лешка стискивает зубы так, будто ему самому больно от этих слов, – Не хочешь думать о себе, подумай о сыне, – Филатов смотрит мне прямо в глаза, – Ему нужна мать!
И тут я понимаю, что дрожу. Я понимаю, что ноги подкашиваются. Точнее, давно уже подкосились, и я попросту вишу у Лешки на руках.
И… Самое грустное, что он тоже это понимает. И совершенно не возражая держит меня. Несет. И готов нести и дальше.
– Леш… – начинаю я…
И против своей воли внутри зарождается крохотная… Еле ощутимая надежда.
И я не нахожу слов.
Потому что сейчас совершенно не хочу ему возражать.
Глава 12
Марина
Мы сидим в симпатичном семейном кафе… Теплый свет, веселая музыка, пахнет кофе, ванилью и жареной картошкой. За стеклом суета, машины, фонари, а у меня за столиком – двое мужчин, которые должны быть самыми родными друг другу и мне.
Должны быть.
– Камень, ножницы, бумага, цу-е-фа!
Азартно трясут кулаками Лешка с Тимохой, плечом к плечу, одинаково сосредоточенные, похожие до смешного.
– Нет! Стоп! Давай еще раз! – выпрашивает Лешка, как обиженный мальчишка.
Тимоха заливисто хохочет, аж краснеет.
Он выиграл. Опять.
Кажется, Лешка ему подыгрывает… Но не берусь утверждать точно. У обоих такая честная мина, что хоть картину с них пиши.
Передо мной бутылочка с белковым легкоусваиваемым коктейлем. Он даже вкусный. Напоминает ванильное молоко из детства, только с привкусом больницы и обязательности. Пытаюсь глотать. Надо. Тело надо чем-то кормить, даже если оно не хочет.
У них на тарелках почти доеденные бургеры, наггетсы, картошка…
Эти двое удивительно сошлись во вкусах:
– Соус сырный? – задумчиво спрашивает Леха.
– Сырный! – серьезно кивает Тим. – Или кетчуп, – шмыгает носом, как маленький дегустатор.
– Только не кисло-сладкий, – с искренним отвращением кривится Филатов.
– Фу-у-у, – с тем же выражением лица тянет сын, и даже количество морщинок на носу у них одинаковое!
Мужчины мои сейчас настолько заняты друг другом, что мне даже немного завидно.
Они о чем-то спорят, смеются, пихают друг друга локтями… И я вдруг понимаю, что впервые за пять лет могу просто сидеть и не держать мир на плечах.
Я наконец-то впервые за пять лет могу свободно вздохнуть. Только вот грудь сдавливает все равно, но уже не от страха.
Я вижу, что за моего ребенка отвечаю не только я. Что, если я вдруг… выпаду из строя, его мир не рухнет.
Я вижу, что он в надежных руках.
И от этого почему-то немного грустно. Гоню эти мысли от себя. Я так хотела. Это правильно.
Усилием воли заставляю себя сделать еще глоток.
Мне бы очень хотелось поговорить с Лешкой наедине. Там, в больнице… Я увидела его таким, каким не видела никогда. Злым, разъяренным, рычащим в трубку.
Да, это было не с нами. Это было не про Тимку.
С ним он другой. С ним он хороший.
С ним он… тот Леша, с которым я когда-то дышала в такт.
Но все же. Хотелось бы понимать, насколько изменился человек, которого я когда-то любила.
Откидываюсь на мягкую спинку дивана, чувствую, как она приятно обхватывает спину, прикрываю глаза…
Гул кафе отдаляется, звуки словно уходят под воду. Только ложечка где-то звякает о фарфор, да кофемашина шипит.
И вдруг меня… оглушает тишина.
Я прямо физически чувствую, как воздух сгущается. Открываю глаза и вижу:
– Марина! – Лешкин голос звучит глухо, сдавленно, переполненный волнением.
И Тим, и Лешка смотрят на меня квадратными глазами, как будто я сейчас исчезну у них на глазах.
– Все в порядке, я просто устала, – пытаюсь улыбнуться, поднимая руку, чтобы как-то их успокоить.
Пальцы дрожат – предательски, совсем чуть-чуть.
Боже, а я-то думала, что они заняты исключительно друг другом…
– Мамочка, давай я тебя укрою, – Тим уже вскакивает, стаскивает со спинки диванчика мягкий плед, который тут выложен на случай прохладных вечеров.
Он такой серьезный в этот момент, что у меня внутри все сжимается.
Мой маленький мужчина. Моя опора метр десять ростом.
– У меня есть идея получше, – поднимается Лешка.
Он вручает Тимохе ключи от машины, вложив их в маленькую ладонь.
– Вот эта кнопка, понял? – спрашивает строго, почти по-военному.
Тим серьезно машет головой, брови сведены, губы поджаты. Очень старается быть взрослым.
А я ничего не понимаю.
Совсем ниче… Ой!
– Иди-ка сюда, Снежинка моя…
Я взлетаю в воздух. Лешка легко, привычно перехватывает меня поперек груди. Пахнет его куртка – улицей, чем-то хвойным и чем-то родным, от чего к горлу подкатывает ком.
– Леша, я вполне могу ходить сама, – пытаюсь вывернуться возмущенно, цепляясь пальцами за его плечо.
– Твою ж мать, ты уже совсем ничего не весишь, – с болью цедит сквозь зубы он, игнорируя мои слова.
Филатов уверенно идет к выходу, будто так носит меня каждый день, а не после пяти лет войны и тишины. Тим бежит впереди, подпрыгивая от важности.
Пилик! Свистит сигнализация машины.
Мой сын нажал на кнопку.
Наш сын.
– Так? – с сияющими глазами оборачивается Тимоха, расправив плечи. Прям светится гордостью..
– Отлично справился! – хвалит его Лешка, и Тим улыбается еще шире, аж уши краснеют. – Теперь дверь открывай!
И мой малыш распахивает пассажирскую дверь так плавно и осторожно, словно открывает сейф с чем-то драгоценным.
– Та-ак… – Лешка усаживает меня заботливо, нежно, трепетно.
Пристегивает ремни, как будто я хрустальная.
Будто я самое дорогое, что в его жизни есть. Когда-то я в это верила. И вот сейчас… снова начинаю.
– Значит, сейчас едем домой, – он пристегивает Тимоху, дергает ремень, проверяя. – Я придумаю, что приготовить на ужин…
От его слова «домой» у меня внутри что-то щелкает. Домой. К кому? Кому из нас? К ним? Ко мне? К нам?..
– В лес пойдем? – тут же встревает Тим, не умея долго молчать.
– Мы с тобой пойдем, – Лешка косится на меня, взгляд короткий, внимательный. – Маме надо отдыхать.
Молчу.
И возражать нечего, и… сил нет.
Слова застревают где-то между сердцем и горлом.
Вроде бы все идет так, как должно быть.
Ребенок сыт и счастлив. Мужчина рядом, сильный, заботливый, держит на руках буквально и фигурально.
Меня укрывают, меня везут, обо мне думают.
Только отчего-то внутри дикое чувство опустошения.
Мои силы кончились.
Я медленно поворачиваюсь к Филатову:
– Леш, – почти шепчу, – нам надо поговорить.
.
Лешка
Она засыпает почти сразу. Голова склоняется к окну, ресницы чуть подрагивают, дыхание почти незаметно.
А я… Я еле держу себя в руках.
Хочется орать, выть зверем, крушить все вокруг… Потому что больно… И страшно до тошноты.
Только сзади сидит малыш, для которого я просто обязан сохранить этот мир.
Мир и его мать. Что, в принципе, для него одно и то же.
– Мама спит? – тихо спрашивает Тим.
Голос такой осторожный, будто он боится не меньше меня.
– Спит, – киваю.
Вроде бы ничего страшного.
Только на его личике столько беспокойства…
Ловлю его взгляд в зеркало заднего вида… А у него в глазах настоящая паника.
– Что такое, Тим? – хмурюсь.
– Мама часто спит, – сдавленно произносит он.
– Она болеет, – пытаюсь звучать естественно. – Вот поправится…
– Она не поправится, она умрет, – вдруг выпаливает мальчишка, и слезы текут по его веснушчатым щекам. – Воспитательница так сказала, она умрет…
– Не умрет! – обрываю его истерику я. – Я тебе обещаю!
Вижу сомнение в его глазах.
– Ты мне веришь? – спрашиваю с вызовом.
А у самого все замирает внутри.
Кто я такой, чтобы он мне верил?
Но… В то же время… Я в лепешку разобьюсь, но все сделаю, чтобы… Если… Если только… Черт!
– Мы теперь будем жить у тебя? – хлюпая носом, спрашивает малыш.
– Будем, – киваю. – Все трое…
Тим вздыхает, чуть дрожа, шмыгает носом, выпрямляется в кресле.
Я подмигиваю ему и тихонько включаю детское радио.
Хотя… Марина на шум не реагирует.
Дорога до деревни пролетает быстро.
Время не пробочное.
– Ну? Будешь учиться ворота открывать? – подмигиваю ему.
Он соглашается. С гораздо меньшим азартом, чем в кафе, но соглашается.
Я не настаиваю. Пытаюсь стать ему другом. Пытаюсь стать тем, кому он может верить.
Безумно хочется его коснуться, сжать в объятиях, вдохнуть его запах… Сын! Мой сын!
Только вот я для него еще чужой.
Право взять на руки надо еще заслужить…
– Молодчина, – по-мужски протягиваю ему ладонь.
Он отвечает мне. Улыбается.
Подмигиваю, загоняю машину, открываю дом…
Нас встречает вечно голодный кот и чуть пыльная тишина прихожей.
Тимоха убегает в ту комнату, где закреплен проектор.
Телевизора у меня нет, а вот посмотреть кино иногда люблю. Пришлось найти ему мультики.
Сам возвращаюсь за Мариной.
– Иди сюда! – шепчу моей спящей красавице.
– Ой… Я сама… – опять возражает.
– Да сиди уж! – фыркаю.
И тут же затыкаюсь, потому что горло опять перехватывает ледяная рука истерики…
– Леш… – начинает она, сползая с моих рук в кухне. – Леш, я хотела спросить, – заглядывает мне в глаза. – Там в больнице, – чуть щурится, – кто тебе звонил?
Глава 13
Марина
Его взгляд моментально становится колючим, а лицо каменеет.
Только что нежный, заботливый, встревоженный моим самочувствием человек моментально становится холодным и зажатым. Словно отгораживается за высокой стеной.
– Это не имеет никакого значения, – резко отвечает он, не глядя мне в глаза.
– Если бы не имело, я бы не спрашивала, – произношу тихо, но твердо.
– Хорошо! – он вскидывает подбородок, – Мне звонила мать!
Смотрит на меня с вызовом.
– Что это для тебя меняет?
А я не знаю, что ответить.
Правда не знаю.
Это кажется таким очевидным, и в то же время совершенно невыразимым.
Внутри меня все сжимается в тугой болезненный узел. Только сейчас он не в подреберье, а в груди.
– Мать? – хмурюсь.
– Да, мама, – кивает Лешка, – Ты довольна ответом?
– Но… – пытаюсь подобрать слова…
– Марин, это тебя ни в коей мере не касается! – перебивает меня Филатов.
– Ты серьезно? – усмехаюсь горько, – Ты сейчас серьезно?
Лешка запускает пальцы в волосы, пересекает кухню…
– Во-первых, – слежу за ним взглядом, – твоя мать заставила тебя поверить, что Тимка не твой сын, – я резко оборачиваюсь, и теряю равновесие.
Перед глазами темнеет, плывут пятна, я пытаюсь ухватиться за стул или стол, но…
Руки.
Его руки вокруг меня.
Сильные, теплые, надежные.
И его взгляд.
Кадык дергается, губы дрожат, будто он еле сдерживается, чтобы не сказать что-то тревожное…
А в глазах горит огонь. Яркий, страстный, только сейчас не злой. Там боль. Настоящая, неприкрытая, как оголенные провода, как кровоточащие раны.
А еще там…
Любовь.
Да… Не забота, не чувство вины, не нежность, не сопереживание…
Там любовь. Чистая, совершенная, первозданная.
Да нет. Откуда у Филатова ко мне любовь…
– Леш, отпусти, – пытаюсь освободиться из его объятий.
Его руки на миг напрягаются, словно он что-то оценивает. Он тяжело вздыхает, как человек, который принимает сложное решение, и…
Попросту подхватывает меня…
.
Лешка
Мне кажется, если я ее отпущу, то ее попросту не станет. Рассыпется, исчезнет, растает.
Ничего не могу с собой поделать, хочется сгрести ее в охапку, прижать к себе и ни на секунду не спускать с рук. Никогда больше. Ни за что.
Марина.
Та, кого любил… Нет. Не так. Та, кого люблю.
Мы оба замолкаем, и я слышу мультфильм, который идет в большой комнате.
И вдруг совершенно ясно понимаю, что не смогу. Радоваться жизни без нее больше никогда не смогу.
Сын. Ребенок. Он будет для меня немым укором. Упреком. Приговором.
Этого нельзя допустить.
Я должен вытащить Маринку. Ради нее, ради Тимохи, ради себя… Ради нас.
Всех нас.
Мы должны жить. Все трое. Просто жить. Радоваться весне и отпуску на море, встречать первый снег и все вместе наряжать елку, ругаться на дурацкие праздники, но при этом вырезать мордочки из тыкв… Должны.
И будем.
– Послушай меня, – начинаю тихо, шагая к спальням, – Я не могу сейчас тебе ничего объяснить, – вздыхаю, – но не потому что не хочу, а потому что сам ничего не понимаю.
Мне больно говорить, но в то же время, я понимаю, что должен. Я просто обязан быть с ней досконально честным. И именно сейчас. Потому что завтра, потом, позже может попросту не быть.
– Тогда пять лет назад все казалось ясным и простым, – кривлюсь, – Но то, что произошло сейчас совершенно не сходится с тем, что произошло тогда.
Я вхожу в спальню, опускаю ее на кровать.
– А что произошло тогда, Леш, – хмыкает она, бессильно откидываясь на подушку…
Даже раздеться не пытается. Просто ложится. Ни на что больше у нее нет сил.
– Пять лет назад ты уехала, Марин! – вскидываю руки…
Хочу сказать что-то еще, про то, что я ее искал и все прочее, но…
– Я уехала? – сипит она возмущенно, – Да ты ж меня выгнал! – она отчего-то закашливается, – Приехал Кирилл, сказал, что ты даешь мне три дня на то, чтобы съехать! – Маринка хмыкает, на ее глазах выступают слезы, – Никогда не любила твоего брата, но в той ситуации он повел себя по-человечески! – она хватает ртом воздух, пытаясь успокоиться.
А я попросту немею, не зная, что сказать!
После этого теста я пил несколько дней! Дома не появлялся. Потом приехал в квартиру к матери. Был уверен, что при разводе оставлю все Маринке… Тем более, новую квартиру покупали, продав ее родительскую. Она сама так хотела. Чтобы не все за мой счет, чтобы вроде как поровну.
Но мне сказали, что она уехала оттуда! Я поехал сам, ее действительно не было. Я попросил Кирилла ее найти…
– Как? – хмурюсь, глядя ей в глаза, – Как он поступил?
– Ну он снял нам с Тимом жилье, – пожимает она плечами, – Пусть коммуналку, но мы, по крайней мере, оказались не на улице.
– Он снял вам жилье? – проговариваю чуть ли не по слогам!
Осознание произошедшего попросту оглушает!
Я просил брата… Я давал ему деньги на детективов… Я хотел найти Марину!
Он тогда заявил, что никаких следов!
Мать ехидничала, что она, видимо, сбежала к отцу своего ребенка.
А оказывается…
Что Кирилл…
– Так, подожди, давай еще раз, – выставляю ладони…
И вдруг!
Дверь в спальню распахивается, на пороге появляется Тимоха…
– Мам, дядь, там в мультике… – что-то начинает он возбужденно.
А Маринка его прерывает.
– Сын, не дядь, – смотрит на него уставшим взглядом, – Это твой папа, сын… Твой… – выдыхает обессиленно, – Папа…
Глава 14
Лешка
Мальчик замирает, как будто врезался в невидимую стену.
Внутри меня взрывается негодование! Как? Зачем так? Он де ребенок! Нужно же было по другому! Неужели не…
Оборачиваюсь к Марине и понимаю, что не…
Она откидывается на подушку, устало прикрыв глаза. Ресницы даже не дрожат. Губы побелели.
Кажется, моя Снежинка держалась на чистом упрямстве только для того, чтобы устроить жизнь сына. А теперь, когда она уверена, что я его не брошу…
– Тим! – резко поднимаюсь, смотрю на мальчишку,
Он оборачивается, и у него взгляд, как у котенка, увидевшего крупного пса. Вроде и не знает, чего ждать, но заранее боится. Очень боится.
– Тим, – начинаю снова, – ты и я, мы с тобой обязаны спасти маму! Ты ее очень любишь, и я ее очень люблю. Как мужчины, мы просто обязаны все для нее сделать! – протягиваю ему ладонь, – По рукам?
Малыш вздрагивает… Несмело тянется, пытается пожать мне руку…
Только вот.
Не знает, как… Не умеет этого делать. Вкладывает ладошку точно мы с ним куда-то идти собираемся. Гулять. За мороженным и на качели.
И я вдруг очень отчетливо понимаю, что ему всего пять.
Всего пять лет. Он только года три с половиной, как уверенно ходит. Года два, как разговаривает…
Он только жить начал. Ему бы сейчас учить цифры, буквы и кататься на велосипеде. А тут на него такое.
Я помню его крохой. Когда мы забирали его из роддома.
Этот сморщенный носик, и красные щечки, которые собирались тугими комочками, когда Марина его кормила.
Маленькие, но сильные пальчики, резвые пяточки.
Мне кажется, я полюбил его ровно в тот момент, когда увидел.
Раньше, каюсь, не любил. Не представлял. Не понимал. Но когда взял на руки… Там. В послеродовой палате…
Клянусь богом, я готов был его растить… В любом случае. Если бы Маринка не сбежала…
Так!
Стоп…
Маринка не сбежала!
К вопросу о валидности теста добавился еще один вопрос. Что делал Кирилл? И почему?
Только вот все это гораздо менее важно, чем состояние Марины.
– Знаешь что, Тим! – присаживаюсь я перед ним на корточки, – Ты и мама – это самое важное, что есть в моей жизни, – смотрю ему в глаза, – И я очень хочу, чтобы вам было хорошо. – делаю паузу, – Всем нам было хорошо.
– Дядь, – несмело начинает Тимоха, – Если любишь, – смотрит на меня совсем не детским взглядом, – то почему уехал?
И этот вопрос, который мучает нас всех троих, но на который осмелился лишь бесхитростный ребенок, повисает надо мной дамокловым мечом.
– Я не уехал, Тим, – сиплю сдавленно, – Вас от меня спрятали!
В этот момент я, повинуясь сердцу, оборачиваюсь к кровати Марины и…
Вижу, что она внимательно, очень внимательно на меня смотрит.
.
Остаток дня тянется невыносимо долго.
У меня внутри свербит, как кипяток в чайнике, мысль, что надо работать. Но я не могу себя даже заставить сесть за компьютер.
Открываю почту, пытаюсь что-то читать, прихожу в себя где-то посредине письма, и понимаю, что я на него уже ответил. Позавчера.
В конце концов сдаюсь и попросту захлопываю дверь своего кабинета.
Марина спит. Я то и дело подхожу к ее кровати. Мне страшно. Она невесомая, незаметная, будто даже прозрачная. Я склоняюсь, посмотреть, дышит ли она, убеждаюсь, что дышит, и выхожу на цыпочках. Хотя что-то мне подсказывает, что мои шаги сейчас ее не разбудят.
Я выставил из холодильника несколько бутылочек ее смеси. Норма – шесть в день. Она выпила одну. Дай бог влить в нее еще хотя бы одну. Я буду стараться. Она должна.
Тимоха чурается меня. Не уходит, но и не произнес больше ни слова.
– Что на ужин хочешь?
Хмурится. Молчит. Смотрит исподлобья, будто я его обидел.
Ловлю себя на мысли, что злюсь. Понимаю, что до фразы Марины о том, что я не дядя, а папа, он относился ко мне лучше, и от этого злюсь. И тут же осекаюсь. Я не имею на это права. Ни малейшего. Никакого. Никогда больше.
Вдох – выдох.
– Жареную картошку сегодня уже ели, давай теперь полезное, – пытаюсь вести непринужденный разговор, – Есть суп, есть овсяная каша, – смотрю на него вопросительно.
Опять молчание.
– Тогда суп, – произношу категорично.
Зажигаю конфорку, ставлю кастрюлю…
Тим сопит.
Молчит.
Но и с кухни не уходит.
Как же… Как мне…
И тут из мыслей меня выдергивает звонок телефона!
Черт, аж вздрагиваю!
– Филатов слушает, – отвечаю на незнакомый номер.
– Алексей, здравствуйте, это Марков… – начинает очень спокойный голос.
И в ответ на мою недоуменную паузу уточняет:
– Онколог вашей супруги. Вы сегодня были у нас.
– А! Да! – тут же бросаю половник, он куда-то падает со звоном, но я не обращаю внимания, – Я слушаю! Что с Мариной?
Краем глаза замечаю, что Тимоха тихонько подходит, поднимет упавшую поварешку, и замирает рядом, прислушиваясь к разговору.
– Алексей, – начинает Марков, но…
Мне кажется, или он звучит уже не так спокойно, как секунду назад.
– Да! – подгоняю его.
– Алексей, мы получили первые результаты биопсии, и у меня есть основания предположить… – и он замирает…
– Да говорите же, черт вас возьми! – ору в трубку.
– Это не рак, – выпаливает Марков, – Только пока не говорите ничего Марине!
