Текст книги "В годовщину развода. Пусть вспыхнут пожары (СИ)"
Автор книги: Аня Вьёри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Глава 7
Марина
Лешка медленно… очень медленно берет лист. Так, будто это граната с выдернутой чекой, а не лист формата а-четыре. Врач этим ощутимо раздражен: ему важны анализы, протоколы томографии и онкомаркеры, а не наши семейные разборки…
Но Филатов аж бледнеет, когда опускает взгляд.
Вижу, как дергается кадык на его шее, будто он подавился воздухом, как расширяются его глаза и лицо моментально превращается в маску ужаса…
Да.
Случилось. Наконец-то.
– Доктор, – дрожащим голосом обращается Лешка к врачу, – Тут написано…
У меня все замирает внутри.
Я знаю, что там ДОЛЖНО быть написано. Но что написано на самом деле…
– Родство стопроцентное, – не отрываясь от анализов комментирует врач, – Ну, – морщится, машинально поводит ручкой по строке, – девяносто девять и девять, как там принято формулировать, – он криво усмехается, закусывает губу и уже всматривается в другую бумагу, в распечатку УЗИ и описания КТ, – Не понимаю только, зачем вы вообще делали HLA-типирование… – он переворачивает страницу, щёлкает мышкой, – Обычно при подозрении на поражение костного мозга или гемобластоз проверяют совместимость для трансплантации, а тут… – онколог недоумённо пожимает плечами и раскрывает еще одну распечатку с гистологией. – Знаете что… – он наконец отрывается от монитора и поднимает взгляд на меня.
А я не могу скрыть улыбку торжества.
Бинго!
Есть!
Пусть утрется!
Лешка переводит на меня ошарашенный взгляд…
– Подождите, доктор… – останавливает он врача движением руки… – То есть… – это он обращается уже ко мне, но слова застревают в его горле…
Он попросту не может выговорить то, что итак очевидно. То, что пять лет назад сам пытался доказать своей матери.
– То есть Тим твой сын, – произношу я спокойно, хотя внутри у меня все ликует, пляшет и хлопает в ладоши.
Это победа. Реванш. Моя личная справедливость.
– Я… – Лешка жмурится, встряхивает головой, – Я не… – стискивает зубы, на его лице проступает гримаса самой настоящей боли… – Надо пересдать! – вдруг почти выкрикивает он.
– Да пожалуйста, – спокойно пожимаю плечами я, – Сколько угодно раз, – хмыкаю, – только без твоей матери, – припечатываю зло…
Лешкины глаза расширяются, наполняются яростью, но потом приходит осознание, взгляд стекленеет, тухнет, становится растерянным…
– Так, господа, – нетерпеливо вмешивается врач, – Я понимаю, что это что-то для вас важное, но у меня через семь минут следующий пациент. Давайте закончим? – он чуть приподнимает бумаги, и с вызовом смотрит на Лешку.
– Да, – сдавленно сипит Филатов, – Да, да, конечно…
Он откидывается на спинку стула, по прежнему не отпускает лист с анализом, будто это его спасательный круг, и, кажется, попросту боится взглянуть на меня.
Но нашему доктору плевать на его эмоции…
– Марина Валерьевна, – он, наконец, переключается на меня, заглядывая в карту, – меня немного смущает один момент по вашему основному заболеванию, – он снова закусывает губу, но теперь я вижу в этом движении не раздражение, а почти детский азарт. – По биопсийным материалам из желудка картина не совсем типична для классической аденокарциномы… – врач слегка постукивает ручкой по листу с гистологией. – И по данным КТ, и по описанию эндоскопии мне не очень нравится, как они описали… В общем, – он делает вдох, подбирая формулировку, – давайте так: я назначу вам дополнительные обследования и расширенное иммуногистохимическое исследование. По их итогам я смогу пересмотреть стадию и, возможно, сам тип процесса. Потому что здесь велик риск… – он снова осекается, явно борется с желанием сказать что-то лишнее, – есть вероятность, что вам может потребоваться совершенно иной протокол лечения, чем тот, о котором вам говорили в районной больнице, – наконец формулирует свои мысли он.
– Да, конечно, – спокойно киваю я.
Для меня самое важное уже произошло.
Я добилась того, что мой сын будет не один. Не попадет в детдом. Все остальное… Я уже смирилась. Уже можно выдохнуть…
– Ну, – откашливается врач, – Обследования не дешевые, – он, наконец, переводит взгляд на Лешку, – Можно, конечно, подождать квоту, но время…
– Не будем ждать, – не поднимая взгляда произносит Филатов.
Он по прежнему держит в руках этот пресловутый листок с заключением генетиков, и смотрит на него так, будто цифры вдруг могут поменяться, а он упустит этот момент. Края листа уже помяты, он ощутимо дрожит в Лешкиных руках.
– Я все оплачу, – произносит мой бывший муж, наконец отрывается от анализа родства, поворачивается, смотрит на меня, – Все, что будет нужно… – заканчивает тихо.
– Ну и славно, – удовлетворенно кивает врач, не обращая никакого внимания на наши эмоции, – Тогда я сейчас дам распоряжение, ваш биоматериал отправим в референс-лабораторию, нам нужна будет расширенная панель маркеров и пересмотр гистологии. – Он снова поворачивается к компьютеру. – А также я добавлю вам контрольную гастроскопию с прицельной биопсией через три недели.
Он диктует, диктует, что-то рассказывает. Сыплет терминами «морфологический пересмотр», «лимфопролиферативный процесс», «стадирование»…
А я не слушаю.
Я смотрю Лешке в глаза и не могу разорвать этого взгляда.
Боль, отчаяние, мольба, страх… И слезы…
Я не знаю, что он видит в моих глазах.
Скорее всего – торжество, обиду, усталость.
Но на его лице сейчас столько всего намешано, что мне вдруг… становится его жалко. По-настоящему.
Лично я бы не хотела узнать, что человек, которого я вышвырнула из своей жизни с грудным ребенком на руках, на самом деле меня не придавал…
Хотя… Я бы и не вышвырнула…
Выдыхаю, все же перевожу взгляд на врача…
Сам виноват. Пусть сам и разбирается со своей совестью.
И со своей матерью.
В конце концов врач понимает, что мы его не особо слушаем, обиженно поджимает губы и вызывает медсестру:
– Алина, будьте добры, – обращается он все к той же девушке – роботу, что сопровождала нас в начале, – Составьте пошаговый план действий для госпожи Филатовой согласно моим рекомендациям в карте. И… – врач оценивающе смотрит на нас, будто в чем-то сомневается, – И проконтролируйте сроки исполнения каждого анализа самостоятельно, – будто бы расстроенно выдыхает он.
– Конечно, доктор, – улыбается наша робот, и я впервые рада, что она именно такая.
Четкая, исполнительная, предусмотрительная. Именно то, что нам, тонущим в буре эмоций, сейчас нужно.
Не уверена, что все это имеет смысл, но я расслабляюсь, и полностью выкидываю из головы все, что касается лечения. Мне позвонят и скажут, куда приехать и зачем. Это сильно облегчает жизнь. Ее остатки.
А пока…
Мы выходим из кабинета. На сегодня мы свободны.
– Ну что, – поворачиваюсь к Лешке, стараюсь говорить не ехидно, но не могу скрыть торжество в голосе, – Сейчас домой? – внимательно смотрю Филатову в глаза, – Надо только забрать нашего сына…
Глава 8
Лешка
Я делаю шаг к игровой и замираю.
Через большое окно вижу кучку ребят, строящих дом из плюшевых кубиков. И вон такой яркий рыжий вихор. Тимоха. Серьезный, деловой…
Хмурится, губки поджимает… И… Я словно впервые его вижу… А внутри горячей патокой растекается осознание…
Вот эти вот брови, сведенные чуть неровно… Это же… Это я так делаю! Старший брат вечно надо мной из-за этого подшучивал!
А вот эти задумчиво искривленные губки… Поджать и в сторону отвести. Тоже моя привычка…
Слепец.
Идиот.
Как? Почему дал себя обмануть?
И лист снова дрожит в руках. И я абсолютно четко понимаю, что никакого теста еще раз делать не буду.
Не нужен он.
Если посмотреть… Разуть глаза и посмотреть, то и без тестов видно, что мальчишка – точная моя копия… Даже ноги ставит, как я… Чуть сильнее, чем надо, выворачивает. На плаванье отдать надо, чтобы мышцы натренировал…
На секунду в моей душе поселяется радость… Теплое счастье, почти ликование оттого, что у меня есть сын.
Но оно тут же разбивается на острые, больно ранящие осколки…
Сын у меня есть уже пять лет. А я сам от него отказался…
Как? Как я мог?
Я… Я вычеркнул этого мальчонку из своей жизни, убежденный, что…
А он…
И тут я перевожу взгляд на Марину и понимаю, что потерянные пять лет жизни сына – это еще не самое страшное…
Пять лет предательства. Пять лет обмана. Пять лет боли, обиды и одиночества… Все это вылилось в то, что у меня может больше не быть шанса… Никогда… Полгода…
Ведь это я…
Я ее убил.
– Марина, – сиплю сдавленно.
– Тимоха уже устал, наверное, – спокойно и буднично отзывается она. – Пойдем уже, пожалуйста…
– Марина, – повышаю голос.
Я смотрю на нее так, будто впервые увидел.
Эту крохотную, но невероятно сильную блондинку…
Мою Снежинку. Мою Королеву. Которая смогла пережить все: смерть родителей, окончание учебы, одинокое материнство… Вот только не смогла пережить мое предательство…
– Он хорошо пообеда… – начинает она с вопросительной интонацией, но…
Не хочу больше притворяться ни секунды. Не могу больше притворяться ни секунды…
– Прости меня! – шепчу, не отрывая от нее взгляда.
И прямо тут, в коридоре клиники, при медсестрах и пациентах я опускаюсь перед ней на колени.
.
Марина
Невыносимо.
Непостижимо.
Невообразимо.
Я готова сейчас говорить о чем угодно, только не о нас с ним. Это хуже, чем ФГДС с биопсией. Хуже, чем разговор в кабинете врача…
Нет!
Я привезла ему ребенка. Я была готова рассказывать о том, во что наш сын любит играть.
Какие книжки читает, как его уговорить ходить в сад и какую кашу варить по утрам.
Но говорить о том, что произошло между нами, я была не готова. Была уверена, что не придется.
Дура.
Внутри, где-то в районе желудка, что-то тут же болезненно екает и сжимается в тугой узел…
Да…
Я проглотила все то унижение, обиду и ненависть, что на меня выплеснули… Всю грязь, в которую меня окунули. Он и его семья. Ради ребенка, ради того, чтобы Тимоха выжил… Я не воевала. Молча ушла.
Проглотила. Но не смогла переварить. Болит. Жутко болит в подреберье.
– Леш, я прошу тебя… – мой голос дрожит, я ощутимо нервничаю.
Перед глазами начинает все расплываться, я чувствую, что теряю равновесие… И душевное, и физическое…
– Марин, посмотри мне в глаза, – а он не стесняется своих эмоций ни капли. – Пожалуйста, я прошу тебя, дай мне шанс…
– В смысле, Леш? – пытаюсь улыбнуться. – Я тебе целого сына отдаю! Какой еще тебе нужен шанс?
И тут он медленно поднимается, подходит ко мне вплотную, аккуратно, словно что-то невероятно хрупкое, берет в ладони мое лицо:
– Шанс спасти тебя, моя любимая…
.
Лешка
Ее глаза распахиваются.
Она выкручивается из моих рук, ахает, отворачивается…
Слишком резко!
– Марина!
Я подхватываю ее на руки, потому что моя девочка падает… Прямо тут, просто как подкошенная…
– Сейчас… Я… – она впивается пальчиками в мою рубашку, но не для того, чтобы удержаться, а наоборот…
Она пытается меня оттолкнуть.
– Марина… – она же падает!
Падает!
– Леш, отойди, пожалуйста, мне неприятно! – выкрикивает она наконец.
И я замираю как громом пораженный.
С чего я взял, что я имею право ее касаться?
Я, который бросил ее, который предал ее…
Который пять лет делал вид, что у меня нет ни ее, ни сына.
– Я просто помогу, – произношу сипло.
– У вас все в порядке? – раздается голос у нас за спиной…
Та самая медсестра… Алина, кажется.
Улыбается своей пластмассовой улыбкой, но подошла не просто так. На нас уже оглядываются, пациенты хмурятся, перешептываются…
– Да, – быстро отвечает Марина.
– Нет, – качаю головой я. – У нас был сложный разговор с врачом, но мы сейчас успокоимся и поедем домой, – улыбаюсь девушке-администратору.
– Может быть, воды? – в ее голосе проступает что-то человеческое, хорошо замаскированное под формальные фразы.
– Нет, спасибо, – качаю головой. – Мы просто заберем сына.
– Хорошо, – кивает нам она.
Шагает к игровой, распахивает дверь…
А Марина не в состоянии… Я отчетливо это вижу.
И тогда я сам шагаю на порог, приседаю на корточки и ловлю взгляд этого рыжика…
– Тим, – улыбаюсь ему, – поехали домой, сынок.
Глава 9
Лешка
Мальчонка хмурится, настораживается, переводит недоуменный взгляд на Марину…
– Давай лапку! – протягивает она ему ладонь.
Выходит очень нежно, покровительственно и озорно одновременно. Как может только мать.
Тимоха кидается к ней, а я понимаю, что внутри у меня просыпается целая буря.
Боль. Резкая, тупая, как удар ногой в солнечное сплетение.
Потом злость. Жгучая, захлестывающая, как цунами, всепоглощающая…
На себя, на тех, кто к этому причастен, на весь мир!
И… Зависть… Ко мне ребенок так не идет… У меня есть ребенок, но он ко мне так не идет.
Идиот. Какой же я идиот! Я упустил целых пять лет жизни своего сына. Будет ли он когда-нибудь относиться ко мне также?
– Мам, я там подружился с мальчиком, у него тут папа работает, а еще была девочка…
Он начинает тараторить что-то со скоростью пулемета, аж захлебывается и даже начинает подпрыгивать, опираясь на руку Маришки, наверное, чтобы успеть все сказать…
Я вижу, что она чуть не падает.
С каждым прыжком этого крепыша она аж покачивается и чуть сильнее бледнеет.
– А так умеешь? – подхватываю его запястье и даю ему повиснуть на своих руках, как на турнике.
Мальчик этого не ожидал, но тут же пришел в восторг!
– А-а-ап! – он обеими руками хватается за мою руку, как за ветку дерева, виснет, болтает ногами в совершенно беззаботном детском счастье.
– У меня дома есть старый каштан, на нем домик построить можно! – будто бы размышляю вслух я.
– Ух ты! – у Тимохи загораются глаза, но он все равно тут же оборачивается к Марине. – Мам, ты слышала, мам?
Ну да. Мама его ось, центр его мира…
– Мама нам сошьет флаг для нашего дома! – подмигиваю ей.
– Пиратский! – округляет глаза наш сын.
– С костями и черепом! – отвечаю ему тем же заговорщическим тоном.
Марина вымученно улыбается. Я вижу, что ей едва хватает сил, чтобы не упасть.
Тимошка довольный и загоревшийся мечтами о своем собственном пиратском домике скачет на пару шагов впереди нас.
– Это ты здорово придумал, – произносит Марина тихо. – Вам нужно начинать вместе играть. Так будет легче… – она делает вымученную паузу. – потом…
Это «потом» царапает нервы, как нож по стеклу…
– Марин! – я останавливаюсь резко, оборачиваюсь к ней. – Марин, потом все будет хорошо! – рычу, еле сдерживая крик боли. – Потом мы с ним будем строить дом, а ты нам шить флаг! Вот, что будет потом!
Она смотрит на меня каким-то жутко спокойным и чудовищно мудрым взглядом, кротко улыбается, еле заметно кивает… И шагает следом за Тимохой…
– Марин! – ловлю ее запястье, удерживая…
И с ужасом понимаю, что рука у нее холодная. Кончики пальцев попросту ледяные.
– Пусти, Леш, – она пытается вывернуть ладонь.
Отпускаю. Конечно, отпускаю. Но раз она не хочет приближаться ко мне, то я сам делаю шаг вперед. Замираю почти вплотную к ней. Не касаюсь. Но чувствую ее дыхание, легкую дрожь, вижу капельки пота у нее на лбу…
– Марина, – хриплю, – моему предательству нет оправданий. И никогда не будет. И прошлого не исправить. Но можно же исправить будущее… Его, – киваю на Тимоху, – твое… – горло пересыхает, слова застревают где-то в груди, – наше…
– Как ты собрался это делать, Леш? – спрашивает она меня снисходительно, абсолютно не веря моим словам.
– Марин, метастазов нет. Есть шансы, сейчас сделаем обследование и …
– Леш! – выкрикивает она, прерывая меня. – Леш, хватит! – и на ее лице проступает настоящая мука и злость. – Посмотри на меня, Филатов, – она говорит шепотом, но настолько яростным, что каждое слово бьет больнее громкого крика. – Мне двадцать семь лет, Леш, я в жизни ничего не видела, – ее взгляд темнеет, дыхание сбивается, – родителей похоронила, сына крохотного одна растила, нигде не была, никого не знала! – тут она презрительно кривится. – У меня даже мужчина всего один был! – тут против воли чувствую ликование и стыд одновременно. – И больше не будет! У меня больше ничего не будет! – она выпрямляется, как натянутая струна, – Как ты думаешь, легко мне было это принять? Смириться с тем, что я больше никогда не увижу горы и море? Что я больше не буду танцевать танго и следующий фестиваль любимой рок-группы совершенно точно пройдет без меня! Что сын будет расти без меня? Как ты думаешь, Леш?
– Марина, – хриплю я совершенно обескураженный.
А что сказать не знаю.
Вообще не представляю, как это может поместиться в ее субтильной груди… В ее маленькой аккуратной головке…
– Прекрати надо мной издеваться надеждой, Леш, – произносит она уже почти без эмоций. – Я смирилась. Дай мне умереть спокойно. – Марина поднимает подбородок. – Я хочу уйти, зная, что Тимоха не один, – она делает паузу. – Это все, что ты можешь для меня сделать.
Она резко отворачивается, пошатнувшись, и шагает вперед, догоняя Тима.
А я остаюсь, словно пригвожденный к месту.
Права. Во всем права.
А я – подонок…
И тут у меня звонит телефон…
Обычное вроде бы дело, только вот…
Я смотрю на имя звонящего, и меня накрывает просто первобытная ярость.
Жму пальцем на экран, чуть не ломая его, подношу трубку к уху…
– Да, мама?
Глава 10
Марина
Я ухожу на пару шагов вперед, держу Тимошку за руку, но стараюсь не давать ему прыгать… А он крутится юлой, как маленький моторчик…
Особенно, когда мама вдруг не может поддержать. Когда у мамы подкашиваются ноги, а он – вот он, рядом, и кажется таким сильным…
– Сынок, – перехватываю его ладонь… – Давай просто пойдем рядышком…
Лешка, конечно, его раззадорил своим домиком… Подразнил и куда делся?
Поджимая губы от досады, оборачиваюсь и…
Аж вздрагиваю от Лешкиного взгляда.
В нем холодная ярость, темный, затягивающий омут, в котором живут самые дикие и страшные мысли.
Челюсть сжата, на шее ходит кадык, пальцы сжимают телефон так, будто он сейчас треснет.
Он коротко, отрывисто бросает в трубку пару слов, словно рубит топором, почти сразу отбивает звонок.
В доли секунды меняется в лице и подходит к нам.
А я останавливаюсь замерев…
А не ошиблась ли я?
Пять лет…
Я знала его пять лет и не знала столько же. А вдруг, я ошиблась в том, что ему можно доверить ребенка?
.
Лешка
– Продлить доверенность? – еле сдерживаю свой голос… – Конечно, мам…
Она все равно слышит, что что-то не так. Тон… Вибрации… Черт. Она моя мать…
– Нет, нет, все в порядке! Просто простыл немного…
Тут же на меня вываливается шквал лицемерного беспокойства…
Как же так? А что же не берегусь? А, может, в город?
Но тут же осекается, и перебивает сама себя: «ах нет, в деревне тебе лучше…»
Эта притворная скорбь в голосе, эти нотки сочувствия…
Как же бесят! Всегда бесили! А сейчас особенно! Даже тогда, пять лет назад, я не верил… Я видел, прекрасно видел, что она делает, но мне попросту было плевать…
Эта гонка… Директорское кресло, право подписи, руководство семейным бизнесом…
Отец оставил все мне. Не Кириллу. Он вообще не был упомянут в завещании, чем безумно оскорбил мать.
Я не знаю, как там они договаривались на старте, но папа всегда очень прохладно относился к Киру. Собственно, из-за этого мы с ним и не могли подружиться. Кир вечно кривился в мою сторону, что я папин любимчик, а я понимал, что он прав…
Наверное, из-за этого бесконечного чувства вины, я в конце концов сделал на него доверенность. Ну елки, он же получил отличное образование. Он же Филатов… Папа был не прав. Если он взял женщину с ребенком, то…
Черт… Внутри все сжимается…
Женщина с ребенком.
Это то, что я думал, когда получил тест… Тот, первый тест… Я настолько сходил с ума по Маришке, что…
Да плевать мне было, отец я Тимохе генетически или нет…
Я… Я готов был… Даже не так. Я хотел. Я хотел его растить! И жить с любимой женщиной, и плевать с чьим сыном. Вырастил бы, как своего…
Но…
Вмешалась мама.
Имиджевые потери, репутация семьи, «что скажут партнёры», «как посмотрят акционеры»…
Почему я тогда даже не подумал, что в моей власти сделать так, чтобы никто и никогда ничего не узнал?
Нет, я повёлся на её слова.
На вот это липкое «имиджевые потери».
А потом она достала тяжёлую артиллерию.
Воля отца.
Ей удалось придать этому такой вес, будто он лично с того света диктует условия.
Она настаивала: для него было безумно важно кровное родство.
«Иначе почему бы он тогда Кирю…»
Где-то на этом месте она обычно всхлипывала, хваталась за сердце и делала паузу, как опытная актриса.
Да.
Фирма передавалась кровным наследникам.
Точка.
И я… почти согласился.
Почти.
Я согласился отдать фирму Киру, наплевав на вот это «кровное». Я хотел всем своим существом лишь одного – показать насколько мне на это плевать.
Только вот по условиям устава я не мог переписать фирму на Кирю. Я оформил на него генеральную доверенность.
И решил послать все к чертям. Решил уехать с Маринкой туда, где всем будет плевать на родство… Опять-таки… От неизвестного мне отца Рыжика увез бы…
Только вот…
Ее не оказалось дома.
Киря, воодушевленный моим внезапным приливом родственных чувств, тогда всю Москву перерыл…
Сказал, что нет ни ее, ни ребенка.
Я сам несколько раз приезжал к ее дому. Звонил. Пытался найти подруг…
Ее не было.
И тогда… Я… Сорвался? Сдался? Ошибся?
Не знаю… Мне кажется, от всего происходящего я был в каком-то тумане…
Я уехал сам.
Нашел этот дом, купил его… Вроде недалеко, но так, чтобы до меня случайно никто не добрался.
Я оборвал все контакты, сменил телефон…
Первый год я занимался тем, что чинил крышу, ставил забор, проводил в дом воду…
Чуть не отрубил себе топором палец, несчетное количество раз порезался пилой, дважды отбил ноготь молотком…
Наверное, только это помогало забыть…
Года через полтора я привел дом в божеский вид… Нет, я вовсе не превратился в бессребреника, я брал деньги на ремонт со счета семьи… Просто мне хотелось все сделать самому… Получилось достато прилично, хоть и долго…
В тот момент, когда я понял, что облагородил все вокруг, я … Нет, о том, чтобы вернуться в город не могло быть и речи…
Я подумал, а чем бы я хотел заниматься, если бы не был Филатовым?
И открыл собственный стартап. На него денег уже не брал. Что-то набрал в интернете, что-то заработал по ходу пьесы. Оказалось, что я очень неплохо разбираюсь в интернет маркетинге.
Работать можно удаленно. Хоть с Камчатки. Только постоянно надо быть включенным в процесс. Отслеживать кучу параметров, показателей, быть на связи двадцать четыре часа в сутки… В общем, никакого отдыха для мозга. Собственно, именно то, что мне было нужно…
А потом…
А потом на моем пороге вдруг появилась Марина…
