Текст книги "В дни Каракаллы"

Автор книги: Антонин Ладинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

В римском мире происходило много важных и пустяковых событий. Император мечтал о завоевании торговых путей в Индию, а по городам Сирии скиталась бродячая труппа комедиантов, в которой роль Елены Прекрасной исполняла танцовщица Делия. Потом она перебралась в Рим вместе с глупым Парисом и дешевыми театральными одеяниями в фальшивых золотых звездах, и там Делию нашел в каком-то кабачке торговец погребальными урнами Аквилин. Так Делия очутилась на просцениуме театра Помпея. Когда она плясала, полунагая, с таинственной улыбкой на устах, зрители – менялы и владельцы рыбных лавок, смотрители акведуков и центурионы – вздыхали, любуясь ее красотой, и на некоторое время забывали о своих скучных женах. И все это сплеталось с моей жизнью в один запутанный клубок.

Возле легата на земле, на кожаной попоне, мерцал бронзовый светильник со многими фитилями; тут же находилась золотая чернильница с изображением Геркулеса, разрывающего пасть немейскому льву. Эту изящную вещицу легату подарила Юлия Домна, и Цессий Лонг очень дорожил подарком как знаком благорасположения «матери лагерей». Когда раб поднимал полу шатра, пламя светильника билось на сквозняке и чадило, и в его трепетном сиянии в углу поблескивали серебряные легионные орлы. У входа в шатер стояли среди ночной мглы два рыжеусых батава.

Цессий Лонг, в тунике с широкой красной полосой, присвоенной его сенаторскому званию, хотя он ни одного раза не заседал в курии, только что совершил трапезу, с удовольствием поев солдатской похлебки из свинины с горохом, прибавив к этому кусок колбасы в четыре пальца, несколько вареных яиц, кусок козьего сыра и лепешку с творогом. Обычно, даже в походе, легатские повара готовили более изысканные блюда, но в тот вечер легат должен был удовольствоваться такой скромной едой. На войне не приходится быть прихотливыми даже военачальникам. Сопровождавшие Цессия Лонга лица, в том числе и мы с Вергилианом, уже поужинали в соседнем шатре, и теперь нам ничего не оставалось, как созерцать легата за едой, хотя надо сказать, что особенного удовольствия это зрелище нам не доставило: легат громко чавкал, даже рыгал и неопрятно обсасывал пальцы.

После трапезы Цессий Лонг изволил разговаривать с нами, вернее – с Вергилианом, но и беседа особым интересом не отличалась. Привыкнув уже к высоким темам антиохийских разговоров, я удивлялся незначительности мыслей легата. Так, относительно дождя он высказал мнение, что хорошая погода лучше плохой, а в ответ на жалобу поэта на усталость, заявил, что человек устает, когда много работает или длительное время находится в пути. А между тем видно было по всему, что он хорошо знает свое военное дело.

Потом Лонг потребовал эпистолярия. Его не оказалось. Тогда он вызвал легионного скрибу и стал диктовать письмо для Макретиана с отчетом о происходящих событиях. Вергилиан хотел удалиться, но хозяин попросил не покидать его. Мы остались.

Скриба оказался человеком в преклонных летах, с коротко остриженной, как у простых воинов, седой головой. Легат диктовал скучное донесение о числе людей и количестве оружия в легионе, о конях и мулах, повозках и онаграх. Римляне чрезвычайно любят такие отчеты, так как с их помощью возможно проверять деятельность магистратов в отдаленных провинциях.

Руки у скрибы дрожали, и по всему было видно, что бедняга устал до крайности и с усилием макает тростник в чернильницу. Лонг пожелал прочесть написанное и протянул руку за папирусом. Он поморщился, взглянув на список:

– Как неразборчиво ты пишешь, приятель!

Скриба молчал, с тревогой глядя на легата.

– Позови Бульбия, – приказал Цессий Лонг рабу.

Явился эпистолярий, то есть тот, кто ведал перепиской легата.

– Бульбий, где ты пропадаешь? Я сам должен писать отчет? Взгляни! Как послать такое в Рим?!

Этот сутуловатый человек, почти горбун, стал оправдываться, что задержался по делу у префекта лагеря.

– Разве это работа? – негодовал легат и совал Бульбию папирус.

Эпистолярий стал переводить взгляд с папируса на скрибу и обратно. Писец неожиданно уронил тростник из рук.

– Я стар, и пальцы уже не слушаются меня.

Не знаю, чем бы все это кончилось, но Вергилиан, по мягкости и доброте своего характера пожалевший старика, попытался найти выход из положения:

– Достопочтенный Цессий, мой друг весьма искусен в каллиграфии и неоднократно переписывал мои стихи. Если ты пожелаешь, он с удовольствием напишет твое послание.

И поэт вопросительно посмотрел на меня. Краснея от смущения, я выразил согласие.

Во взгляде легата можно было прочитать недоумение. Казалось, его удивляло, что друзья Вергилиана занимаются подобными вещами.

– Оказывается, ты каллиграф? Посмотрим твое искусство.

Лонг стал диктовать другое письмо, предназначенное для того же Макретиана, но вполне частного содержания. Я старательно писал.

– «По причине неблагоприятной погоды и усталости людей и животных я остановил орлы…»

Приблизительно так начиналось письмо. Тростник в моей руке проворно бегал по папирусу. Я старался придать буквам четкий и красивый вид.

– Прибавь: «крайней усталости людей». Теперь дальше. «Настроение в легионе великолепное. Воины жаждут сразиться с врагом и заслужить твою лестную похвалу…»

Когда письмо было окончено, легат посмотрел на мою работу. Из-за его плеча выглядывало длинное лицо Бульбия.

– Изрядно написано, – одобрил легат.

Эпистолярий тотчас рассыпался в похвалах:

– Превосходно! Никогда я еще не видел, достопочтенный легат, столь искусно написанных букв!

За мокрой парусиной шатра уже стояла ночь. Лагерь готовился ко сну. Издалека доносились крики, песни, ржание чем-то взволнованной лошади.

Вдруг около шатра послышалась грубая и замысловатая брань.

Легат, все еще лежавший на шкуре, прислушался не без удовольствия.

– Кто это? Собрал в одну клоаку всех богов…

Бульбий тоже приложил ладонь к уху, чтобы лучше слышать.

– Это центурион Альвуций. Из первой когорты.

Легат больше ничего не сказал и продолжал перебирать листки папируса.

Приподнимая полу шатра над курчавой головой, вошел врач Александр, грек из Антиохии. В руке он держал плоскую серебряную чашу с каким-то снадобьем. Легат страдал застарелой болезнью печени и по привычке протянул руку за лекарством. Но с отвращением понюхал вонючую жидкость.

– Может быть, не принимать? Припадок миновал.

Врач был неумолим:

– Убедительно прошу тебя – прими, и да ниспошлет тебе Эскулап здоровье.

Судя по запаху, в лекарство входили оливковое масло и натертая черная редька.

У легата Цессия Лонга от юношеских лет остались вкусы простого поселянина. Например, он любил жирную пищу – гусятину, вареные яйца и колбасы, но чревоугодие плохо отражалось на его здоровье, и толстяка часто мучили огненная изжога и боли под ложечкой. Александр взялся излечить легата от недуга по способу греческого врачевательного искусства.

Вслед за врачом в шатер явился по вызову префект легионной конницы Аций, родом скиф. Этот коренастый, светловолосый, но уже остриженный под римлянина воин доложил, что трое из его всадников исчезли вместе с конями и оружием – вероятно, выпили лишнее и отстали от своей когорты.

Легат произнес брезгливо:

– Это уже не первый случай с твоими людьми. Когда они возвратятся в ряды, пусть каждый из них получит по двадцати ударов лозой! И чтобы они не говорили, как это было в прошлый раз, что их околдовала хозяйка таверны и превратила на некоторое время в козлов.

Аций изобразил на лице страх перед непостижимым.

– А между тем, достопочтенный легат, подобные вещи случаются на свете.

– Какие?

– Превращения. Конечно, воины тогда врали, как непотребные женщины. Но вот хотя бы наш префект легионных кузнецов…

– Что случилось с префектом? Этого толстопузого глупца тоже превратили в козла?

– Нет, достопочтенный, его никто не околдовывал. Но он рассказывал мне, – а Ферапонт богобоязненный человек, и ему вполне можно верить, – как волшебница превратила одного юношу в таракана.

От изумления легат вытаращил глаза.

– В таракана?

– В самого обыкновенного таракана. Даже удивительно, как его не раздавили ногой.

Вергилиан не мог удержаться, чтобы не принять участие в таком заманчивом разговоре, и вспомнил о «Метаморфозах»:

– За примером не приходится далеко ходить. Апулей в своей книге прекрасно описал, как другого юношу превратили в осла. У него тотчас выросли ослиные уши, и в таком виде ему пришлось возить повозку. И не только заниматься перевозкой тяжестей, а и многими другими делами весьма неприличного свойства…

– Это очень любопытно, – заинтересовался легат. – А вкус у него тоже изменился и он стал есть траву?

– Что касается пищи, достопочтенный легат, то вкус у него остался прежний, – пояснил поэт.

– Интересно. Как называется эта книга?

– «Метаморфозы».

– Непременно прочту при случае. Бульбий, запиши название.

– А как превратили юношу в таракана? – полюбопытствовал Вергилиан.

Из страха перед тайнами магии Аций понизил голос:

– Свидетелем этому был мой друг Ферапонт, начальник легионных кузнецов, почтенный человек. Однажды он застал жену в объятиях молодого воина. И можете себе представить, жена, оказывается, была тут ни при чем. Она услышала, как черный таракан на поварне заговорил с ней человеческим голосом и просил взять его к себе. Несчастного околдовала волшебница, и только тепло женской постели помогло возвратить ему прежний облик.

Вергилиан был в восторге от этой истории.

– И жена Ферапонта пожалела его?

– Она была доброй женщиной. Так многие о ней говорили.

– Охотно верю. Как же поступил почтенный префект легионных кузнецов?

– Он весьма изумлялся силе волшебных чар.

Но легат одним движением нависших бровей прекратил пустые разговоры.

– Аций, довольно про таракана. Готов ли гонец, чтобы отвезти послание?

– Готов.

Цессий Лонг сам запечатал свернутое в трубочку письмо, приложив к воску печатку своего перстня, и передал свиток скифу со словами:

– Отправить немедленно! И позови ко мне трибуна Корнелина.

Я уже успел рассмотреть камень. На нем было вырезано несколько крошечных овечек, готовых разбрестись по зеленой лужайке, если бы их не сдерживала ограда – золотой ободок. Так описал подобную работу Лукреций, римский поэт. Вероятно, это кольцо, судя по мирному сюжету геммы, мало подходящему для убеленного сединой воина, досталось Лонгу в числе прочей военной добычи после какого-нибудь сражения.

Явился Корнелин, который должен был впоследствии сыграть такую некрасивую роль в моей судьбе. Это был мужественный и малоразговорчивый человек, невысокого роста, но атлетического телосложения, исполнявший обязанность легионного префекта. Черную бороду трибун коротко подстригал; его обветренное и покрытое здоровым загаром лицо с орлиным носом, темными выразительными глазами и плотно сжатым ртом, было лицом римлянина, как их представляют себе варвары.

Трибун вошел в шатер в мокром от дождя шерстяном плаще и сделал краткий доклад. Он сообщил, что в третьей когорте некоторые легионеры натерли в походе ноги, так как эта часть почти целиком состояла из молодых воинов.

– В чьей центурии? – спросил легат.

– У Виктора Юста.

– Скажи старику, что стыдно допускать подобные неисправности. У него два отличия за британскую войну.

– Еще что прикажешь?

– Пусть сегодня ночью особенно тщательно проверяется стража.

– Я распорядился, чтобы люди спали, не расставаясь с оружием. А когда подъем?

– С окончанием третьей стражи.

Корнелин ушел. Вергилиан зевал во весь рот, хотя и прикрывая его из приличия рукою. Он надышался сегодня свежим воздухом, и его клонило ко сну. Я же не переставал наблюдать. Мне казалось, что музы особенно благоприятствуют бедному скрибе, предоставив ему возможность, как в огромном театре, созерцать римскую жизнь.

Вслед за Корнелином и другие покинули шатер. Цессий Лонг лежал, подпирая рукой голову, и о чем-то думал, морща лоб. Видимо, он чувствовал к Вергилиану полное доверие, а меня просто не замечал. Как бы отвечая собственным мыслям, легат вздохнул:

– Теперь каждый воин носит перстень и считает, что делает одолжение, служа под орлами.

Вергилиан решил, что наступил момент спросить Лонга о самом важном для нас.

– Не считаешь ли ты, достопочтенный, что Карнунту угрожает опасность со стороны варваров? Легат пожевал толстыми губами.

– Ничего определенного тебе сказать не могу. Еще не вернулись лазутчики, посланные на левый берег Дуная. Но думаю, что ты можешь не опасаться за кожи.

О Цессии Лонге я узнал кое-что от своего друга. Хотя легат не изучал эллинской философии и не читал сочинений Сенеки, размышлявшего об искусстве разумно и с достоинством жить на земле, но нюхом простого человека и честолюбца он постиг, как надо держать себя, чтобы добиться успеха. Прислушиваясь к словам людей, говоривших, сопровождая свою речь красивыми движениями рук, легат понял, что лучше помалкивать в их присутствии: так было меньше опасности высказать какую-нибудь глупость и вызвать смех. Но считал себя не глупее этих болтунов и был убежден, что на его век хватит и денег, и вкусных яств, и всякого благополучия.

Сын римского ветерана в Дакии, Лонг в юности ухаживал за отцовскими лозами и ходил за плугом. А когда однажды были проданы за неуплаченный долг волы, сильный и крепконогий юноша поступил на легионную службу. Однако никогда бы он, как житель полуварварской провинции, не поднялся по лестнице воинских отличий выше центуриона, если бы в битве под Лугдунумом не спас императора. В самый критический момент сражения Септимия Севера с узурпатором Альбином, когда император уже срывал с себя пурпуровый палудамент, чтобы не быть узнанным врагами, Цессий Лонг с центурией таких же волопасов и дровосеков, как и он сам, решил исход сражения. Легат Лет тоже спешил на помощь к императору и проявил чудеса храбрости, и все-таки его послали потом на смерть. Этот независимый человек посмел посмотреть насмешливыми глазами на августа, когда тот трясущейся рукой снимал с себя пышный пурпур. А Цессий Лонг, с малых лет привыкший хитрить, не говорить лишнего и обманывать сборщика налогов, сделал вид, что ничего не заметил – ни искаженного от страха лица благочестивого августа, ни сцены с палудаментом; он мужественно сражался, был отличен, получил звание военного трибуна, а во время британской войны возведен в звание префекта легиона; позднее Лонг стал легатом и тем самым получил право носить сенаторскую латиклаву, то есть тунику с широкой красной полосой. Ныне императоры предпочитали доверять легионы людям, поднявшимся из ничтожества и не имеющим связей в Риме, но знающим военное дело. Тит Цессий Лонг стал легатом XV легиона, а когда на престол взошел Каракалла, его положение еще более упрочилось.

Каракалла обратил внимание на распорядительность Цессия Лонга, когда наводили гати через Каледонские болота. Легат сопровождал нового императора в Рим, куда Антонин повез урну со священным прахом отца, может быть, погибшего от его руки. Лонг на всю жизнь запомнил это путешествие, грандиозные триумфальные арки, клики толпы, приветствовавшей нового августа. Солдат и сын земледельца, Цессий Лонг впервые побывал тогда в царственном городе, так как почти всю свою жизнь провел в легионных лагерях – сначала на востоке, а в последние годы в Британии.

Шел пятый год с того дня, как облачился в пурпур Марк Аврелий Антонин, прозванный Каракаллой, и теперь пришло время рассказать о нем более подробно.

Этот император, которого при рождении назвали Бассианом, увидел свет в Галлии, в городе Лугдунуме, где Септимий Север был тогда правителем провинции. Через год родился Гета. Рассказывают, что в тот день лугдунумская кури-ца снесла необыкновенное яйцо – пурпурового цвета. Дитя Бассиан разбил яйцо, эту странную причуду природы, и Юлия Домна якобы сказала со смехом: «Ты убил своего брата!» Но возможно, что такую историю придумали уже после трагической смерти Геты. Между прочим Тертулиан утверждает, что Каракаллу вскормила своим молоком христианка. Откуда у него такие сведения, мне неизвестно.

Бассиану позднее дали имя Антонин, чтобы тем самым приблизить его к угасшей антониновской династии. Сам Север намекал, ссылаясь на свою бороду, похожую на ту, какую носил Марк Аврелий, что он незаконнорожденный сын этого императора.

Антонин вырос сильным, коротконогим и приземистым юношей, и, может быть, вечное раздражение цезаря отчасти объяснялось тем, что природа не наделила его высоким ростом. У него были жесткие курчавые волосы, нахмуренные брови и презрительно оттопыренная нижняя губа.

В Риме они вели с братом Гетой распущенную жизнь золотой молодежи. Их юность наполняли ночные приключения, подозрительные знакомства в цирке, романы с комедиантками, игра в кости, попойки. Антонин приставал с гнусными предложениями к весталкам, и если те отказывались отдаться ему, обвинял этих девственниц в разврате, и их, согласно древнему обычаю, безжалостно закапывали в землю живыми. Именно такая участь постигла, например, весталку Клавдию Лоту.

Но с малых лет братьев разделяла непонятная вражда. Она проявилась первоначально во время петушиных боев, а потом расцвела пышным цветом на цирковых ристалищах, где Антонин неизменно правил колесницей голубых, а Гета – зеленых. Что нравилось одному, то было ненавистно другому. Когда они возвращались после смерти отца из Британии, то ночевали в пути в разных гостиницах, опасаясь друг друга.

Чтобы найти какой-то выход из создавшегося положения, братья решили разделить империю на две части. Гета должен был получить Антиохию и Восток, Антонин – Рим и Запад. Но Юлия Домна воспротивилась. Приводят ее слова: «Землю вы можете разделить, но как вы поделите свою мать?»

Когда Антонин убил брата на коленях у матери, он поспешил к солдатам, с которыми, по примеру отца, умел ладить, и объявил, что милостью богов только что спасся от козней Геты. Так как воинам тут же стали раздавать деньги, то они охотно поверили его заявлениям. В конце концов, им было все равно, кто носит пурпур, лишь бы этот человек был щедр на подачки. Однако сенат не спешил проявить по этому поводу свои восторги. Тогда Антонин обратился к известному юристу Папиниану, префекту претория, с требованием, чтобы тот написал апологию братоубийства. Когда префект, это «убежище справедливости», как называли Папиниана в Риме, отказался предоставить свое красноречие на службу ужасному преступлению, солдаты немедленно расправились с ним. Антипатр, учитель Антонина, осмелился написать юному цезарю увещевательное письмо и тоже едва уберег голову. Но многие, дружески относившиеся к Гете, погибли, и среди них даже дочь Марка Аврелия Луцилла. Говорят, сама Юлия Домна, обагренная сыновней кровью, заставляла себя из страха перед убийцей смеяться и выражать притворную радость, чтобы сохранить свою жизнь.

Когда Антонин сделался единоличным императором, он, помня заветы отца, всячески старался расположить к себе воинов, особенно германского происхождения. Септимий Север говорил сыну с солдатской грубостью: «Если за тебя будут солдаты, то на прочих ты можешь наплевать».

Часто, сняв с себя воинский плащ, Каракалла надевал украшенную серебром аллеманскую одежду и показывался в таком виде перед наемниками. Он носил германскую прическу. За это варвары очень почитали его. Но не менее были преданы ему и римские воины, сыновья земледельцев и провинциалов, которым еще его отец, не щадивший сенаторов, оказывал всякое покровительство. Особенно же любили солдаты нового императора за щедрые денежные подарки, а также за то, что он вел себя во время похода как простой воин. Если надлежало рыть окоп или выполнять какую-нибудь другую трудную работу, он первым брался за лопату и при всяком воинском предприятии – при наведении моста через реку или устройстве укрепления – принимал всюду самое деятельное участие. Пищу он употреблял простую, пользовался для еды и питья деревянными сосудами, а хлеб ел только черствый и доходил до того, что сам молол на ручном жернове потребное для одного человека количество зерна и варил из него солдатский ужин. Каракалла любил, чтобы солдаты называли его товарищем, а не цезарем. Антонин редко садился в колесницу или на коня, но пешком вместе с воинами, сам неся свое оружие и иногда даже взвалив на плечо серебряный орел, под тяжестью которого сгибались и сильные знаменосцы, шел так на протяжении многих миль. Достойны удивления такая сила духа в малом теле и подобное стремление к воинским трудам. Однако по своему характеру цезарь отличался склонностью к предательству и большим притворством, чем славился и его покойный отец. При нем состояло два полководца – старый Адвент и Макрин. Антонин почитал первого и издевался над вторым, называя его за пристрастие к обильной еде и нарядным одеждам женоподобным и трусом, и даже грозил неоднократно расправиться с ним. Об этом Макрине, бывшем экономе императора Юлиана, речь будет впереди.

Теперь Антонин проводил время в походах и военных приготовлениях, водил дружбу с солдатами, а его мать правила империей, окружив себя философами и юристами. Ни для кого не было тайной, что финансы находились в ужасающем состоянии, так как огромные средства шли на раздачу воинам и подарки варварским вождям, и только горделивые римляне не хотели видеть, что в действительности это была позорная дань варварам. Чтобы несколько поправить дела, стали чеканить более легкий золотой – пятьдесят штук из одного фунта золота – и новый серебряный денарий. Но вскоре и эти монеты превратились в медные, едва покрытые золотом или серебром.

Об императоре ходили ужасные слухи. Об этом я узнал от Вергилиана.

Каракалла не имел счастья в военных предприятиях, а между тем над Римом снова собирались черные тучи, и требовалось напряжение всех сил, чтобы отразить врагов.

Я провел свое детство в провинции, и только незначительное время мне удалось наблюдать происходившее в Риме, но даже в те годы я почувствовал, что римский воздух насыщен тревогой и сомнением. Таких, как Вергилиан, я встречал немало. Я видел, что на погребальных памятниках смерть изображали не в виде Медузы, а прелестным гением, грациозно опускающим к земле факел жизни. Те, кто правит миром, помышляют только о своей сокровищнице, императорский пурпур запятнан братоубийственной кровью и еще более страшными преступлениями, и, предупреждая о буре, уже грозно шумят варварские дубы, пронзительные северные ветры дуют с далеких скифских пространств, и верблюды кричат в Парфии, увозя на восток римское золото.

Но кто же будет спорить? Рим – еще прочное здание. Приходится признать, что даже враги – насмешливые александрийцы, презирающие римские учреждения христиане и сам Тертулиан – отдают должное его законам и дорогам. А все, кто обладает имуществом, доходным домом, меняльной лавкой, имеет рабов, берет на откуп какую-нибудь отрасль обширного императорского хозяйства и тем самым так или иначе участвует в дележе добычи и жизненных благ, и все кормящиеся около этих счастливцев, надзирающие над рабами, каменоломнями и виллами, считают, что такой порядок установлен на вечные времена богами, чтобы обеспечить спокойствие в мире. Однако это спокойствие лишь кажущееся, все непрочно в Риме, и римлян страшит не только нашествие варваров, но и глухой ропот рабов.

Казалось бы, все в жизни исполнено гармонии. На тучных египетских полях, орошаемых разливами Нила, колосится золотая пшеница; в Каппадокии пасутся табуны великолепных кобылиц; на блаженных холмах скудеющей, но все еще прекрасной Италии зеленеют виноградные лозы; на морях покачиваются корабли, нагруженные зерном, папирусом, мрамором и прочими товарами. Они бесстрашно уплывают в океан, за Геркулесовы Столпы, в покрытую туманами Британию, в Индию, на далекий остров Тапробану, полный пальм и обезьян, или в Серику – страну шелковичных червей, где храмовые крыши увешаны стеклянными колокольчиками и люди, почитающие милосердных богов, приносят им в жертву не животных, а цветы и квадратики золотой и серебряной бумаги. Караваны римских и сирийских купцов уходят в Эфиопию и в область таинственных африканских озер, где римляне впервые увидели носорога.

Все дороги ведут в Рим; в этот полный богатства город спешат купцы и проповедники, странствующие риторы и бродячие мимы, торопится на гремящей тележке императорский легат, скачет на лошади центурион, едет на осле благочестивый паломник, пешком шествует непризнанный философ. К услугам путешествующих устроены на дорогах харчевни и постоялые дворы, гостиницы и таверны, и даже существуют путеводители, в которых отмечены достойные внимания достопримечательности городов, а также расстояния между населенными пунктами.

Римский мир, живущий под сенью колонн и триумфальных арок, охраняют тридцать два легиона и многочисленные вспомогательные воинские части. Куда бы ни приходили римляне, всюду они приносили с собой секрет не боящегося времени цемента, рецепты сыроварения и виноградную лозу, и недаром знак власти центуриона – сучковатый жезл из лозы. Когда легионеры появлялись во вновь образованных провинциях, они строили прежде всего лагерь, преторий, акведуки и храмы мужественным солдатским богам – Марсу и Геркулесу. Казалось бы, все прочно построено из камня или превосходного обожженного кирпича, но землетрясение особенно опасно для каменных строений, а почва под ногами начинает содрогаться. Так я размышлял о судьбах Рима, скромно сидя в шатре у легата Цессия Лонга.

Но даже привычный к лишениям старый воин почувствовал усталость и пожелал отдохнуть. Он не без удовольствия потянулся, зевнул, виновато улыбаясь Вергилиану.

– Приятных сновидений, стихотворец! Выступаем на рассвете. Еще один переход – и ты будешь в Карнунте. А пока отдохни… И ты, каллиграф…

Раб уже принес легату ночной сосуд, всюду возимый на повозке. Мы поспешили удалиться. Снаружи, даже после слабо освещенного шатра, ночь показалась непроглядной. Дул холодный ветер. Вергилиан и я направились за рабом, показывавшим дорогу в предназначенный для нас шатер. Я с наслаждением бросился на пахучую, приятно шуршащую солому и тотчас уснул.

VIII

Но сон мой не был продолжительным. Я очнулся среди ночной темноты и понял, что это Вергилиан изо всех сил трясет меня за плечо. Глаза не хотели открываться, хотя взволнованный голос друга был полон тревоги:

– Проснись! Проснись!

Я еще медлил, не желая расставаться с теплом соломы.

– Варвары напали на лагерь!

Сонные видения отлетели в мгновение ока. Действительно, за парусиной шатра встревоженно запела римская труба, слышались крики воинов. Ночевавшие вместе с нами врач Александр и римлянин с огромным подбородком уже исчезли, и мы тоже устремились из шатра, чтобы узнать, что происходит.

Осенняя ночь еще не была на исходе. Мы с Вергилианом увидели, что во мраке кое-где пылают факелы. Мимо промчался с цоканьем подков конный отряд. Повсюду ходили люди с оружием в руках. Из темноты выбежал какой-то центурион.

– Что случилось? – крикнул ему Вергилиан.

Тот, может быть вспомнив, что спрашивающий принадлежит к друзьям легата, вежливо поднял руку и радостно закричал, убегая от нас:

– Сарматы! Клянусь Геркулесом!

Мы были в полной нерешительности и не знали, как поступить. Нам показалось, что во мраке появился Цессий Лонг, на коне, окруженный батавами.

Между тем беспорядок в лагере с каждым мгновением превращался все более и более в воинский строй. Создавалось такое впечатление, что все уже были на своих местах. Крики, однако, не умолкали. Но я понял, что это не был шум битвы.

Начинало светать. Вергилиан и я, а вместе с нами и перепуганный насмерть Теофраст стояли в ожидании. В такие минуты различие между людьми разных состояний исчезает. Теофраст плаксиво спрашивал:

– Что же теперь с нами будет, господин?

Спустя некоторое время Цессий Лонг, направившийся куда-то со своими всадниками, заметил нас и, проезжая мимо, хмуро крикнул Вергилиану:

– Сарматы перешли Дунай!

Поэт ухватился за полу легатского плаща:

– Как же нам поступить, достопочтенный?

Легат задумался на мгновение, придерживая нетерпеливого белого жеребца.

– Считаю, что тебе лучше остаться с нами. Всюду рыщут сарматские разбойники. На дорогах небезопасно. Останься с повозками. Скажи Корнелину, чтобы он позаботился о тебе и других.

Факел едва освещал лицо Лонга, но по голосу легата нетрудно было догадаться, что ему сейчас не до Вергилиана.

Мы стали расспрашивать воинов, где находятся легионные повозки, – во время боевого построения для них предназначается особое место. Скоро мы увидели Корнелина. Теперь положение более или менее выяснилось. Во время нашего сна небольшие конные отряды сделали попытку напасть на лагерь, но добились лишь того, что вызвали суматоху. Варвары ускакали в ночную тьму. Однако уже были первые убитые с обеих сторон, так как в поле происходили стычки между сарматами и преследовавшими их римскими всадниками. Мы также узнали от Корнелина, взявшего нас под свое покровительство, что Аррабона уже в руках врагов и что сарматы рассеялись по всей Северной Паннонии, хотя трибун ничего не мог сказать Вергилиану относительно Карнунта.

Наступил мутный рассвет. В его бледном сиянии мы увидели, что лагеря уже не существует: за ночь произошли какие-то перестроения, шатры исчезли, и воины стояли в строю, готовые по первому знаку выступить против неприятеля.

Так продолжалось вплоть до восхода солнца, пока лазутчики не выяснили и не определили местонахождение и силы врага. Дорога в Саварию была отрезана сарматскими конными ордами. Это весьма огорчило нас, так как теперь мы уже не могли возвратиться в Аквилею. Не приходилось и думать о том, чтобы направиться в Карнунт, об участи которого никто ничего не знал.

Вскоре мы снова увидели Цессия Лонга. Но на этот раз он не пожелал разговаривать с Вергилианом, занятый военными делами. Легат озабоченно отдавал распоряжения трибунам. Невыспавшиеся солдаты стояли, опираясь на копья. Недалеко от нас строилась центурия. Центурион, верхом на коне, поднял руку. Затрубила труба, и воины прекратили разговоры.

– Вздвоить ряды! – приказал центурион.

Воины из двойного строя привычно и однообразно перестроились так, что получился строй в четыре ряда, и я удивлялся римскому военному искусству.

– Всем повернуться направо!

Центурия повернулась, как один человек.

– Следовать за значком!

Раздался глухой топот солдатских, подбитых гвоздями башмаков. Цессий Лонг наблюдал, как центурия проходила мимо него, спускаясь в долину, и мне показалось, что на грубом лице легата мелькнуло некое подобие улыбки.

Неожиданно появившись у повозок, все еще провожая глазами уходивших солдат, он сказал Вергилиану: