Текст книги "Колесо Фортуны. Репрезентация человека и мира в английской культуре начала Нового века"
Автор книги: Антон Нестеров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
В ту эпоху действительно часто писали алмазом по стеклу свидетельство тому – двустишие, начертанное принцессой Елизаветой на окне в Вудстокском дворце, когда она, в правление Марии Кровавой, жила в нем на положении пленницы и ежедневно ожидала обвинения в заговоре против королевы или покушения на свою жизнь, понимая, что ее права на престол столь же серьезны, как и у царствующей сестры:
Подозреваю много. Но
Ничто пока не решено.
«Quod Елизавета пленница» [345]345
Elizabeth I. Collected works. Ed. by L.Marcus, J.Mueller and M. B.Rose. Chicago, London, 2000. P. 46. Сейчас принято датировать это стихотворение 1554–1555 г., но современники – Джон Фокс и Рафаэль Холиншельд, в чьих глазах страдания, которые претерпела Елизавета при Кровавой Марии, превращали ее в образцовую протестантскую мученицу – относят этот текст к 1558 г., т. е. к кануну конца правления королевы-католички. Известно и стихотворение Джона Донна, в котором он говорит о надписи на стекле, начертанной перед расставанием с возлюбленной:
MY name engraved hereinDoth contribute my firmness to this glass,Which ever since that charm hath beenAs hard, as that which graved it wasThine eye will give it price enough, to mockThe diamonds of either rock.Алмазом по стеклу пишу я имяСвое и пусть же стоек будетКристалл стекла, – коль властно волшебство,Которое двоих связует;А взгляд, что бросишь на него, придастЦены стеклу тому: поболе, чем алмаз. («Прощание: о моем имени на стекле» пер. А. Нестерова) Целиком текст оригинала см.: Donne, John. Poetical works. Oxford, 1991. P. 23.
[Закрыть] . (Пер. А Нестерова)
В портрете сэра Генри Ли в полной мере проявилась его склонность к аллегоричности, сплетению воедино многих символических смыслов, некоторой умозрительной изощренности. Именно этому свойству он был обязан своей придворной карьерой, и именно оно сделало сэра Генри одним из «архитекторов» елизаветинской эпохи. В какой-то мере он создал для нее «язык», сформировав то «силовое поле», которое породило «рыцарскую мифологию» елизаветинского царствования. Дело в том, что с 1575 года сэр Генри выступал в роли распорядителя ежегодных турниров, проводившихся 17 ноября, в День восшествия королевы Елизаветы на престол. Этим назначением Генри Ли был обязан тому, что королеве чрезвычайно понравился «спектакль», поставленный им для нее летом 1575 года в Вудстокском замке.
Одним из инструментов елизаветинской пропаганды были поездки по стране, когда королева покидала свой двор и в качестве гостьи являлась ко дворам вельмож, а те принимали ее как владельцы данных земель, которые в итоге и образуют страну. Принимающие дворяне старались всячески развлечь королеву, устраивая в ее честь пышные праздники, театральные постановки и т. п.
Во время летней поездки 1575 года Елизавета в сопровождении свиты и двух французских послов – оставляющего свой пост Бертрана де Салиньяка де ла Монте-Фенелона и приехавшего ему на смену Мишеля де Кастельно – посетила сперва графа Лестера в поместье Кеннилворт,[346]346
Chambers EK. Sir Henry Lee: an Elizabethan portrait. Oxford, 1936. P.84.
[Закрыть] а потом отправилась в Вудсток. Как раз в этом году Генри Ли был назначен хранителем Королевских охотничьих угодий в Вудстоке. Перед ним стояла весьма нелегкая задача: организовать увеселение, которым бы осталась довольна и королева, и представители Франции, ведущие переговоры о браке Елизаветы с графом Алансоном. Причем ему приходилось делать это после пышных празднеств, устроенных графом Лестером несколькими днями раньше в Кенилворте, где королеву развлекали действом, в котором участвовали Озерные девы, сивиллы и т. п., а само зрелище оставляло привкус расхожей университетской премудрости… и провинциализма, особенно – на французский вкус.[347]347
Yates FA. Astrea. The Imperial Theme in the Sixteenth Century. London, Boston, Melbourne and Heanley 1985. P.95.
[Закрыть]
Генри Ли создал совершенно иную модель, которая на долгие годы стала своеобразной парадигмой для придворных зрелищ. Ли ставит своего рода спектакль – довольно прозрачную рыцарскую аллегорию, за которой просвечивает актуальная политическая ситуация – переговоры о браке Елизаветы с Алансоном и известные всем давешние притязания графа Лестера на руку королевы. Сэру Генри удается представить эту коллизию в весьма благоприятном свете, сведя роль Роберта Дадли, графа Лестера, к преданному служению рыцаря прекрасной даме, изначально сознающего ее недосягаемость. Спектакль искусно вовлекал в свою орбиту и присутствующих, смещая границы между миром воображаемого и реальностью, за счет чего зрители чувствовали свою глубочайшую причастность рыцарским добродетелям, положенным в основу «игры».
Оценившая постановку королева назначала Генри Ли распорядителем ежегодных королевских турниров. Уильям Сигар в опубликованном им на излете елизаветинского царствования труде «Достославные деяния, военные и гражданские» (1602) писал, что «в память о 17 ноября устраивались ежегодные ристалища, начало же им было положено достопочтенным и славным сэром Генри Ли, который их оформлял <…> добровольно возложив на себя обязанность <…> покуда жива государыня, являться на ристалище вооруженным».[348]348
Цит. по: Yates FA. Elizabethan chivalry: the romance of the Accession day tilts // Journal of the Warburg and Courtlaud Institute. Vol. XX, 1957. Numbers 1–2. P. 9.
[Закрыть] Турниры эти были пышными, исполненными театральности зрелищами.[349]349
Как указывает Уильям Кэмден в своих «Анналах дел в Английском королевстве…», до 1570 г. день Коронации отмечали лишь колокольным звоном в храмах, а в 1570 г. впервые были устроены некие конные игрища (Annales rerum Anglicarum, et Hibernicarum, regnante Elizabetha / autore Guil.Camdeno. Londini, M.DC.XV. [1615]. R 191). Документальными свидетельствами об рыцарских турнирах, проводимых в Вестминстере в День восшествия Елизаветы I на престол, сохранились лишь с 1581 г., хотя ранее они, возможно, устраивались как раз в Вудстоке, хранителем которого былГенриЛи (Chambers. Op. cit. P. 133–134).
[Закрыть] Как писал Фрэнсис Бэкон в рассуждении, получившем название «О разыгрывании масок и триумфальных процессиях», «что до поединков, турниров и ристалищ, то блеск их по большей части состоит в выездах, когда сражающиеся выходят на поле боя; особенно, когда колесницы их влекомы странными созданиями: львами, медведями, верблюдами и т. п.; в девизах, что возглашают они, выходя на бой, и в великолепии их доспехов и коней».[350]350
Bacon Francis. Of masques and triumfs / Bacon Fr. Essays. Ed. By S. H.Reynolds. Oxford, 1890. P. 271.
[Закрыть]
До нас дошло довольно подробное описание турнира 1584 года, сделанное немецким путешественником Люпольдом фон Виделем: «Около полудня королева и дамы свиты расположились у окна длинного покоя около дворца Уайтхолл, подле Вестминстера. Окно это выходило на ристалище, где должен был проходить турнир. Из залы вниз вела широкая лестница, и вокруг ристалища были места для публики, разгороженные барьерами, так что каждый, уплатив 12 монет, мог стоять там и смотреть. И покуда длился турнир, все, кто желал сразиться, выезжали на арену попарно, притом во время выезда трубили трубы и играли другие музыкальные инструменты. Сражающихся сопровождали слуги в разноцветных одеяниях, однако они не выходили на арену, а ждали по обе ее стороны. Иные из слуг были наряжены наподобие дикарей, или же ирландцев, волосы их были распущены до пояса, как у женщин, у иных были лошади, убранные таким образом, что походили на слонов, иные повозки влекли люди, а иные, казалось, двигались сами; и каждая процессия в этом выезде выглядела одна необычнее другой. Некоторым из благородных мужей сразу подводили их коней, и они пересаживались из повозки прямо в седло, уже одетые в доспех <…> Когда каждый из этих благородных мужей со слугами достигал ристалища, в седле или в повозке, он спешивался и, стоя у подножия лестницы, ведущей к королеве, а кто-то из сопровождающих его в пышном облачении, хитроумно изукрашенном, всходил по лестнице и обращался к государыне с изящно сочиненными стихами или забавной речью, заставляя Ее Величество и дам свиты смеяться. Окончив же речь, он от имени своего господина подносил королеве дорогой подарок <…> Затем же рыцари, разделенные барьером, попарно пускали коней в галоп и скрещивали копья <…> И празднество это длилось до пяти часов пополудни…».[351]351
Journey through England and Scotland made by Lupoid von Wedel in the years 1584 and 1585 / Transactions of the Royal Historical Society, new series IX, 1895. P. 258–259. См. также: Klarwill von, V. Queen Elizabeth and Some Foreigners. London, 1928. P. 330–332.
[Закрыть]
Судейство на рыцарском турнире. Из набросков, выполненных для трактата ГенриЛи о проведении рыцарских турниров. College of Arms MS. М6
Режиссура такого действа требовала немалых сил и фантазии и лежала на Генри Ли. Он, подобно Дон Кихоту (до выхода романа Сервантеса оставалось около тридцати лет), тщательнейшим образом проштудировал рыцарские романы, описания пеших и конных боев и турниров, написал целый трактат о том, как следует проводить турнир и по каким правилам, который и лег в основу празднества в честь Дня восшествия на престол. Он же сочинял для многих участников речи, произносимые ими перед королевой.[352]352
Yates FA Elizabethan chivalry… P. 14–21.
[Закрыть] Кроме того, на Генри лежали еще и обязанности Королевского чемпиона – рыцаря, выезжающего на поле боя во славу королевы.[353]353
Сам факт, что сэр Генри удостоился этого звания, когда ему было уже за 40, свидетельствует о том, что он был незауряднейшим бойцом. Так, Филип Сидни, которому довелось сражаться с ним на турнире 1581 г., писал в «Аркадии» – весьма своеобразной рыцарской пасторали, где за многими персонажами угадываются вполне реальные лица эпохи, – что сэра Генри (у Сидни он представлен под именем рыцаря Лаэлиуса) «никто не смог превзойти в искусстве боя» (см.: Sir Philip Sidney. The Countesse of Pembroke's Arcadia, 1590 ed. Book II. Ed. by AFeuillerat. Cambridge, 1922. P. 285).
[Закрыть]
Строй чувств и воображения той эпохи во многом был сформирован именно этими турнирами с их блеском, стремлением участников «явиться во всей красе», которая обретала форму сложной символической саморепрезентации, многослойной игры со смыслами. Так, в поэме «Полигимния» Джорджа Пила, посвященной турниру 1590 г., описывается выезд на ристалище графа Эссекса:
…в иссиня-черном,
Будучи влеком угольно-черными конями
В колеснице, которая была эмблемой скорби,
Ей управляло сумрачное Время, горько рыдая…
Юный Эссекс, триждославный, цвет рыцарства,
В мощном доспехе – траурного цвета,
С черным плюмажем, крылу ворона под стать,
И на доспехе черном играл свет,
Как на волнах тенистого потока;
И черны были копия его – так черны, как черны
Древки знамен, несомых плакальщиками на похоронах,
И свита вся была одета в траур;
Оплакивал же граф того, кто был
Сладчайшим Сидни, пастухом в лугах зеленых,
Ученейшим из рыцарей, и чьим наследником
В любви и в ратном деле стал граф Эссекс…[354]354
Peele, George. Polyhymnia describing, the honourable triumph at tylt, before her Maiestie, on the 17. of November, last past., Triumph at tylt. on the 17. of Nouemb. 1590 // The works of George Peele: collected and edited, with some account of his life and writings, by the rev. Alexander Dyce. In two volumes. Vol.11. London, 1829. P. 203–204.
[Закрыть]
(Пер. А. Нестерова)
Особое значение придавалось импрессе – щиту с росписью девизов, с которыми рыцарь выезжал на ристалище. Уильям Кэмден, знаток древностей и старинных обычаев, присутствовавший на турнирах в качестве герольда, писал: «Impressa (как называют сие итальянцы) – девиз, соединивший в себе изображение и Motto, то есть Слово; девиз этот явлен человеком благородным и ученым и призван выразить глубокую мысль, облеченную в причудливый образ, как то делает эмблема <…> помогая нам постигать смыслы глубинные. Для Импрессы необходимо <…> чтобы изображение, которое подобно телу, соответствовало Motto – душе, тело животворящей. Тело должно быть исполнено красоты, а слово, дающее ему жизнь, произнесено на иностранном языке и исполнено мудрости, и притом – быть кратким и соответствовать образу, не слишком темным, не слишком очевидным и взывать к нашему пониманию, выражено же может быть полустишием или частью стиха».[355]355
Цит. по: Srtong, Roy. The English Renaissance Miniature. London, 1983. P. 96.
[Закрыть]
Своей импрессой для турнира 1590 г. Эссекс избрал латинский стих: «Par nulla figura dolori» («Нет образа, [чтобы] выразить скорбь»).[356]356
Strong Roy. The cult of Elizabeth… P. 145.
[Закрыть] Импресса эта сохранена для нас в книге эмблем Генри Пичама «Британская Минерва» и сопровождается стихотворным текстом:
Но кто, чей карандаш, явить решится Лик самой скорби, неутешно сердце?
Ибо душа, пронзена смертной скорбью,
Болью без меры, будет безутешна,
Так в Хаосе все лишено подобий,
Пред ликом черной ночи, что извечна.
Вот на щите, который графу стал – импресса,
На нем забота с горем слиты вместе.[357]357
Peacham Henry. Minerva Britanna, or a Garden of heroical devices… London, 1612. P. 114.
[Закрыть]
(Пер. Л. Нестерова)
С одной стороны, все это выражало скорбь по Филипу Сидни, с которым Эссекса связывала дружба – столь тесная, что на смертном ложе Сидни просил друга женится на его вдове,[358]358
Заметим, что Роберт Деверо, 2-й граф Эссекс, был братом музы Филипа Сидни, Пенелопы Рич (в девичестве Пенелопы Деверо: она – дочь Уолтера Деверо, 1-го графа Эссекса, и леди Петиции Ноллис, которая вторым браком вышла за Роберта Дадли, графа Лестера). Именно Пенелопе Рич посвящен цикл сонетов Сидни «Астрофил и Стелла».
[Закрыть] леди Френсиз Уолсингам, и стать отцом ребенку, которого она в тот момент носила в своем чреве. Через полгода Эссекс сочетался браком с вдовой поэта, но при этом продолжал жить в своем поместье, а леди Френсиз переехала жить к отцу. Однако в апреле 1590 г. тот скончался, и вышло наружу, что леди Френсиз беременна. Эссекс признал ребенка, объявив, что он и леди Френсиз связаны узами брака, вызвав тем настоящий гнев королевы.[359]359
Strong Roy. The cult of Elizabeth… P.79.
[Закрыть] Супругам было запрещено появляться при дворе, и для Эссекса турнир 1590 г. стал возможностью вымолить прощение у Елизаветы. То, как Эссекс обставил свое появление на турнире, должно было показать королеве: он скорбит и об ушедшем друге, и о своей опале. Вокруг Сидни к тому времени уже сложился настоящий культ: рыцарь, поэт, идеальный придворный – он стал образцом для подражания, и столь глубокая верность памяти друга не могла не тронуть сердца всех, кто помнил Сидни, на что Эссекс и рассчитывал. Вскоре он, в отличие от Френсиз Уолсингам, был прощен.
Импресса графа Эссекса на турнире 1590 г. (Henry Peacham. Minerva Britanna, or a Garden of heroical devices… London, 1612. P. 114)
Импресса графа Эссекса «И в конце концов, [я] побежден». (Henry Peacham. Minerva Britanna, or a Garden of heroical devices… London, 1612. P. 44)
Другой пример подобного «публичного объявления о намерениях» во время турнира – импресса графа Эссекса в период обострения его борьбы с Робертом Сесилом за политическое влияние в конце 1590-х. На турнире Эссекс появился со щитом-импрессой, где были изображены весы, на одной чаше которых стояла пушка, а на другой – лавровый венок и перо, причем последние перевешивали. Девизом импрессы было «Ettamenvincor» («И в конце концов, [я] побежден»).[360]360
Ibid. P. 144.
[Закрыть] В книге «Британская Минерва» Генри Пичама импрессу сопровождают следующие строки:
Эссекс, ратовавший за активное усмирение Ирландии, тем самым как бы признавал, что он отступается перед более взвешенным курсом Роберта Сесила, который занимал пост Государственного секретаря, т. е., по сути, Первого министра королевства.
Мы видим, что турниры в День восшествия на престол были больше, чем просто развлечением. Они давали возможность определенным образом регулировать отношения сюзерена и подданных, позволяя последним заявить о своей позиции, в том числе и по вопросам текущей политики, urbietorbi. На турниры приглашались иностранные послы и почетные гости, что превращало ристалища в своеобразное средство внутренней и внешней пропаганды. Так, Роберт Уайт, один из помощников Государственного секретаря Роберта Сесила, писал своему патрону: «Ее Величество весьма озабочены тем, чтобы в этом году на День восшествия на престол были устроены блестящие церемонии, турнир и сражение, которые бы произвели впечатление на русского посла» (1601).[362]362
Цит. no: Richard C. McCoy. The rites of knighthood: the literature and politics of Elizabethan chivalry. Berkeley, 1989. P. 99. См. также: Статейный список посланника Григория Микулина и подьячего Ивана Зиновьева в бытность в Англии // Путешествия русских послов XVI–XVII веков. Статейные списки / Отв. ред. Д. С. Лихачев. М. Д.Д954. С. 156–205.
[Закрыть]
Неизвестный художник. Портрет сэра Джеймса Скюдамора. Ок. 1595–1600 гг. Коллекция Джона Э. С.Лукаса-Скюдамора
Вокруг турниров сложилась и определенная литературная традиция, в ее «высоком изводе» представленная «Аркадией» Сидни и «Королевой фей» Спенсера, но породившая вместе с тем и описательные поэмы, носящие характер «уложенных в размер» светских хроник: «Полигимнию» и «Английские празднества»[363]363
Peal, George. Anglorum Feriae // The works of George Peele: collected and edited, with some account of his life and writings, by the rev. Alexander Dyce. Vol. III. London, 1839. R 171–188.
[Закрыть] Роберта Пила и целый ряд других текстов.
Турниры в День восшествия на престол породили и свою иконографию: рыцарь, одетый в доспех, стоящий в пейзаже, часто – опирающийся на копье, при этом, как правило, мы видим его щит с начертанной на нем импрессой. Таковы портреты-миниатюры Роберта Деверо, графа Эссекса (ил. 35), и Джорджа Клиффорда (ил. 36), графа Камберленда, работы Николаса Хилльярда; портрет сэра Джеймса Скюдамора кисти неизвестного художника и ряд других произведений. Отметим, что в 1580-е г. мы встречаемся с рядом инноваций в английской миниатюре: появляются работы, на которых портретируемый изображен в рост, и миниатюры с девизами[364]364
Strong Roy. The English Renassance Miniature. London, 1983. P. 95, 97.
[Закрыть] – в обоих случаях, несомненно, присутствует влияние «турнирной иконографии».
На миниатюре Хилльярда (1590) мы видим графа Камберленда, когда он стал Королевским чемпионом, приняв обязанности, переданные ему сэром Генри Ли, который в 1590 г. вышел в отставку, чтобы покинуть двор и осесть в своем поместье Дитчли. Граф стоит, осененный кроной раскидистого дерева, на заднем плане виднеется пейзаж Уайтхолла. К его шляпе прикреплена перчатка королевы – символ Королевского чемпиона. Поверх доспеха на графе – небесно-голубое одеяние цвета лазури, которая в геральдике символизирует верность и безупречность. Рукава одеяния, как и шляпа, расшиты изображениями армиллярной сферы и оливковой ветви, означающих готовность сделать все, чтобы сохранить мир в мироздании. Об этом же говорит и импресса на щите: земля, над которой изображено Солнце, а под ней – Луна, девиз же гласит: «Hastaquando» («Доколе копье»), т. е. он готов преломлять копье во имя королевы, покуда светила не остановят свой бег (ил. 36).
Заметим, что астрономический символизм был в принципе характерен для импресс, с которыми рыцари выезжали на турниры в честь Дня восшествия на престол. Фрэнсис Амелия Йейтс связывает это с влиянием «Книги о рыцарском ордене» Раймонда Луллия, вышедшей в Англии в первой половине 80-х г. XVI в. в переводе Уильяма Кэкстона.[365]365
См. репринт: Book of the Orde of Chyvalry, translated and printed by W.Caxton. Ed. ву A. T. B. Byles, Early English Text Society. London, 1926. Точный год публикации перевода Кэкстона неизвестен, датировки лежат между 1483 и 1485 гг. Трактат был написан Раймондом Луллием между 1279–1283 гг., т. е. уже после постижения им мистических аспектов христианства, открывшихся ему во время эпифании 1265 г.
[Закрыть] Луллий стремится вписать рыцарское служение в общий порядок бытия: как Бог управляет семью светилами, а те, в свою очередь, правят всем в дольнем мире, так Государь, подобно Богу, правит своими рыцарями. И елизаветинские рыцари (подобно рыцарям «Аркадии» Сидни или «Королевы фей» Спенсера) вращаются вокруг государыни, словно планеты.[366]366
Yates P. A. Elizabethan chivalry… P. 20–22.
[Закрыть] Потому неудивительно, что, как свидетельствует Уильям Кэмден, Генри Ли на одном из турниров выезжал с импрессой, изображающей созвездие Короны (Ариадны), девизом же ее было «Caelumque solumque beavit» («Несет счастье небу и земле»);[367]367
The English emblem tradition. Vol. 4. Remaines of a greater worke concerning Britaine / William Camden; Edited by Peter M. Daly. The mirrour of Maiestie; H. G.; Edited by Peter M. Daly. Amorum Emblemata; Otto van Veen; Edited by Peter M. Daly. Toronto; London, 1998.
[Закрыть] импресса еще одного рыцаря изображала Солнце, освещающее своими лучами звезду, наполовину закрытую облаком, а девиз в данном случае гласил: «Tantum, qantum» («Постольку, поскольку»);[368]368
Ibid. P. 43.
[Закрыть] на импрессе другого были представлены созвездия Льва и Девы и надпись: «Hisegoproisidiis» («Ими я поддержан»);[369]369
Ibid. P. 26.
[Закрыть] и т. д. Это же дает ключ и к прочтению символики, украшавшей доспех Генри Ли, специально заказанный им к турниру 1590 г., на котором он сложил с себя обязанности Королевского чемпиона: на нагруднике с обеих сторон было выгравировано Солнце, к которому стремится Феникс.
Эскиз доспеха Генри Ли, в котором он выступал на турнире 1590 г.
То, что перед нами определенный иконографический тип портрета с четким кругом ассоциаций, подтверждается портретом Генри, принца Уэльского, созданным уже в эпоху короля Иакова I Робертом Пиком. В нем ясно дается отсылка к «турнирным» портретам елизаветинской эпохи и ее мифологии: мы видим принца на фоне лесного пейзажа с рыцарским замком на заднем плане; Генри вынимает из ножен меч, ногой опираясь на щит со значком принца Уэльского – тремя белыми перьями, скрепленными лентой с начертанным на ней девизом: «IchDien» («Я служу»). Движение принца, достающего меч, связывают с легендой об Экскалибуре, мече короля Артура, извлечь который из ножен (в других версиях – из камня) мог лишь тот, кому свыше назначено править Англией. Что касается немецкого девиза, то его происхождение соотносят с победой Черного Принца в битве при Креси (1346) над французской армией, на стороне которой сражался и король Иоанн I Люксембургский. Черный Принц глубоко уважал Иоанна как отважнейшего рыцаря и, когда нашел его тело на поле боя, снял с мертвого короля шлем, увенчанный белыми перьями, сделав его и девиз покойного короля геральдическим значком английских наследников престола. Этот жест был призван подчеркнуть, что победу английской армии при Креси принесли валлийские лучники, а немецкое «Ich Dien» («Я служу») созвучно валлийскому «Eich Dyn» («Твои люди»). Автор портрета, Роберт Пик, осознанно обыгрывает все составляющие «турнирного» портрета: статуарную готовность к бою, импрессу, пейзаж.
Роберт Пик. Принц Генри Стюарт. Ок. 1610 г. Турин, Палаццо Реаль
Особый интерес в «турнирной» иконографии представляет «Портрет капитана Томаса Ли» (1594), созданный по заказу сэра Генри Маркусом Гирартсом Младшим.[370]370
Маркус Гирартс Младший (1561–1636) был выходцем из семьи фламандских художников, живших в Брюгге. В 1568 г., когда ему было семь лет, семья Гирартсов переехала в Англию, где он учился живописи: сперва – у отца, а потом – у художника и поэта Лукаса де Хира (1534–1584) – эмигранта из Нидерландов, какое-то время жившего в Лондоне. О начале карьеры Гирартса Младшего мы знаем весьма мало: войти в круг придворных живописцев ему помог брак с сестрой художника Джона де Крица (1552–1642), уже со второй половины 80-х работавшего для таких заказчиков, как Фрэнсис Уолсингам (до нас дошел его портрет кисти Крица, датированный 1585 г.), который был «правой рукой» всесильного Уильяма Сесила. Гирартсу Младшему принадлежит ряд портретов королевы Елизаветы, лорда-казначея Уильяма Сесила, сэра Фрэнсиса Дрейка и других первых лиц королевства. После смерти Елизаветы I Гирартсу удалось сохранить свои позиции, и почти два десятилетия он был любимым придворным художником Иакова I и королевы Анны, пользуясь репутацией лучшего портретиста Англии (см.: Millar, Oliver. Marcus Gheeraerts the Younger: a Sequel Through inscriptions // The Burlington magazine. Vol. 105. № 729 [December 1963]. P. 558.), покуда его не оттеснило следующее поколение живописцев-эмигрантов, появившихся при якобитском дворе, – заметим, что среди них были и Рубенс, и Ван Дейк.
[Закрыть] В 1590-е гг. Гирартс выполнил целую серию работ для галереи поместья Дитчли, в том числе и потрет кузена сэра Генри.[371]371
Знакомство с сэром Генри Ли сыграло важную роль в судьбе художника. О степени доверительности их отношений свидетельствует тот факт, что сэр Генри и его возлюбленная, леди Анна Вавасур, были крестниками пятого сына Гирартса, Генри – крестины состоялись 23 декабря 1604 г. (см.: Edmond, Mary. Limners and Picturmakers // Walpole Society. XLVII [1980]. P. 138).
[Закрыть] При этом он прилагает «открытия», сделанные миниатюристами, прежде всего Хилльярдом, к большому парадному полотну. Портрет Томаса Ли – первый в английской живописи большой портрет маслом, на котором модель представлена не в интерьере, а на открытом воздухе. Миниатюра рассматривается вблизи, и изображение не нуждается в рельефности, создаваемой тенями, поэтому работавшие с ней художники предпочитали использовать ровный рассеянный свет и охотно помещали модель под сень дерева, в саду и т. п. Это оправдывало себя еще и потому, что миниатюра писалась довольно быстро, следовательно, автор не слишком зависел от капризов погоды.
В «Портрете капитана Томаса Ли» (ил. 37) и так называемой «Персидской леди» (обе вещи делались для галереи сэра Ли в Дитчли) Гирартс в полной мере использует опыт миниатюристов. Мы видим Томаса Ли, стоящего под деревом, на заднем плане – холмистый пейзаж. На капитане – открытая голубая сорочка и черный жакет, расшитый золотой нитью; ноги обнажены, за спину закинут легкий круглый щит, в правой руке – копье, левая придерживает шлем, а за пояс заткнут пистолет. Слева, среди древесной листвы, начертан девиз: «Facere et pati Fortia» («Делать и стойко претерпевать»); справа – надпись: «Aetatissuae 43/ An°D° 1594» («В возрасте 43/ Год 1594).
Портрет этот вызывал у исследователей множество вопросов. С одной стороны, было установлено, что костюм, в который одет Томас Ли, восходит к изображению «иберийского воина» в книге Буассара «Различные обычаи народов, населяющих землю».[372]372
Boissard, Jean Jacques. Habitus variarum orbis gentium. Antwerpen, 1581.
[Закрыть] На этом основании высказывалось осторожное предположение, что капитан Ли принимал участие в некой маске, по случаю чего и был создан портрет.[373]373
Strong, Roy. Elizabethan Painting: An Approach Through Inscriptions – III Marcus Gheeraerts the Younger // The Burlington Magazine. Vol. 105, No. 721 (Apr, 1963). P. 153.
[Закрыть] С другой стороны, во второй книге «Аркадии» (в 21-й главе) Сидни описывается турнир, устраиваемый ежегодно иберийской королевой в честь дня ее бракосочетания, и в этом описании явственно прослеживаются аллюзии на турнир, устроенный в честь Дня коронации в 1584 году.[374]374
Yates FA. Elizabethan chivalry… P. 4–9.
[Закрыть] Тем самым «иберийское рыцарство» оказывается мифологемой, активно используемой Сидни и тесно связанной с королевскими турнирами.
«Аркадия» была опубликована в 1590 г. и к моменту создания «Портрета капитана Томаса Ли» была у всех «на слуху», хотя придворному кругу как таковому стала известна намного раньше.[375]375
В бумагах сэра Генри Ли найдены переписанные стихи Сидни из так называемой «старой», более ранней версии «Аркадии», вложенные в переплет, на котором написано: «Сэр Генри Ли, будучи Чемпионом королевы, вручил лорду Камберленду» (см.: Chambers Е. К. Op. cit. Р. 268. См. также: Yaets F. A. Elizabethan chivalry: the romance of the Accession day tilts // Journal of the Warburg and Courtlaud Institute. Vol. XX, 1957. Numbers 1–2. P. 18.). Очевидно, сэр Генри намеревался (хотя и не сделал) торжественно передать их на турнире 1590 г. новому Чемпиону, видя в этих стихах квинтэссенцию, выражающую сам дух королевских ристалищ.
[Закрыть] Капитан Ли позировал Маркусу Гирартсу в 1594 году, приехав из Ирландии, где он владел землями, в Англию улаживать при дворе свои достаточно расстроенные дела. Поводом же визита ко двору была своеобразная «докладная записка» – сочиненный им трактат «Краткое изложение, касательно Правления в Ирландии, раскрывающее многие упущения…».[376]376
Lee Thomas. A Brief Declaration of the Government in Irland, Opening many Corruptions in the Same // An Historical and Critical Review of the Civil Wars in Ireland, from the reign of Queen Elizabeth, to the settlement under King William. Ed. by John Curry. Dublin, 1810. P. 587–609.
[Закрыть]
Ирландия была внутренней колонией Англии, весьма неспокойной и своеобразной. Она сохранила клановую систему; местные вожди враждовали и между собой, и с английским правительством, регулярно совершая набеги на земли то английских колонистов, то соседних родов. «Правили» Ирландией английский наместник и приближенные к нему родовитые колонисты, местная ирландская знать, а еще – королева и ее советники из Лондона. И у каждого были свои интересы: все они заключали те или иные политические союзы, которые постоянно конфигурировались заново, мутировали и распадались. Если искать параллель для российского читателя, способную объяснить специфику англо-ирландских отношений в конце XVI в., пусть он представит современное положение России на Кавказе, и все станет понятно.
В Ирландии Томас Ли оказался, когда ему было чуть за двадцать: он состоял при графе Эссексе и как колонист получил земли неподалеку от Ольстера. Земли эти находились на самой границе подконтрольных англичанам территорий, и чтобы выжить, их хозяин вынужден был вести дела и с англичанами, и с мятежными ирландцами, лавировать между ними, угрожать и уступать… Ли женится на католичке из местных, а несколько лет спустя после заключения брака ему приходится принимать участие в военной экспедиции против братьев жены, поднявших мятеж против англичан… Или он ведет тайные переговоры с человеком из ближнего окружения одного мятежного вождя, подстрекая партнера убить повстанца и тем заслужить прощение, а его жена, которая участвовала в этих переговорах в качестве переводчика (Томас Ли не знал местных диалектов), сообщала предполагаемой жертве о планах, вынашиваемых супругом… В результате соратник повстанца, подстрекаемый Томасом Ли к измене, был убит, а сам Ли прогнал свою жену, которая несколько лет провела в поместье отца, покуда супруги не воссоединились вновь… Словом, жизнь на пограничной территории была бурной и весьма далекой от канонических понятий о добре и зле…
В начале 1590-х Томас Ли сближается с недолюбливающими англичан вождями ирландцев О'Нилом и Багеналом, чем навлекает на себя недовольство английских властей в Дублине. Ему грозит обвинение в измене, и он отправляется искать заступничества в Лондоне, сочинив своеобразную докладную «записку» для королевы – «Краткое изложение, касательно Правления в Ирландии…». В ней Ли пытается изобразить себя современным Муцием Сцеволой, проникающим в лагерь врага и мужественно претерпевающим там все, что выпадет на его долю, однако вопреки этим испытаниям сохраняющим верность отечеству.
Именно этот образ капитана Томаса Ли и стремился запечатлеть Гирартс на портрете, заказанном сэром Генри. Девиз «Facere et pati Fortia» («Делать и стойко претерпевать») восходит к рассказу о подвиге Муция Сцеволы у Тита Ливия.[377]377
Ливии Тит. История Рима от основания города… Кн. II, гл. 12. См.: Strong, Roy. Elizabethan Painting: An Approach Through Inscriptions… P. 153.
[Закрыть] Небесно-голубое одеяние капитана Ли связано с геральдической символикой лазурного цвета, олицетворявшего безупречность и верность. С другой стороны, обнаженность нижней части тела Томаса Ли на портрете – аллюзия на его слитность с природой, «естественность», нетронутость «цивилизацией», что в сознании того времени ассоциировалось с подверженностью страстям – в этом отношении достаточно сравнить данный портрет с рисунками английских путешественников, изображающих американских индейцев.
Генри Ли довольно ясно отдавал себе отчет о том, каков характер и образ жизни капитана. Портрет этот многое поясняет в политике Англии той поры. Он «выговаривает» болезненный разрыв между сложившейся при дворе мифологией рыцарства и реальностью эпохи, весьма от этой мифологии далекой. Генри Ли как бы стремится «вписать» кузена Томаса в круг благородных идеалов, созданных турнирами, придворными действами и т. д., но при этом сознает, что капитан Ли – человек другого мира, мира пограничья со своими жесткими законами, нормами поведения и способами выживания.
Маркус Гирартс Младший. Портрет Генри Ли. Между 1595 и 1600 гг. Коллекция поместья Дитчли
Портрет капитана Ли «переливается» и «мерцает» смыслами, и происходит это за счет того, что он создан на пересечении жанров, отсылая и к «официальным» способам репрезентации, каким предстает парадный портрет, и к «частным», «приватным», ассоциируемым с миниатюрой. Это становится возможным благодаря острому чувству жанра, присущему как художнику – Маркусу Гирартсу, – так и его заказчику – Генри Ли.
И на подобном же сдвиге «смысловых границ» жанра построен портрет самого сэра Генри Ли, написанный для него Маркусом Гирартсом между 1595 и 1600 г. Портрет этот необычен в силу ряда особенностей. На нем мы видим сэра Генри, в ту пору уже оставившего двор и живущего в своем поместье Дитчли. На сэре Генри – серебристый дублет, поверх накинут черный плащ с бордовой подкладкой и золотой отделкой; левая рука покоится на поясе, правая лежит на голове стоящего рядом крупного чеширского мастифа. Слева за плечом сэра Генри начертан девиз: «More faithfull than fauoured» («Больше предан, чем вознагражден»), а с другой стороны дан стихотворный текст:
Reason in Man cannot effect such love,
As nature doth in them that reason wante;
Ulisses true and kinde his dog did prove,
When Faith in better Frendes was very scante.
My travailesfor my frendes have been as true,
Tho not so far as fortune did him beare;
No frendes my love and faith devided knew,
Tho neither this nor that once equalVd were.
Only my Dog whereof I made no store,
I find more love then them I trusted more.
[Рассудок не может пробудить в человеке той любви, / Какую сотворила природа в неразумных тварях, / Улиссу его пес выказал преданность и ласку, / Когда нельзя было положиться на лучших друзей. // Я столь же верно претерпевал во имя друзей [как он], / Хотя на мою долю и не выпало столько, сколько [Улиссу]; / Друзьям не доводилось видеть, чтобы я разделял любовь и преданность,/ Хотя их любовь или преданность не всегда были равны [проявленным мной]. // Но в моем псе, не прилагая к тому никаких усилий, / Я нахожу больше любви, чем в тех, кому я доверял куда больше].
Маркус Гирартс Младший. Портрет сэра ГенриЛи с Орденом Подвязки на груди. 1601
К этому полотну существует «парный портрет» сэра Генри, выполненный Гирартсом в 1601 г. На модели – тот же или схожий дублет, лицо прописано совершенно идентично, однако вместо золотого шнурка – на шее цепь Ордена Подвязки; несколько отличны плащ и берет, отсутствуют собака и стихотворный текст, зато девиз дан в том виде, в каком он обычно использовался Генри Ли: «Fide et Constantia» («Верностью и постоянством»). Характерно, что когда король Иаков I, унаследовавший английский трон после Елизаветы, въезжал в Лондон, сэр Генри с отрядом своих людей приветствовал нового монарха, и на их значках и перевязях и были начертаны именно эти слова.
Таким образом, можно говорить о двух парных портретах: одном – официальном, другом – носящем некий акцентированный характер, обыгрывающий специфику «верности», ибо два девиза («Верностью и постоянством» и «Больше предан, чем вознагражден») явно соотнесены друг с другом. Заметим: по структуре своей «акцентированный» портрет приближается к эмблеме: на нем есть и motto – девиз, и symbolon – изображение, и subscriptio – пояснительное стихотворение. Эмблема отличалась от простой аллегории тем, что допускала целый ряд толкований. Как писал художник Карел ван Мандер, для понимания эмблематических образов «надобны смекалка, воображение и тонкое чутье, но не робкая нерешительность <…> всякий человек наделен правом разрешать сии сюжеты своим собственным умом и интеллектом».[378]378
Цит. по: Соколов M. H. Мистерия соседства. М., 1999. С. 146–147 (со ссылкой на изд.: Northern Renaissance Art. 1400–1600. Sources and Documents. Englewood Cliffs, 1966. P. 71).
[Закрыть] То есть портрет с собакой взывает к истолкованию, но одновременно от однозначного толкования бежит. Очевидно, что такой портрет должен быть порожден весьма своеобразной ситуацией.
Существует легенда, что портрет Генри Ли с собакой написан в память о псе, спасшем ему жизнь. Эту легенду упоминает даже такой знающий исследователь биографии сэра Генри, как Э.К Чамберс.[379]379
Chambers E. K. Op. cit. P. 83–84.
[Закрыть] Но единственное письменное свидетельство об этом инциденте, как и имя пса из легенды – Бевис, – существует… в романе Вальтера Скотта «Вудсток, или Кавалер», от исторической действительности весьма далекого (достаточно сказать, что романист «продлил» годы жизни Генри Ли до времен английской революции, тогда как в реальности он умер в 1611 г.). Так что легенда эта – не более чем порождение эпохи романтизма, разучившейся воспринимать символику старинных полотен.
Присутствие рядом с портретируемыми животных на английских полотнах елизаветинской эпохи – действительно редкость. Однако мы можем назвать тому несколько примеров: это портрет леди Фрэнсис Редклиф, графини Сассекс, неизвестного художника (ок. 1570–1575 гг.); портрет Елизаветы Бриджес работы Иеронима Кустодиса (1589) и портрет Елизаветы Вернон, графини Саутгемптон, неизвестного художника (ок.1600 г.) – все они изображены с собачкой, символизирующей супружескую верность.
Кроме того, укажем на более ранний «Портрет неизвестной леди с белкой» (1528), написанный Гансом Гольбейном во время его визита в Англию, и портрет королевы Елизаветы с горностаем работы Уильяма Сигара (1575).
Обратим внимание, что все названные портреты – женские. Исключение составляют портрет Роберта Дадли, графа Лестера, с собакой, созданный Севеном ван дер Меленом между 1565 и 1570 гг., и портрет Генри Ризли, графа Саутгемптона (1603), написанный Джоном де Крицем, где граф изображен во время заключения в Тауэре: на этом портрете присутствует кот, сидящий на окне.
Видимо, пес – прежде всего олицетворение верности, – качества, которое выражено в основном девизе сэра Генри: «Fide et Constantia» («Верностью и постоянством»). Сама иконография «дворянина с собакой, выступающей как олицетворение преданности и верности» – довольно типична для континентального портрета рубежа веков – и немецкого, и испанского. Отметим, что портрет Роберта Дадли с псом никаких легенд вокруг себя не создал. То, что делает портрет Генри Ли с собакой необычным, – это стихотворный текст.
