Текст книги "Жрец смерти "

Автор книги: Антон Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Ладно, помирать – так с музыкой. На каторгу, Соловьева, пойдем вместе!

Это у нее был такой юмор.

Именно Тоня помогла мне узнать, где хранятся ключи от архива. Оказалось, они лежат в ящике письменного стола секретарши директора. А Виолетта Андреевна была настоящей грымзой и, кажется, тайно вздыхала по нашему директору.

Один раз мне удалось подстеречь момент, когда Виолетта Андреевна зашла к нему в кабинет, и я быстро прошмыгнула из коридора в секретарскую, приблизилась к столу. И даже потянула заветный ящик. Но тот, конечно же, был заперт.

В этот момент зазвонил телефон, и секретарша вернулась к себе.

Заметив меня, она нахмурилась:

– А ты что здесь делаешь, Соловьева? Что тебе надо?

И Виолетта Андреевна подозрительно уставилась на свою сумочку, висевшую на спинке стула. Я быстренько соврала, мол, мне надо к директору, на что, конечно же, получила стандартный ответ: он сейчас занят.

Но пока мы беседовали, мое внимание привлек ключ, болтавшийся на запястье секретарши. Он был явно от ящика письменного стола! Мне стало ясно: значит, следует прибегнуть к хитрости.

Больше всего на свете Виолетта Андреевна отчегото боялась ящериц. Об этом мне доложила пронырливая Тоня, которая всегда была в курсе того, что говорят наши преподаватели и воспитатели. Однажды, оказывается, секретарша даже хлопнулась в обморок, увидев ящерицу на креслекачалке у себя на даче.

Наловить в большом, запущенном саду ящериц было плевым делом. Но заниматься этим пришлось вечером и ночью, так как днем нас с подругой могли засечь. Тайная охота в итоге привела к тому, что меня тяпнул уж – большой палец ужасно распух и долго болел. Но больше всего я боялась, что вотвот умру. Ведь вдруг это был не уж, а гадюка?

В результате ночных экспедиций мы с Тоней насобирали порядка пятнадцати ящериц – разнообразного размера и расцветки. Все это богатство мы хранили в холщовом мешке, который, в свою очередь, спрятали на чердаке.

Наконец настал момент осуществления операции. На следующий день во время урока Тоня и я с разницей в пару минут попросили разрешения сходить в туалет. Оказавшись вне класса, мы помчались на чердак, переложили ящериц в особую коробку, над которой я долго трудилась, и отправились к директорскому кабинету. Виолетта Андреевна, как обычно, сидела за столом в приемной, чтото строча с пулеметной скоростью на пишущей машинке. Я побежала в учительскую, благо что там никого не было, ведь шли занятия. О том, что произошло дальше, мне потом в подробностях рассказала Тоня.

Через минуту в секретарской раздался телефонный звонок. Перестав стучать по клавиатуре, Виолетта Андреевна сняла трубку и надменно произнесла:

– Я вас слушаю! Кто говорит?

Говорила, конечно, я, изменив голос и копируя директорские интонации. В тот момент директора в здании детского дома не было, он уехал кудато на совещание, и я от его имени сообщила Виолетте Андреевне, что она должна немедленно спуститься к центральному входу и принести документы.

– Что? Какие документы? Вы вернулись?

Но я уже повесила трубку.

Спустя мгновение Виолетта Андреевна пулей вылетела из кабинета и понеслась вниз, к центральному входу с гипсовыми львами, где ее якобы ожидал директор. То, что секретарша была без ума от него, было нам только на руку – она так торопилась, что дверь в кабинет закрыть не успела или попросту забыла. Времени, чтобы вскрыть ящик, где лежал заветный ключ от архива, все равно не хватило бы, но зато его было достаточно, дабы водрузить на стол рядом с пишущей машинкой картонный ящик, перевязанный лентой и с надписью: «Моей самой дорогой секретарше!»

Виолетта Андреевна вернулась через несколько минут, раздраженная, раскрасневшаяся и с дрожащими губами. Тоня и я, притаившись за углом, видели, как она вошла в приемную. Мы на цыпочках прокрались к двери и слышали, как старая дева в восхищении восклицает:

– Мне! Подарок! От него! Теперь понятно, зачем он выманил меня из кабинета. Ах, как я счастлива, как у меня бьется сердце…

Что произошло дальше, мы не видели, так как дверь была закрыта, но могли предположить: Виолетта Андреевна потянула на себя бант, которым была перетянута коробка, та вдруг распалась на части, и на несчастную секретаршу вдруг обрушился поток ящериц – больших и маленьких, зеленых и серых, хвостатых и без хвоста!

То, что наш план увенчался успехом, мы поняли по протяженному, дикому, нечеловеческому крику. А затем Виолетта Андреевна опрометью выскочила из кабинета. Но, не успев пробежать и пары метров, бедняга грузно осела на пол.

Мы быстро подскочили к Виолетте Андреевне – секретарша была в глубоком обмороке. Я осторожно сняла у нее с запястья ключ и передала его Тоне. Ты шмыгнула в секретарскую и вернулась через минуту, быстро показав мне оттиск ключа от архива на парафиновой пластине. Просто изымать ключ было опасно, его бы непременно хватились. А по оттиску можно было изготовить дубликат. Одновременно Тоня сделала оттиск и с ключа от приемной, ведь та на ночь всегда запиралась.

Я еле успела вернуть ключик от письменного стола на запястье секретарши, как появился ктото из встревоженных преподавателей. Делая вид, что растираю Виолетте Андреевне руки, я сказала:

– Ей стало плохо! А мы увидели и решили помочь!

Ретироваться после того, как коридор заполнился любопытными, было проще простого. Теперь в нашем распоряжении имелись оттиски заветных ключей.

Конечно, потом было долгое и нудное дознание – кто подшутил над Виолеттой Андреевной и напустил ей в кабинет ящериц. Нас с Тоней тоже допрашивали, ведь нас видели на месте преступления, однако мы обе были на хорошем счету и никто не заподозрил нас в причастности к этой проделке. Подозрение пало на уволившегося не так давно завхоза, у которого были свои счеты с Виолеттой Андреевной, уличившей его в том, что тот подворовывает.

Чтобы изготовить дубликаты ключей, потребовалось два дня. А потом мы еще пару недель выжидали, когда подвернется подходящая возможность, чтобы наведаться в архив. Наконец суматоха, вызванная историей с ящерицами, улеглась и мы совершили вылазку.

Ночь была безлунная, на улице бушевала непогода, почти ураган. Все спали. Все – кроме нас. Прихватив фонарик, позаимствованный из кабинета физики, Тоня сопровождала меня, хотя я пыталась убедить подругу, что справлюсь одна.

В кромешной темноте знакомые коридоры выглядели иначе, как будто мы внезапно оказались в ином измерении. Половицы под ногами предательски скрипели, и более всего я опасалась, как бы не наткнуться на привидение, которое, согласно легенде, до сих пор обитало в бывшем княжеском дворце. Но, думаю, в ту ночь не призрак напугал бы нас, а мы его. Я же боялась не столько за себя, сколько за Тоню. А также отчасти того, что могло обнаружиться в архиве. Я ведь все еще надеялась, что мои родители живы. А что, если они мертвы? Или вдруг выяснится, что оба сидят в тюрьме? Или, или, или…

Ключ вошел в замочную скважину и бесшумно повернулся. Мы тихонько вошли в кабинет Виолетты Андреевны. Затем, прикрыв за собой дверь, направились к входу в архив. Тонкий луч фонаря плясал по стене.

– Мне страшно! – шепнула мне на ухо Тоня.

Я сама только разве что не дрожала от страха, но не признаваться же в этом перед подругой!

Подбодрив ее, я вставила ключ в замочную скважину железной двери. Попробовала повернуть, но не смогла. У меня от обиды даже слезы из глаз брызнули – как же так, трудились, разрабатывали план, ловили ящериц, тайком бегали в мастерскую, чтобы заказать ключи, – и все напрасно? Неужели наши старания коту под хвост?

Оказалось, что ключ в замке, дабы открыть его, надо поворачивать не против часовой стрелки, как в обычных, современных замках, а наоборот, по часовой. Замок здесь был старинный, хитроумный, чуть ли не с дореволюционных времен. Раньше в этой комнате хранились оружие и драгоценности княжеского семейства.

Наконец замок трижды клацнул и дверь приоткрылась. В лицо нам ударил затхлый запах старой бумаги, пыли и еще чегото – то ли отчаяния, то ли ужаса. Тоня замешкалась, и я поняла, что ей не очень хочется идти первой в темное помещение. Поэтому первой вошла я и нащупала на стене выключатель. На улице бушевала буря, окон в архиве не было, со стороны коридора нас тоже никто увидеть не мог. Поэтому я смело повернула выключатель, и яркий свет залил комнату.

Архив был вовсе не таким большим, как я его себе представляла. В моем воображении он рисовался бесконечным коридором, заставленным полками с папками. Полки с папками здесь действительно имелись, однако не так уж и много.

Мы с Тоней принялись за дело. Папки оказались рассортированы по алфавиту, что значительно упростило задачу. Обнаружилось сразу несколько личных дел воспитанниц с фамилией Соловьева, но моего среди них мы не нашли.

Я внимательно осмотрела нужную полку, достала соседние папки, лежавшие в ячейках с другими буквами, но все было бесполезно.

– А ты точно Соловьева? – спросила меня Тоня.

Я только пожала плечами. Всю свою жизнь я звалась именно так и была уверена, что это моя настоящая фамилия.

– Посмотри! – воскликнула моя подруга, указывая на последнюю полку, у самой стены. – Вот здесь алфавит заканчивается. Видишь – ячейки Э, Ю и Я? Но почему тут еще какието папки лежат?

Действительно, там имелось несколько папок, которые лежали просто так, никак не рассортированные и ничем не обозначенные. Я схватила верхнюю из них, раскрыла – и увидела свою собственную фотографию.

Точнее, даже две фотографии – на одной из них я была изображена в возрасте, наверное, лет двух, когда и попала в детский дом. А на другой – уже старше, лет восьми, то есть когда меня перевели сюда, в Подмосковье.

Словно зачарованная, я листала свое личное дело, которое было на удивление тонким. Там имелся перечень всех тех детских домов, где я уже успела побывать. Но это я и так наизусть знала. Меня интересовало иное – кто мои родители и где они?

Сведения о них нашлись тоже. Всего пара строчек. Имя, отчество, фамилия. Моего отца, оказывается, звали Николай Петрович Соловьев. Мою маму – Ольга Ильинична. Были указаны год рождения и мамы и отца. И все, больше никаких сведений. Ни о нем, ни о ней. Ни адреса, где я жила с родителями до того, как оказалась в детском доме. Ни хотя бы малейшей зацепки.

Я перевернула последнюю страницу и увидела пришпиленную к листу канцелярской скрепкой пожелтевшую фотографию небольшого формата, на которой была изображена удивительно красивая женщина, с которой меня объединяло одно: несомненное семейное сходство.

– Твоя матушка! – присвистнула Тоня. – А какая красивая… Она у тебя что, актриса театра и кино, что ли?

Мне польстило то, что у меня оказалась такая красивая мама. Ведь чья еще фотография могла находиться в моем личном деле? Но фотографии отца я в папке не обнаружила. И отчегото от этого заскребли на душе кошки.

Почему эта красивая женщина бросила меня? Не хотелось думать, что она поступила так по собственной воле… Странно, но о моем детстве у меня не было ни единого воспоминания – за исключением странного и страшного сна, который время от времени заставлял просыпаться с криком на устах.

Неужели это все, что осталось у меня от прошлой жизни? И неужели… Об этом тоже думать не хотелось… Неужели той жертвой, что лежала на кровати, с которой капала кровь, той несчастной без головы была именно моя мама?

От этой мысли я вздрогнула, а потом отшпилила фотографию и решительно положила в карман.

– Ты что делаешь? Ее же могут хватиться! – воскликнула Тоня.

– Ну и что с того? – ответила я хладнокровно. – Ты что, считаешь, что директор постоянно просматривает наши дела? Конечно, нет! И другие сотрудники детдома наверняка тоже их не листают. А если кто и вспомнит вдруг, что раньше тут была фотография, то подумают, что она просто затерялась. Вот и все. Ведь никто и представить не может, что мы с тобой пробрались в архив!

В конце концов мне удалось убедить Тоню. Сначала я вообще хотела прихватить все свое личное дело, однако поняла, что вот этого делать не стоит. Пропажа документов вызвала бы переполох, и кто знает, чем бы все закончилось. А исчезновение фотографии, к тому же пришпиленной к последней странице, точно останется незамеченным.

Я старательно переписала данные о своих родителях, обнаруженные в личном деле.

Настала пора ретироваться. Мы осторожно вышли из архива, заперли сначала обитую железом дверь, затем дверь, что вела в кабинет Виолетты Андреевны, и отправились в спальню.

Но заснуть я в ту ночь, конечно же, не могла, потому что меня переполняло странное, тягостное возбуждение. Я то и дело поднимала фотографию, прижатую к груди, и смотрела на нее в темноте, хотя ничего видното и не было. Но красивые черты женщины – моей мамы! – настолько прочно врезались мне в память, что мне казалось, будто я в самом деле вижу ее лик на картонном листочке.

Рано утром, еще до того, как раздался сигнал к подъему, я спрятала фотографию в укромном месте, в одном из своих тайников. А потом начался новый день, а вместе с ним и обыденная жизнь в детском доме.

Никто так и не заподозрил, что мы с Тоней побывали в архиве, и этот общий секрет еще больше сплотил нас.

Прошло еще некоторое время, и стало известно, что наш директор, хитроватый с виду седой мужчина с украинским говорком, уходит на пенсию. Всем было интересно, кого же назначат на его место. Отчегото в душе у меня теплилась совершенно нереальная, даже глупая мечта – что новой директрисой станет красивая женщина, на чью фотокарточку я любовалась чуть ли не каждый день. Что именно она войдет однажды в холл бывшего княжеского двора, я увижу ее, и у меня екнет сердце. А ее взгляд скользнет по мне сначала равнодушно, затем ее лицо переменится, женщина подойдет ко мне, и я замечу, что в ее глазах стоят слезы. А потом…

Нет, конечно же, ничего подобного не случилось. Однако в тот день, когда к нам должен был прибыть новый директор, я ужасно волновалась. Ходили слухи, что это будет не директор, а директриса, и это настраивало меня на романтический лад.

Наконец перед центральным входом остановилась кофейного цвета «Волга», дверца открылась – и из машины вышла совсем не моя мама. И вообще не женщина. Вышел мужчина – уже не очень молодой, но еще далеко не старый, какойто сутулый, с нервным злым лицом и тщательно прилизанными волосами на уродливом черепе. Причем цель его смешной прически была одна – равномерно распределить оставшийся волосяной покров по голове, чтобы скрыть весьма объемную плешь. Облачен этот субъект был в мешковатый костюм.

Несколько мгновений я была уверена, что он – один из сопровождающих лиц, что вотвот из автомобиля выйдет та самая красавица с печальным взглядом. Но ничего подобного, естественно, не произошло.

Плешивый субъект покрутил головой, осматривая гипсовых львов перед входом, а потом быстро поднялся по ступенькам. Обвел взглядом всех воспитанниц, собравшихся в холле, затем засунул скрюченный палец за ворот, поправил узел галстука и произнес визгливым, какимто козлиным голосом:

– Почему не приветствуете своего нового директора? Непорядок! Вижу, вы совершенно не знакомы с дисциплиной. Ничего, я это быстро поправлю!

Одна из наших девочек поднесла ему приготовленный хлеб с солью, но новый директор отшатнулся от каравая и, с ненавистью взглянув на державшую сей знак внимания воспитанницу, проблеял:

– Почему острижена не по уставу? Думаете, вам все дозволено? Как бы не так! И почему вы не на занятиях? Кто позволил прогуливать уроки?

Вперед выступила одна из наших учительниц, которая попыталась объяснить новому директору, что мы все рады его видеть, поэтому собрались, дабы выразить наш восторг по поводу его прибытия. Но тот, даже не выслушав пожилую женщину до конца, прервал ее на полуслове и заявил:

– Не несите бреда! Прямо я вас не знаю! Никто не бывает рад приезду нового начальника, все это не более чем дешевый фарс. Не люблю такого, не люблю! Немедленно возобновите занятия. И где мой кабинет?

И каждая из нас, вплоть до самой младшей девочки, поняла, что прежние благостные времена закончились. Потому что вместо нашего доброго директора нам прислали сущего тирана и самодура.

С первого же дня новый начальник, у которого и имечкото было такое, что язык сломаешь – Геннадий Януарьевич, – принялся муштровать и перевоспитывать нас, по его мнению, разленившихся во время эры его предшественника, о котором он всегда отзывался с легким оттенком пренебрежения.

Отчегото нового директора мы сразу окрестили Автогеном. Уж не знаю, отчего именно, видимо, потому, что уменьшительноласкательное имя от Геннадия было Гена, а там уже и до Автогена недалеко. Но я сама слышала, причем не раз и не два, как даже наши воспитатели называли его так – за глаза, конечно. И все же прознав, какую кличку ему дали, Автоген под страхом многодневного пребывания в карцере запретил употреблять это слово.

Это, однако, не мешало нам на переменах проноситься мимо его кабинета и утробно гудеть:

– Автоген Автогеныч! Автоген Автогеныч! Поддай огоньку!

Вначале директор выносился из двери, пытаясь поймать того, кто кричал обидное прозвище, но, конечно же, поздно. Кстати, воспитатели нас в наших шалостях поощряли, вернее, никогда не мешали нам предаваться детским глупостям и дразнить всемогущего директора.

Однако Автоген быстро положил этому конец, схватив после одной из таких выходок первую попавшуюся девочку, причем самую безобидную. Он долго крутил ей ухо, а потом самолично отволок в карцер, где несчастная провела неделю.

Затем Автоген построил всех в холле, а сам же вещал с лестницы, таким образом возвышаясь над нами, как император в Древнем Риме при параде в Колизее во время дефиле взятых в плен варваров.

– Я не потерплю дискредитации власти в моем лице! – блеял Автоген. В другое время мы бы обменивались понимающими улыбками, но в тот раз было не до улыбок. – Вы здесь совсем распустились и устроили мне настоящую Фронду. Понимаю, ведь для вас я чужак!

Директор кашлянул, быстро поправил свои жидкие волосики и продолжил:

– Но я не позволю издеваться над собой, а тем самым над властью! То, что преподавательский состав на стороне учеников, меня, собственно, не особенно удивляет.

Мужчина снова кашлянул и перешел к главному:

– Отныне наказанию будут подвергаться не только те, кто является зачинщиком или исполнителем какойлибо гадости, направленной против меня лично. А любая из вас! Если вы не хотите выдавать истинного виновника, ничего, в карцер отправится ктото другой! И посмотрим, надолго ли вас хватит! Думаю, никому не захочется отдуваться за чужие провинности. И учтите – те, кто будет сотрудничать со мной, получат особые льготы. И им никогда не придется сидеть в карцере. А вот остальным…

Тут его взгляд остановился на мне. Надо сказать, Автоген в особенности невзлюбил меня, сразу поняв, что для многих я являюсь, так сказать, авторитетом, а значит, таким образом, по мнению директора, подрываю его собственные позиции.

– А вот остальным придется несладко! Ибо все вы растете без родителей, воспитываетесь за счет государства. И забывать это не следует! Все же здесь, в детском доме, вы оказались не без причины. И я не допущу, чтобы вы стали малолетними преступницами! Хотя некоторые из вас уже таковыми являются.

И его взгляд снова задержался на мне.

Я не восприняла слова директора всерьез, потому что была уверена – все воспитанницы нашего детского дома дружные и сплоченные и никакие глупые воззвания и драконовские меры ничего не изменят.

Как оказалось, я ошибалась. Потому что Автоген хоть и был мерзкой и подлой душонкой, проявил себя хитрым стратегом. Первой не выдержала Виолетта Андреевна. Старая дева хоть и была грымзой, однако все к ее причудам давно привыкли и никто ее, в сущности, не боялся.

У нее состоялся серьезный разговор с Автогеном, после чего секретарша подала заявление по собственному желанию. В действительности же директор принудил ее уйти, пригрозив, что в противном случае уволит по статье. Помню, что Виолетта Андреевна покинула детский дом вся в слезах. Вскоре стало известно, что у нее случился сердечный приступ и она умерла.

Но Автоген ничуть не считал себя ответственным за кончину женщины. Вместо Виолетты Андреевны в приемной появилась противная приземистая особа, вечно ходившая в растянутом оранжевом свитере, отчего ее сразу окрестили Морковкой. Морковка была предана Автогену так же, как Виолетта Андреевна была предана предыдущему директору. И обладала поразительным нюхом и острым слухом. Это привело к тому, что никто больше не смел сплетничать об Автогене, и в нашем детском доме наступили суровые времена.

Если по коридору шествовала Морковка, все тотчас жались к стене и опускали взгляд. Хуже всего было, когда она указывала пальцем на одну из нас и ласковым голосом, от чего становилось еще страшнее, говорила:

– Деточка, зайдика ко мне в кабинет, я хочу с тобой поговорить!

Морковка с ведома и по приказанию Автогена стала вербовать девочек, привлекая их на свою сторону и делая из них стукачек. Я не могла поверить, что ее тактика возымеет успех. Потому что знала – у каждой из нас имелись свои слабости, однако никто из нас не был плохим человеком.

Но Морковка с Автогеном обладали большими талантами в области вербовки агентов. Они обрабатывали свои жертвы до тех пор, пока те не ломались и не переходили на их сторону. Ибо свои слабые места, повторяю, были у всех, и ключик можно было подобрать к каждой из нас.

Очень тяжело было наблюдать за тем, как в кабинет к Морковке потянулись первые добровольцы. Сначала мои подруги пытались оправдать это тем, что против силы не попрешь и надо найти возможность общаться с новой властью в детском доме. А потом я узнала, что Морковка попросту подкупала девочек – одним вдруг начинали ставить более высокие оценки, другие получали возможность работать в столовой, что у нас всегда считалось престижным.

В течение трех месяцев наш детский дом разительно переменился. И я поняла: так, как раньше, здесь уже никогда не будет. На переменах никто больше не кричал, не веселился, не играл во дворе, все затравленно смотрели друг на друга, боясь, что о нарушении устава очередная шпионка донесет Морковке.

Однако осталась все же небольшая группка тех, кто не желал мириться с новой властью. И возглавляла эту группу, конечно, я – кто же еще. Но с каждым днем нас становилось все меньше и меньше. За то, что я откровенно издевалась над Автогеном и ставила под сомнение авторитет Морковки, я раз за разом оказывалась в карцере.

Там же побывали и некоторые из моих подруг. Причем, как и обещал Автоген, их отправляли туда просто так, без причины. И девчонки рано или поздно переходили на его сторону. Ведь никому не хотелось сидеть в карцере просто так!

Я же сидела за дело, поэтому и думать не хотела о том, чтобы подчиниться воле плешивого диктатора. И, странно, лежа на железной койке без матраса (таково было распоряжение Автогена), я думала о том, что было бы неплохо, если бы он, скажем, вдруг исчез. Сменил место работы. Рассчитался. Уехал. Или, например, умер.

Но умирать Автоген не собирался.

Както он вызвал меня к себе, чего раньше не делал, потому что сразу понял – разговорами на меня не повлиять. И вот – такая неожиданность.

Дело было уже вечером, после отбоя. Автоген восседал за своим письменным столом и вертел чтото в руках. Я с гордо поднятой головой вошла к нему в кабинет – и обомлела. Потому что он держал фотографию той самой красивой женщины, относительно которой я была уверена: это моя мама. Как директор ее нашел? Видимо, одна из так называемых подруг, став предательницей, выдала мой тайник.

– Ах, Соловьева… – проблеял мужчина и улыбнулся.

Улыбка у него была крайне неприятная, фальшивая, как у крокодила. И у меня создалось впечатление, что он в самом деле намерен меня проглотить.

– Откуда это у вас? – вырвалось у меня, но тут же смолкла, понимая, что допустила оплошность.

Автоген взглянул на меня и, швырнув фотографию на письменный стол, осведомился:

– Что именно ты имеешь в виду? Фотографию? А что, разве она твоя? Насколько я в курсе, раньше снимок прилагался к твоему личному делу. Так, по крайней мере, значится в документах. Но как портрет оказался у тебя?

Я молчала, понимая, что Автоген нащупал и мое слабое место.

– Так, так, решила играть в пленную партизанку… Ну, на Зою Космодемьянскую ты не оченьто похожа… – промурлыкал Автоген и снова взял в руку фотографию. Затем вытащил коробок спичек, чиркнул одной – и поднес ее к карточке.

Инстинктивно я кинулась к столу. Но Автоген ловко отскочил и заорал:

– На директора бросаешься? Власть не уважаешь? Да ты понимаешь, что тебе за это будет? Ты ведь осознаешь, что я могу отправить тебя в места не столь отдаленные?

– Отдайте фотографию, – буркнула я, понимая, что с мужчиной, пусть и тощим, мне никак не справиться.

Автоген задул спичку и проблеял:

– Ах, она тебе, оказывается, дорога… Но почему, Соловьева? И что ты вообще знаешь о своих родителях? В личном деле, которое ты, как я подозреваю, незаконным образом читала, информации никакой нет. Но при желании можно коечто выяснить.

Директор снова осклабился, и у меня зачесались руки.

– Тебе же наверняка интересно узнать свою родословную, Соловьева? Только она тебя ничуть не обрадует. Потому что твой папаша убил твою мамашу.

– Вы врете! – крикнула я, чувствуя, что в горле у меня встал комок. – Вы нагло врете!

Автоген дернулся и заявил:

– Ноно, Соловьева, полегче с выражениями, не забывай, кто ты и кто я! Но, может, я и вру. А может, и нет! Тебе ведь не терпится узнать, кто ты такая? И заполучить фотографию. Да, твоя мать была женщиной определенно симпатичной…

Он провел длинными пальцами по фотографии, что вызвало у меня бурю негодования.

– Так и быть, можешь забрать снимок. И я даже расскажу тебе коечто о твоих родителях, – продолжал притворноласковым тоном Автоген. – Но ты должна оказать мне коекакую услугу…

Я уже поняла, к чему директор клонит. Хочет сделать стукачку и из меня. Желает, чтобы самая вольнолюбивая личность в подвластном ему детском доме перешла на его сторону. Не бывать такому!

– Работать на вас не стану, – заявила я резко. – У вас и так достаточно осведомительниц!

Автоген усмехнулся и сказал:

– Ты же девушка умная, понимаешь, что теперь у меня достаточно источников информации и лишний уже ни к чему. Мне нужно другое, совершенно другое!

Директор вышел изза стола, подошел к двери и повернул ключ в замке. А затем уселся на софу, стоявшую у стены.

– Давай поговорим не как начальник с воспитанницей, не как педагог с бунтаркой, а как… как мужчина с женщиной, – сказал он и похлопал по софе рядом с собой. – Ну, не бойся, иди сюда, я тебя не укушу!

Не понимая, чего именно хочет от меня Автоген, я осторожно опустилась на софу.

– Ты ведь далеко не дура, Соловьева. Да, далеко не дура. Думаю, в действительности ты намного умнее, чем стараешься казаться. Но зачемто скрываешь свои истинные способности. Весь вопрос – зачем? Но ничего, мы это выясним!

Автоген резво подвинулся ко мне. Мне было противно находиться так близко от этого странного слащавого типа, но поделать я ничего не могла.

– Ты не только умная, но и красивая девушка! – продолжил тот, и носок его ботинка как бы невзначай коснулся моей ступни. – Ведь ты превращаешься в женщину, а это такой удивительный процесс! Да, определенно, рано или поздно ты станешь такой же красавицей, как и твоя матушка.

Красавицей себя я не считала, наоборот, была уверена, что черты лица у меня незапоминающиеся и какието… какието никакие. И чего ради Автоген вызвал меня к себе вечером? Чтобы сообщить, какая я обаятельная и привлекательная?

Директор подвинулся ко мне еще ближе, и его ладонь неожиданно легла мне на коленку.

– Давай с тобой договоримся так, Соловьева. Мы зароем топор войны и будем общаться цивилизованно, как заведено между взрослыми людьми.

Его рука тем временем лезла мне под юбку. Я попыталась вскочить, но Автоген удержал меня и вдруг полез ко мне с поцелуями. Не долго думая, я ударила мужчину коленкой в пах. Директор повалился на пол, утробно завывая. Я бросилась к двери, забыв, что та заперта.

Но Автоген настиг меня, швырнул на пол и… То, что произошло дальше, навсегда осталось у меня в памяти. Поэтому говорить об этом не хочется. Но все же скажу: мерзавец овладел мной, то есть, попросту говоря, изнасиловал у себя в кабинете.

А завершив свое грязное дело, поднялся, застегнул ширинку и заявил:

– Думаю, именно это тебе и требовалось, Соловьева. Теперь станешь вести себя как и надлежит. И будешь обслуживать меня раз в неделю. Ну, или чаще, уж как мне захочется.

Я беззвучно плакала, давясь слезами. Автоген же, довольный собой, посмотрел на меня и сказал:

– Чего ноешь? Хочешь сказать, что не понравилось? Не поверю! Все вы, девчонки, до этого охочи!

Затем он снова извлек из кармана фотографию и показал ее мне.

– А фотокарточка пусть пока побудет у меня. В качестве, так сказать, залога того, что ты будешь вести себя вменяемо. Ну, а теперь собирайся и проваливай, мне надо делами заняться!

Я медленно поднялась с ковра, поправила одежду, коекак привела себя в порядок. Директор наконец выпустил меня из кабинета, и я поплелась в туалет, а там бурно разрыдалась. И плакала довольно долго, не имея сил совладать с обуревавшими меня чувствами.

Но вдруг до меня дошло – Автоген сам загнал себя в ловушку. Мое тело было лучшим доказательством того, что он – преступник. Более того, насильник. И его жертва – несовершеннолетняя. Именно так я и избавлюсь от него. Причем не только я, но и весь наш детский дом!

Поэтому, вместо того чтобы вернуться в спальню, я покинула здание и направилась в город, в ближайшее отделение милиции. Мне стоило определенных усилий, чтобы убедить дежурного милиционера в том, что меня только что изнасиловали. Наконец на милицейском «уазике», в сопровождении трех защитников порядка, я отправилась обратно в детский дом. Было уже раннее утро, и все еще спали.

Именно таким – сонным, недовольным, напуганным – милиционеры и застали Автогена. И я, указав на него пальцем, повторила то, о чем уже рассказала в отделении милиции:

– Он меня изнасиловал! По нему тюрьма плачет!

Я заметила мечущийся взгляд Автогена, его дрожащие губы и налившиеся кровью уши. Он попытался возразить, но один из милиционеров, чемто похожий на нашего прежнего директора, сухо сказал:

– Геннадий Януарьевич, вам есть что сказать? Вы хотите сделать заявление?

– Это неслыханно… – проблеял Автоген. – Да, хочу! Только не в присутствии этой особы! Уведите ее!

Мне пришлось выйти в коридор, где уже толпились разбуженные визитом милиции воспитанницы и учителя. Судя по тому, что Автогена допрашивали, причем долго, его короткой эре пришел конец.