Текст книги "Девять с половиной идей"

Автор книги: Антон Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Что такое? – наконец спросила Оля, чувствуя, что у нее холодеют руки. Какой-то безжизненный холод вселялся в нее, но она еще не могла помыслить, насколько все серьезно.

Ей показалось, что на том конце провода уронили трубку, потом воцарилось молчание, и Оля безуспешно пыталась позвать Татьяну Федоровну. Та не отзывалась. Наконец кто-то взял трубку. Это был отец Толи.

– Ольга, это Николай Анатольевич, – сказал он. – К сожалению, должен вам сообщить, что Анатолий получил тяжелейшие ранения. Надежды на спасение практически нет, но ему сейчас делают операцию. Приезжайте как можно скорее. Вы нужны ему…

Похожие на мерные и тяжелые пощечины гудки завершили его короткий монолог. Оля сидела в кресле, прижимая к себе трубку. Сказанное с большим трудом доходило до ее сознания. Толя ранен, он умирает… Это кошмарный сон, наваждение, бред… Это все, что угодно, но только не правда, он не может умереть, не может… Умереть, так и не узнав, что будет отцом…

Но шок от известия прошел, осталась надежда на то, что все не так страшно, как сказал отец Толи. Ольга, чувствуя, что мысли захлестывают ее, бросилась на улицу.

В мрачном, серо-зеленом коридоре больницы, куда Оля приехала около двух ночи, заплатив бешеные деньги таксисту, было все абсолютно спокойно. Первый, кто бросился ей в глаза, был Николай Анатольевич, который сидел в порезанном кожаном кресле, глядя в одну точку. Его жены не было. И именно в тот момент что-то подсказало Ольге, что все им сказанное – правда. Но ей требовалось самой убедиться в этом, ей требовалось увидеть Толю.

– Он… Толя… умер? – спросила она, садясь рядом с Николаем Анатольевичем.

Отец Толи поднял голову, но продолжал смотреть в стену.

– Да, – глухо ответил он. – Десять минут назад. Его мать еще не знает об этом… – Он затрясся в беззвучных рыданиях.

Следующая ночь была самой ужасной в Олиной жизни. Только теперь, когда в городе пошел первый снег, Оля поняла, что Толя никогда больше не зайдет в эту квартиру, она больше никогда не обнимет его, не почувствует на губах его поцелуй… Все это в прошлом, в прошлом…

Слез не было, ее душили какие-то сдавленные, сухие и недолгие рыдания, Ольга не могла заставить себя плакать. Все, что накопилось в душе, не выходило наружу. Оля, готовая к тому, что у нее будет истерика, ошиблась. Было только мерзкое ощущение невосполнимой потери, ощущение, что прошлое невозвратимо и что самое лучшее осталось позади. Неужто произошло то, чего просто, как она считала, не могло произойти?.. Толя ушел от нее… И с этим ей придется жить.

Именно жить, а не существовать, хотя бы ради того, кто еще не родился. Сейчас, как никогда, надо быть собранной и невозмутимой, слезы будут потом, а сейчас главное – ребенок. Их с Толей ребенок.

Родители Толи, узнав, что Оля беременна, воспрянули духом. Для них он значил очень многое – ребенок их Толи… Они уже строили планы, как будут воспитывать внука или внучку. Оля видела, что они, постаревшие и поседевшие в одну ночь, снова возвращаются к жизни. И она поняла, что должна жить ради ребенка…

Депрессия длилась около двух недель, потом, в основном под влиянием наставлений тетки и родителей Толи, что главное – это хорошо питаться, Оля воспряла к жизни. Теперь она не имела права быть слабой. От нее зависит жизнь маленького существа внутри ее. Но быть сильной так тяжело…

Она вновь стала посещать занятия в университете. Те, кто знал о ее трагедии, заметили, что Ольга изменилась к лучшему, стала загружать себя работой до изнеможения, засиживаясь в библиотеках до самой ночи. Дома делать было нечего, а предаваться терзающим ее душу воспоминаниям ей не хотелось. Но на самом деле депрессия не ушла, Оля загнала ее внутрь, и только в самые темные ночи, когда знала, что ее никто не видит и не слышит, она позволяла себе немного слез.

Началась сессия, первые экзамены прошли отлично, заслонив новогодние праздники, годовщину их знакомства с Толей.

– Что-то ты сегодня какая-то бледная, Оля, – сказала ей тетка в один из дней. – Плохо себя чувствуешь?

– Нет, нормально, – стандартно ответила Оля.

Она знала, что причина в ее беременности. В последние дни и правда бывали какие-то боли, но они быстро проходили.

Мысли Оли были заняты тем, что случится в мае. В этот последний весенний месяц на свет появится ее дитя от Толи. Нужно подождать всего ничего, и тогда и она, и Толины родители снова обретут смысл жизни.

До университета Оля добиралась на трамвае. Он делал целый круг, чтобы попасть туда, и Ольга около получаса могла подремать на теплом сиденье, представляя, что уже май…

Так было и в тот раз, хотя с самого утра Оля чувствовала себя не очень хорошо. Непонятная тяжесть в животе и какие-то неприятные ощущения во всем теле немного беспокоили ее. Но, как и прежние боли, они проходили достаточно быстро.

Оля понимала, что ребеночку уже четвертый месяц, скорее всего, это типичные явления, хотя посетить консультацию следовало бы. Но процедура осмотра внушала ей трепет. Сейчас она твердо решила, что завтра, после того, как последний экзамен будет сдан, она обязательно запишется на прием.

Трамвай, тихо дребезжа, двинулся вперед, впереди Оли сидела какая-то матрона в высокой меховой шапке и каракулевом пальто, от которого разило нафталином. Это показалось Оле смешным, и впервые за несколько дней она улыбнулась.

Внезапно ее тело, особенно живот, пронзила жгучая боль. Словно эта нелепая усмешка привела к такому ужасному результату. Боль нарастала. Ольга чувствовала, что не может встать, она изо всех сил вцепилась в поручни сиденья. Что-то почувствовав, скорее всего, услышав, как Оля застонала, дама в каракулевом пальто обернулась, грозно приподняв свои выщипанные по моде семидесятых брови.

– Милочка, ты что, мы не на базаре, – сказала она визгливо и высокомерно, изображая истинно петербургскую аристократку. – Ты задела мой воротник, ты имеешь представление, откуда мне его муж вез?

– Мне плохо… – прошептала Оля, наклоняясь вперед. Она чувствовала, что все ее тело рвет на части, но самое ужасное, что это как-то связано с ребенком.

– Что, милочка? – Женщина приблизила к ней свое напудренное лицо, распространяя дурманящий аромат «Шанели», смешанный с запахом нафталина от пальто.

– Я умираю, пожалуйста, помогите… – прошептала Оля.

– Господи ты боже мой! – воскликнула какая-то старушка, сидевшая позади Оли. – Да у нее же кровотечение!

Действительно, Оля почувствовала, что по ее одежде струится теплая кровь, боль становилась невыносимой, какой-то толчкообразной, то отпуская, то вновь накатывая.

– Я беременна, – прошептала Оля, вставая. Она чувствовала, что если сделает хоть один шаг, то ее тело пронзит огненная судорога, но она должна идти, чтобы спасти ребенка. – Прошу вас, помогите мне…

– Остановите трамвай! – закричал кто-то. – Женщине плохо!

Все это походило на какой-то ужасный сон, который длился и длился, никак не прекращаясь. Полулежа на жестком сиденье, ощущая пульсирующую боль, Оля понимала, что теряет ребенка. Она не хотела верить, что потеряет его, нет, это нереально, если есть кто-то, управляющий судьбами, он не мог забрать и Толю, и его ребенка, это слишком жестоко, бесчеловечно…

– Эй, что такое? – обратилась к толпящимся и охающим гражданам какая-то девица. По ее обесцвеченным волосам, забранным в лохматый кок, черным ажурным колготкам, кожаной мини-юбке и накрашенному лицу было понятно, что это одна из «ночных жриц любви», которая, видимо, возвращалась домой с работы.

– Да вот… – засуетилась какая-то респектабельная дама.

– В больницу, быстрее, – хрипела Оля. – Или умрет мой ребенок.

Та, которую все презирали и высмеивали, сообразила все за секунду.

– Держись, сестра, – сказала она, – я сейчас!

С помощью пары матерных слов она остановила трамвай. Цокая своими туфлями на высоких каблуках, проститутка полетела к телефонной будке и, сказав всего несколько фраз, вернулась обратно.

– Все о’кей, – сказала она. – Не дрейфь, они едут…

Через десять минут, которые показались Оле вечностью, приехала «Скорая помощь». Последнее, что сохранилось в сознании Оли, это то, как проститутка суетится около врачей, пытаясь им что-то объяснить, как она потом кладет свою руку с кровавым маникюром на руку Оли и говорит что-то успокаивающее. А дальше был туман, темный и душный. Дышать стало трудно, иногда почти невозможно. Тело горело не только внизу, но и легкие, словно заполненные свинцом, были готовы разорваться. Это был ад.

Несколько раз Оля приходила в сознание и опять проваливалась в темный обволакивающий туман, готовый ее поглотить. Она не знала, что происходит, ей казалось, она все еще едет в трамвае, или нет, это была уже «Скорая помощь». Поездка длилась и длилась… И боль, которая замирала, но не исчезала, терзала ее по-прежнему.

Яркий свет ударил ей в глаза, когда она открыла их в очередной раз. Она находилась в палате.

– Оленька, ты приходишь в себя! – воскликнула ее тетка, которая сидела рядом, читая какой-то журнал. – Слава богу, ты ведь была без сознания двое суток…

– С ним все в порядке? – спросила Оля. Боль отступила, однако все тело еще ныло, она не могла пошевелить ногами, ей казалось, что она больше не ощущает живота.

– С кем, дорогая? – спросила тетя. – О ком ты говоришь?

– О ребенке… О нашем с Толей ребенке…

– Конечно, с ним все хорошо, – ответила та слишком поспешно, отведя глаза. – У тебя было небольшое кровотечение, но с ребенком все в порядке. Ты, главное, не беспокойся, отдыхай, тебе надо набираться сил… Не волнуйся, пережить можно все… – неизвестно для чего прибавила она.

Потом был опять странный сон, точнее, туман, обступающий Олю со всех сторон, пустота, казалось, заполнила все вокруг. И именно в этом сне Оля поняла, что ребенка больше нет. Интуиция подсказывала ей, что он умер…

В следующий раз тетки уже не было в палате, здесь оказался врач, пожилой мужчина в халате. Увидев, что Оля пришла в себя, он осведомился, как ее самочувствие.

– Он ведь умер, скажите мне правду, его больше нет? – спросила она слишком спокойно.

Врач, всего мгновение поколебавшись, просто и четко ответил:

– Да, к сожалению, ребенка вы потеряли. Вас доставили слишком поздно. Может быть, если бы вы попали к нам на полчаса раньше, мы бы могли помочь… Когда приходится выбирать между ребенком и матерью, мы спасаем мать. Извините… Это была девочка…

Девочка, ее дочь… Единственное, что связывало ее и Толю. Кроме их любви, конечно. Но теперь не было ни любви, ни Толи, ни их дочери. Все прошло, оставив после себя только прах, боль и страдания.

– У вас крепкий молодой организм, – добавил врач. – Ваше горе, разумеется, безмерно, но у вас будут еще дети, так что не отчаивайтесь… Всего две недели – и вы снова на ногах. Все уже позади, теперь вам ничего не грозит.

С того дня Оля замкнулась в себе. Что ж, если судьбе угодно всего за пару месяцев отнять у нее любимого, который мог стать ее мужем, и ребенка, пусть будет так. Слез не было опять, были только бесконечные черные ночи, ужасавшие своей пустотой. Когда ее перевели в общую палату, то и там, среди других женщин, сплетничавших часами напролет, она молчала. Ее мучили мысли, воспоминания… Все лучшее осталось в прошлом, в далеком прошлом, а она хотела жить. Но зачем ей жизнь без тех, кого она любила, зачем?..

Один раз вдруг что-то подсказало ей, что самый легкий выход – это шагнуть в окно. Конечно, будет больно, но совсем недолго, и она сможет навсегда забыть то, что ее мучает. И она присоединится к Толе и к дочери… Но и это прошло. Наступила какая-то апатия, нежелание двигаться и работать. Однако молодость взяла верх. Надо жить дальше, если не ради тех, кого уже нет рядом, то хотя бы ради самой себя.

Вопреки пессимистическим прогнозам врачей насчет затяжного характера реабилитационного периода, Оля пришла в себя быстро и уже в марте была готова сдать государственные экзамены. Все удивлялись ее воле, стойкости и упорству. Она и сама удивлялась, но так ей было просто легче. Погружаясь в нечто не особенно для нее интересное, но фундаментальное – в науку, она забывала о том, что не дает ей жить.

Экзамены она сдала на «отлично», а дипломный проект признали одним из самых интересных и перспективных среди тех, которые защищались в последние годы. Ей предложили поступить в аспирантуру, но Оля отказалась. Уж слишком много воспоминаний было связано с этим городом, с этими стенами… Ей хотелось поменять обстановку.

Работу после окончания университета оказалось найти очень сложно. Последние годы система распределения практически не действовала, а на выбор предлагались только должности преподавателей где-нибудь в области или в особых школах для детей с какими-нибудь нарушениями. Но Олю это не пугало, ей не хотелось быть первой, теперь она поняла, что все, что случилось, возможно, наказание за ее глупые стремления.

Апатия не проходила, она стала избегать общения с людьми, поэтому должность обыкновенного преподавателя английского языка в одном из интернатов для детей-инвалидов вполне устроила ее. Там было спокойно, не приходилось бороться с собой. Все свободное время, словно в напоминание об учебе в университете и отчасти для того, чтобы не утратить языковые навыки, Оля читала «Историю Лондона», великолепное издание в трех томах, которое она получила в подарок после защиты диплома.

Ольга работала в интернате уже около полугода, когда директор, созывая очередное совещание, объявила:

– У меня приятнейшее известие. Слава богу, к нам едет ревизор! Да, да, какая-то совместная американо-российская фирма решила взять под свою опеку несколько учреждений, подобных нашему интернату, чтобы спонсировать их. Надеюсь, они останутся нами довольны, точнее, недовольны…

Директор задумалась, затем произнесла:

– План действий таков. Дети у нас на самом деле талантливы, но всем требуется дорогостоящее лечение или многочисленные операции. А у этих американцев деньги есть, они компьютеры, что ли, делают… Так вот, мы должны продемонстрировать способности детей, доказать, что в нашем интернате прозябают Эйнштейны, Шолоховы, Есенины и Нильсы Боры. А наш быт надо, наоборот, сделать еще хуже…

– Куда уж хуже, – высказался кто-то. – И так не в Мраморном дворце обитаем…

– Это так, но американцы хотят выделить средства только тем, у кого есть перспективы, они ищут талантливых детей. Вот и покажем им – инвалиды-гении живут в каких-то трущобах. Поэтому, если раньше перед приездом комиссии наводили порядок, делали генеральную уборку, то теперь, господа, попрошу вас ухудшить интерьер интерната. Цветной телевизор из холла заменить на старый, черно-белый, он валяется на чердаке, занавески с окон убрать, краску со стен можно отколупать, учебники достаньте старые, похуже, самые растрепанные и прокоммунистические. Так, что еще… Вы, Ольга Александровна, должны поразить гостей знаниями английского. Пусть дети свободно поговорят с ними, вот американцы удивятся, что у нас дети-инвалиды могут запросто беседовать на иностранном языке… А еще, проведем заодно выставку тех идей, которые предлагает Олег по экологии, они же обалдеют, что ребенок в десять лет, с культями обеих ног, может разрабатывать проекты безопасных ядерных реакторов… Экология – вот от чего сходят с ума иностранцы, этим мы их и возьмем… Малолетние русские гении, прозябающие в нищете и разрухе. Думаю, деньги они нам выделят… Куда денутся…

Гениальный в своей хитрости план директора оказался чрезвычайно простым для реализации. А эффект от него превзошел все ожидания. Вид умных детей-инвалидов, живущих вместе с воспитателями в огромном полуразваленном особняке, где зимой нет горячей воды, а летом прекращается подача и холодной, и тогда используют колодец, – все это подействовало на сентиментальные души американцев нужным образом.

Делегация, которую возглавляла важная персона в компьютерной компании, причем это оказалась женщина, не столько красивая, сколько ухоженная, изумлялась всему, что было показано, а особенно американцев потрясла экскурсия в подвал старинного особняка, где раскинулась уменьшенная копия озера Байкал.

Разумеется, компания моментально согласилась взять шефство над детским домом и сразу же привезла пять телевизоров, чистое белье и гуманитарную помощь в виде заморских продуктов в красивых упаковках. Радости детей не было предела.

После демонстрации открытого урока английского языка, на котором ученики и в самом деле показали себя с наилучшей стороны, глава делегации, миссис Нэнси Брэдсток, выразив восхищение людьми, с которыми она познакомилась тут, и ужас, который испытала, увидев, в каких условиях они живут, добавила:

– Кроме того, я изумлена, что преподавание английского языка поставлено не просто отлично, а великолепно… Подобный уровень в нашей стране встречается только в частных школах, один семестр учебы в которых стоит тысяч тридцать долларов. У вас же это все бесплатно… Потрясающе!

На том все и завершилось. Гости, потрепав детей по волосам, угостили их жвачкой и шоколадом, кое-кто получил несколько долларов. После чего кортеж иномарок отъехал от здания интерната. Директор была в восторге – им обещали закупить новые учебники, белье, а также компьютеры, причем самые настоящие американские, произведенные фирмой, филиал которой взял патронаж над интернатом. Все были счастливы. Оля имела только краткую возможность произнести что-то по-английски, так как с самого начала ее оттеснили в сторону хваткие переводчики.

После знаменательной встречи прошло несколько недель, первые партии обещанных вещей стали поступать, начались работы по прокладке новой, автономной системы теплоснабжения. И именно тогда, когда Оля меньше всего думала о том, что в ее жизни могут произойти хоть какие-то перемены, случилось невероятное.

В тот день к интернату подъехала шикарная машина, из которой вышла сама Нэнси Брэдсток, одетая элегантно и дорого.

Директриса, заподозрив, что высокая гостья начнет проверку фондов, сразу же бросилась к ней, объясняя, что все в полном порядке, но та, улыбнувшись, ответила, что она в этом и не сомневается и цель ее визита – краткий разговор с…

– С мисс Суворовой, если я не ошибаюсь, – проговорила на плохом русском Нэнси. – Я не взять переводчика, так как мисс Суворова говорить на языке моей страны отлично. Well… Вы можеть устроить встреча?

– О да, да! – засуетилась директриса. – Разумеется, мисс Брэдсток. Ноу, так сказать, проблем, так сказать, фор ас. Джаст а моумент, плиз!

– Я понимаю по-русски, – поморщилась Нэнси, перекидывая через плечо цветную шаль. – Не отчень хорошо, но немного… Вы позвать ее, пожалуйста, да?

– Да! – ответила директриса и, оставив Брэдсток в своем кабинете, где портрет Ленина уже был заменен большой эмблемой американской фирмы, побежала в класс, в котором Оля вела урок.

Вызвав Суворову в коридор и сказав детям, чтобы те сидели тихо, директриса зашептала:

– Приехала та тетка, Нэнси… Хочет тебя видеть, я прямо не знаю, чего ей надо? Ты запомни все, что она скажет, и потом передашь мне. Может, захотела организовать детям и тебе поездку в Америку? Ты тогда ей намекни, что директор тоже должен быть в тургруппе, иначе вас не выпустят из страны, скажи, мол, строгости на таможне… Ладно, иди и не подведи меня…

– Чай или кофе? – осведомилась у Нэнси директриса, сверкая златозубой улыбкой.

– О нет, спасибо, миссис директор, – ответила та. – Вы не есть против, я говорить тет-а-тет с мисс Суворовой?

– Оф корз, конечно, – ответила директриса, выходя и прикрывая дверь в досаде на то, что разговор пойдет на английском и, даже подслушав, она ничего не поймет из сказанного. Так и произошло.

– Надеюсь, мисс Суворова, я не отвлекаю вас от работы, – начала Нэнси Брэдсток, садясь в потертое кресло, – от работы, лицезреть результаты которой мне доставило истинное удовольствие. Вы, наверное, думаете, что я, отметив ваши поразительные успехи в этом интернате на должности учительницы, просто говорила комплименты русским хозяевам? Ничего подобного, на любой выставке, презентации, благотворительной акции или просто вечеринке я прежде всего думаю о нашем концерне. Именно это позволило мне стать главой всего восточноевропейского отделения. Без ложной скромности скажу, что я редко упускаю возможность какой-либо выгодной сделки или выгодного приобретения для нашей фирмы. И я считаю, что инвестиции в вас, мисс Суворова, окупят себя в самое короткое время.

Положив ногу на ногу, Нэнси по-деловому, четко разъяснила все пункты сложного и запутанного контракта.

– Эти дни я думала о вас. Точнее, о том, что вы губите свой прекрасный талант и великолепное знание языка в жалком интернате. Конечно, детям, тем более инвалидам, помогать надо, но им совсем не обязательно знать английский на уровне Кембриджа. Скажу честно, нам требуются люди. Такие, которым мы могли бы доверять. Но и такие, у которых были бы некоторые способности в бизнесе. А главное – в языке.

Увы, прожив в вашей стране всего месяц, я поняла, что подавляющее большинство русских не имеет ни малейшего понятия об иностранном языке, школьные и университетские знания давно улетучились. В Западной Европе дело обстоит совсем иначе. В наше время знать язык просто необходимо, это не отдельная профессия, а просто правило хорошего тона и залог успеха. Честно говоря, многие специалисты, переводчики, которых мы, как ни странно, здесь выбираем не сами, а какая-нибудь государственная структура навязывает нам их кандидатуры, знают язык очень слабо, а про других говорят, что они – шпионы КГБ, хотя, наверное, это глупая шутка.

Беда вашей страны в том, что здесь слишком много связей, протекции и, как вы это называете, блата. А мне нужны знания и хватка.

Итак, надеюсь, вы поняли меня. Я изучила вашу биографию. Теперь я знакома с вами лучше любого стукача. – Это слово Нэнси произнесла с милым западным акцентом по-русски, и Оля представила, как вздрогнула за дверью подслушивающая директриса, думая, что Нэнси склоняет Ольгу к работе в ЦРУ. – Вам двадцать два года, вы не замужем, ваша мать умерла, когда вам было пять лет, вас удочерили, год вы учились в медицинском институте, но потом бросили его и поступили в ЛГУ, окончили его с отличием и самыми хорошими перспективами. Мне известны также и не столь общие данные о вашей жизни – например, о трагической гибели вашего жениха и о том, что вы не так давно потеряли ребенка. Да, да, мне известно абсолютно все. Понимаете, наш концерн похож на секретную службу – личное дело будущего сотрудника проверяется досконально, изучаются все его связи, слабые места и, разумеется, достоинства. Таковых у вас много – скрытые амбиции, большой потенциал, работоспособность и великолепный английский. Я делаю ставку не на своих американских коллег, которые будут приспосабливаться к вашей жизни лет пять, а в это время конкуренты захватят весь рынок, а на местные таланты. На таких, как вы. Время – деньги, а деньги – это власть.

Итак, мое предложение – вы уйдете из интерната, им хватит и заурядной учительницы, и станете работать на нашу фирму под моим началом. Предупреждаю, что это трудно, мы только начинаем завоевывать позиции на вашем рынке. Кроме того, вам, вероятно, еще скажут, что у меня характер не из ангельских и все мои улыбки – только маска счастливой и уверенной в себе американки. Но это к делу не относится. Перспективы у вас есть, а останавливаться на достигнутом наш концерн не собирается. Его оборот в прошлом году составил двенадцать миллиардов долларов, а учитывая повсеместный компьютерный бум, это только начало. Итак… Вы стартуете не с самой нижней, но, разумеется, и не с высшей ступени. А там посмотрим… Жду вашего ответа. Услышать его я должна немедленно. Во-первых, время моего разговора с вами истекло, меня ждут на важной встрече в Москве, и нужно успеть на самолет, а во-вторых, самые важные решения принимают моментально… Кажется, я сказала все, что хотела… Ах да, зарплата… Думаю, говорить об этом излишне, так как инфляция в вашей стране только начинает свой бешеный танец, и вообще, крепче нашей национальной валюты я пока ничего не знаю. Итак, вы согласны?

Пауза была совсем короткой, тем более что Оля все давно решила для себя. Это был ее шанс, горе не может длиться вечно, нужно идти вперед. Похоже, что темнота, окутавшая ее, начала редеть, и в конце туннеля показался просвет. Ей нравилась Нэнси Брэдсток, ее деловой и безапелляционный стиль, без всяких эвфемизмов и недомолвок. Итак…

– Миссис Брэдсток, – ответила Оля, – я согласна.

– Ну и отлично, я не ждала ничего иного, – проговорила Нэнси, поднимаясь. – За последние три года я услышала только три раза слово «нет» в ответ на мое предложение. Один раз так сказали в Арабских Эмиратах, и сделка на четыреста миллионов сорвалась. Второй раз вчера, в одной из ваших химчисток, где мне заявили, что мое платье для коктейлей не подлежит обновлению и его надо выкинуть – выкинуть две с половиной тысячи долларов… И третий раз так сказал мне один человек, когда я предложила ему жениться на мне… Из этих трех случаев меня беспокоит лишь второй, платье подарила мне сестра, и я не хочу его выкидывать. А насчет сделки с арабами… Падение цен на нефть сделало ту компанию некредитоспособной, и наши конкуренты, подписав с ней соглашение, понесли огромные убытки. Видите, бог бережет меня и концерн…

– А третий случай… – проговорила Оля, подумав, не слишком ли много она себе позволяет, задавая такой личный вопрос. Но для Нэнси, казалось, это было в порядке вещей, тем более что всего пять минут назад она бесстрастно рассуждала о смерти Толи и выкидыше…

– Третий случай? – переспросила Нэнси. – Ах, с неудавшимся браком… Понимаете ли, мисс Суворова, Ольга… Кстати, у нас не принято никакого официоза – все зовут друг друга по именам, таков стиль наших взаимоотношений. Даже хозяину компании Клиффорду Маккинзи следует говорить Клифф, так велел он сам… Так вот, насчет той несостоявшейся свадьбы… Я рада, что этого не произошло. Белый цвет мне не к лицу, а ужасный флердоранж вообще смешон в наше время… Нет, в свадебном платье на страницах газет я бы выглядела как пугало! Хорошо, что он сказал «нет», иначе над моим нарядом насмехались бы все рубрики моды…

Последующие события промелькнули стремительно. Все было невероятно и одновременно непостижимо реально. Директриса, скрежеща зубами, отпустила Олю, боясь в открытую конфликтовать со спонсорами.

Первым местом работы Оли стал небольшой офис в Петербурге, размещавшийся в одном из старинных особняков. Здесь никто не обращал внимания на время, всюду стрекотали факсы, компьютеры, принтеры и другие незнакомые доселе Ольге машины – все то, что производил концерн «Центурион», на который теперь работала и она. Нэнси бывала в городе нечасто, причем все время бегом и проездом, считалось, что бюро в Петербурге – только крошечный филиал всей империи Маккинзи, и все стремились в Москву. А попасть туда можно было не с помощью связей или длинной руки в руководстве, а только прикладывая собственные усилия и доказывая вышестоящим боссам, что ты и есть самый исключительный, талантливый сотрудник и можешь принести концерну больше пользы, работая в столице.

Первая должность, на которую Олю приняли, была чем-то средним между секретаршей, разносчицей кофе и переводчицей. На ней она задержалась около трех месяцев. Потом однажды, ворвавшись в офис в перерыве между подписанием какого-то контракта и визитом к высокому церковному иерарху, как всегда элегантная Нэнси, не общавшаяся с Олей со времени того памятного разговора, сказала ей:

– Ольга, с завтрашнего дня открывается вакансия на должность главного администратора в отделе сбыта. Пора заниматься серьезной работой… Не смотри на меня с таким удивлением, я никогда не выпускаю из-под контроля своих выдвиженцев. Я довольна тобой, но это не повод для того, чтобы расслабляться. Все еще только начинается. Кстати, вот бумаги, изучи-ка их до завтра и выскажи свое мнение насчет предлагаемой сделки…

– Но как я могу… У меня нет ни опыта, ни малейшего чутья в бизнесе…

– Я так не думаю. В любом случае решение буду принимать я. Запомни, что бизнес базируется на десять процентов на четких прогнозах, опирающихся на знания, полученные в школе экономики, и на девяносто процентов на всяких неожиданностях, интуиции, глупости, никогда и никем не предвиденных событиях и хитрости. Действуй, я надеюсь на тебя!

С этими словами Нэнси, оставив в руках Оли синюю папку с парой сотен страниц мелко напечатанного текста, улетела на встречу с митрополитом, чтобы сделать крупное пожертвование на восстановление храма.

Оле пришлось просидеть за бумагами всю ночь, но, даже детально изучив их, она не смогла прийти к какому-то мнению. Ей казалось, что условия, на которых их возможные партнеры предлагают заключить сделку, слишком хороши, однако не говорить же «нет» единственно по этой причине.

Утром состоялось совещание, на котором Нэнси, как всегда бодрая и подтянутая, собрала с нескольких наиболее перспективных сотрудников их резюме касательно данного контракта. Сидя в крутящемся кресле и демонстрируя свои идеальные ноги, Нэнси задумчиво сказала:

– Итак, дамы и господа, вы проявили себя с самой лучшей стороны. Каждый что-то написал… Хотя… Ольга, почему вы не дали мне свое заключение? – обратилась она к Суворовой несколько натянутым тоном, который мог предвещать гнев.

– Нэнси, – сказала Ольга, – я не сдала вам свой отчет потому, что не являюсь экспертом в области бизнеса и экономики, а в особенности в области заключения контрактов. Кроме того, мне неизвестна вся нужная информация – финансовое положение наших возможных партнеров, объемы их производства и продаж и многое другое…

Раздалось хмыканье. Оно исходило от одного еще молодого, но чрезвычайно самоуверенного сотрудника, Валерия. Его поддержала эффектная блондинка Ася, которая всеми правдами и неправдами стремилась, подобно чеховским сестрам, в Москву.

– У вас другое мнение, Валерий? – даже не поворачиваясь к нему лицом, спросила Брэдсток. – Честно скажу, ваш отчет великолепен, заслуживает самой высокой оценки, в нем обстоятельно и аргументированно изложены причины, по которым мы просто обязаны немедленно заключить контракт…

– Да, да, Нэнси, – не выдержал Валерий, полноватый крепыш, который безрезультатно старался похудеть. – Я указал те факторы, активизация которых в наибольшей степени максимализирует выгоду для «Центуриона»…

– А что думаете вы, Ася? – прервала его на полуслове Нэнси.

Блондинка, тряхнув гривой волос, также не полезла за словом в карман, описывая все преимущества, которые даст заключение этого, по ее словам, эксклюзивного договора. В итоге все те, кто получил от Нэнси задание произвести собственную оценку проекта, настаивали на его немедленном осуществлении.