Текст книги "Ночь с Каменным Гостем"

Автор книги: Антон Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Велика ли честь посещать умалишенных, чья бездарная абсолютистская политика привела страну на край пропасти.

События, которые последовали за этим, обрушились на нас, как снежная лавина. Император, а затем его младший брат отреклись от престола, Россия стала республикой. Мои родители, в последние годы не питавшие особо нежных чувств к Романовым, были шокированы – они представить себе не могли, что тысячелетний порядок вдруг изменится, причем навсегда.

Осип отправился на фронт (после смерти Распутина сгинуло и его влияние), полный решимости сражаться до победного конца. Николя рассуждал о том, что сбылись его самые смелые мечты:

– Теперь мы станем буржуазной республикой, такой же, как Франция или Американские Штаты. Не исключено, что монархия через некоторое время будет восстановлена – но в сильно урезанной, конституционной форме. А новому строю понадобятся новые силы!

– Ты все еще мечтаешь стать министром или диктатором, – пошутила я, на что братец ответил мне:

– Вот именно!

На улицах царили беспорядки, разруха и голод, мы с родителями уехали в Валуево, Николя же остался в Петрограде. Он заявил, что не может покинуть столицу в столь судьбоносные времена, и только мне было известно, что он не желал расстаться со своим очередным любовником.

В Валуево жизнь шла прежним неспешным чередом. В течение жаркого лета и теплой осени нас достигали новости из Петрограда – через несколько месяцев должны были состояться выборы в первый российский республиканский парламент. И вдруг в конце октября в Валуево пожаловал Николя.

– Еще одна революция, – сказал братец. – Правда, на этот раз большевистская. Уверен, что эти так называемые большевики не продержатся и двух недель.

Николя ошибся – новый режим оказался на удивление жизнеспособным. Простой люд, плененный красивыми обещаниями всеобщего равенства, экспроприации экспроприаторов (под последнее понятие попадали в том числе и мы) и немедленным окончанием войны, пламенно поддержал большевиков.

Папенька никак не мог понять, что это значит – упразднение частной собственности. Николя, курсировавший между столицей и Валуевом, популярно объяснил:

– В Петрограде начинается волна репрессий, новой власти требуются деньги, которые она забирает у нас, представителей ненавистного класса бывших узурпаторов. Посему солдатня ходит по особнякам и конфискует у владельцев все, что ей приглянется. Подобная участь ждет и нас!

Он не ошибся – сначала преданные слуги бросили нас и, унеся золотые сервизы, скрылись в неизвестном направлении. Во дворце остался только подслеповатый верный Филимон, бывший дворецкий моего деда. Николя, приехавший из столицы, потребовал от отца немедленно собрать все ценные вещи. Ночью они зарыли в оранжерее ларцы с драгоценностями. На следующий день к нам пожаловала компания из нескольких солдат, возглавляемых бурно жестикулирующим субъектом в кожаной куртке и кепке.

– Ну что, граждане князья, – ничуть не смущаясь нелепого обращения, заявил бывший конюх, прохаживаясь по столовой, куда нашу семью согнали его подручные. Новенькие сапоги комиссара цокали, куртка скрипела, а рука покоилась на «маузере», висевшем у пояса. – Ваше время прошло, – рассуждал он. – Вы эксплуатировали нас и теперь понесете за это заслуженное наказание!

Мы лишились почти всех драгоценных безделушек, которые не спрятали, и наличности, солдаты перебили фарфоровые статуэтки и сервизы и удалились. На прощание комиссар Семен, дыша мне в лицо чесноком и перегаром, заявил:

– И не думайте, что это наш последний визит! Всем известно, что вы – самые богатые в стране! Где-то у вас припрятано золото и бриллианты! И я обязательно найду их!

Той ночью никто не спал – оставшись в разграбленном дворце, мы готовились к побегу. Разбитый китайский и мейсенский фарфор скрипел под ногами, родители решали, что же предпринять.

– Мы больше не можем оставаться здесь, – убеждал маменьку отец. – Промедление подобно смерти, Зинаида!

Maman не могла смириться с мыслью, что ей придется бросить фамильное гнездо. Внезапно раздался громкий стук в дверь – часы показывали половину второго. Быстро задув свечи, Николя в страхе сказал:

– Это они вернулись!

Отец щелкнул старинным пистолетом, ранее украшавшим стену в его кабинете, и решительно заявил:

– Я не позволю им поживиться нашим имуществом!

Грохот не смолкал. Папенька распахнул дверь и, наставив пистолет, был уже готов выстрелить, когда услышал знакомый голос:

– Это же я, Осип!

Старший брат вернулся с фронта – большевики прекратили военные действия, собираясь подписать с Германией сепаратный мирный договор. Осип велел нам как можно быстрее покинуть Валуево.

– Пока еще имеется возможность выехать из Петрограда, – сказал он. – Вы должны ею воспользоваться!

Большую часть драгоценностей было решено оставить закопанными в оранжерее, матушка и я прихватили по небольшой шкатулке, в которых покоились наиболее ценные предметы из семейной сокровищницы, в том числе самая большая в мире черная жемчужина и алмаз, чьи грани были покрыты цитатами из Корана – он принадлежал когда-то Александру Македонскому и Тамерлану и уже больше пяти веков находился во владении моего рода.

– Мы отправимся в Крым, – заявил отец, – будем жить в одном из наших дворцов и дождемся свержения большевиков.

– Вы поедете в Крым, – поправил отца Осип. – Я останусь в Петрограде. Я же русский офицер и не могу сидеть сложа руки, бездеятельно наблюдая за тем, как страну насилует новый режим.

Маменька была безутешна, она не хотела уезжать без Осипа.

– С вами поедет Ольга, – сказал Осип, имея в виду свою молодую жену – родители практически не общались с невесткой, и отношения между ними были весьма прохладные. – Она ожидает ребенка…

Под утро на автомобиле мы добрались до ближайшей станции. Оделись попроще, чтобы не выделяться в толпе крестьян и мещан. Папенька прихватил несколько бесценных картин, которые вынул из рам и поместил в футляр из-под контрабаса. В Валуево остался верный Филимон, заявивший, что где родился, там же и умрет. В те дни мы все были уверены, что проведем несколько месяцев в Крыму, наслаждаясь летом у моря, и к началу осени вернемся обратно.

– Силы Антанты начали наступление на клику большевиков, – успокоил нас Осип. – Англия и Франция обладают самой современной амуницией, в их армиях служат великолепные военные стратеги. Разве могут с ними сравниться солдаты, крестьяне и рабочие, которые не имеют понятия о правилах ведения сражений? Они будут разгромлены в два счета – у них же нет авиации и танков!

Николя, который явился к самому отходу поезда (он пропадал у своего друга), был настроен гораздо более скептично:

– История любит повторения – когда-то австрийские войска были уверены, что разобьют наголову армию революционной Франции, но появился Наполеон.

– О, у большевиков Наполеона не будет! – ответил Осип. – Мы увидимся самое большее через полгода!

Все были уверены, что так и произойдет. Мы отправились по железной дороге в Крым, где поселились в одном из фамильных дворцов. Казалось, что эхо двух революций не докатилось до побережья Черного моря – там все было, как и раньше: неторопливая жизнь, прогулки по набережной, сытные обеды, верные слуги. Но новости, которые достигали до этого оазиса благополучия, пугали: несмотря на первичные успехи интервенции, большевики завоевывали все больше и больше симпатий среди россиян, да и их силы, частью которых руководили перешедшие на сторону коммунистов бывшие царские офицеры, успешно били хваленых французов и британцев.

Papa и maman переживали за Осипа, который сражался в рядах Белой армии. В октябре 1918 года родители стали дедом и бабкой – Ольга, жена моего старшего брата, произвела на свет мальчика, которого нарекли Александром. Шептались, что царскую семью постигла ужасная участь: верные прежнему режиму силы захватили Екатеринбург и открыли кровавую тайну большевиков – император и императрица вместе со всей семьей и челядью были убиты прошедшим летом.

Маменька, которая питала глубокую антипатию к царице, слегла с мигренью. Она все надеялась, что слухи не подтвердятся, но каждый день мы получали все новые и новые свидетельства людей, бежавших из Сибири в Крым, что надежды нет.

Родители навещали вдовствующую императрицу Марию Федоровну, которая тоже скрывалась в Крыму. В апреле 1919 года стала ясно, что войска Красной армии вот-вот победоносно вступят на полуостров.

Выход был один – эмиграция. Маменька не могла себе представить ничего подобного, да и отец не желал покидать Россию. Более всего их волновала судьба Осипа, от которого не было вестей. Николя, как доверительно сообщил он сам, переживал упоительный роман с сыном золотопромышленника, тоже осевшим в Крыму.

– Кажется, мы в очередной раз просчитались, – дымя едкой сигаретой, рассуждал Николя. – Россия потеряна, поэтому нам не имеет смысла задерживаться здесь. Нас ждет Европа! Я поступлю в Оксфорд или Кембридж…

Меня поразило полнейшее равнодушие и откровенный цинизм, с которым брат рассуждал о судьбе России.

– Не стоит утешать себя мыслью, что власть большевиков рухнет через месяц-другой, – заявлял он. – Столь массовое безумие, положившее начало новому культу, отчасти напоминает появление на свет христианства – кто бы мог подумать, что последователи крошечной гонимой секты не только восторжествуют над гордыми римскими цезарями, но и заставят их отказаться от прежней веры и поклоняться Христу! Так и с коммунистами: наша глупая страна – идеальное место для вселенского эксперимента. Большевики упразднили веру в Бога, а его место заняло призрачное «светлое будущее», в религиозной трактовке – рай. А раз новый культ сменил старый, то нет причин верить в его скорое низвержение. Так что давайте покинем эту унылую страну и отправимся в старую добрую Европу – там еще умеют веселиться и получать от жизни максимум удовольствия!

Слова Николя, именовавшего себя «поросенком Эпикурова стада», наталкивались на полное непонимание со стороны родителей, но я не могла не признать, что мой братец в большинстве случаев оказывается прав. Наконец настал день, когда откладывать принятие решения было нельзя – или мы остаемся, или на английском броненосце, посланном Лондоном ради вдовствующей императрицы и сестер покойного царя, покинем Россию.

Отец убедил maman, что Осип присоединится к нам позже, и мы ступили на борт броненосца. Я видела русский берег в дымке, и меня терзало страшное предчувствие, что вижу его в последний раз. Николя, куривший рядом, молчал, за что я была премного благодарна своему всезнающему братцу.

Прибыв в Англию, мы первым делом навестили один из банков, в котором хранились наши деньги – раньше хватило бы разве что на булавки для моей матушки. Теперь же нам предстояло жить на эти средства до возвращения в Россию.

Николя получил место в Оксфорде, мы с родителями остались в небольшом лондонском особняке.

Ни мой братец, ни мои родители не умели обращаться с деньгами – еще бы, ведь раньше любая их прихоть удовлетворялась тут же и никто не спрашивал о цене. Николя оказался мотом и транжирой, он обладал удивительной способностью спускать деньги в два счета. Мы сняли огромный особняк в георгианском стиле, возобновилась череда приемов, балов и праздников.

Содержимое шкатулок убывало с необычайной скоростью. Отец заявлял, что у нас имеется еще несколько полотен старых мастеров, которые он вывез из Валуева.

– Но что делать, когда наши резервы закончатся? – спрашивала я, на что получала неизменный ответ: – Осталось подождать немного, и большевики потерпят поражение. Мы вернемся обратно!

Папенька ежедневно выискивал в газетах сообщения о крахе советского режима, и каждый раз, оных не обнаруживая, ничтоже сумняшеся сдвигал срок падения коммунистов на месяц или два. Я посетила Николя, который роскошествовал в Оксфорде – общество молодых английских аристократов было ему по вкусу, и он уже думать забыл о России.

Эмигранты, наводнившие Европу, приносили тревожные сведения. Один из них, посетив родителей, сообщил, что Осип был жестоко убит большевиками в Перми – ему, как и прочим попавшим в плен белым офицерам, прострелили руки и ноги, а затем сбросили в шахту, которую закидали гранатами. Но даже после этого оттуда доносились стоны, которые стихли только через несколько дней.

Маменька не хотела этому верить, но я чувствовала, что мой старший брат погиб. Тщетно дожидаясь возвращения блудного сына, родители предавались безумным тратам – деньги, драгоценности, векселя валялись в особняке, и каждый, кто хотел (а таковых было много и среди толп прихлебателей, просивших в долг и тут же получавших в два раза больше – как подарок, и среди вороватой прислуги), пополнял свой карман.

Матушка конфликтовала с Ольгой, вдовой Осипа, отобрала у нее единственного внука, которого боготворила, и, узнав о намерениях бывшей невестки снова выйти замуж, запретила ей появляться у нас в особняке.

Начался утомительный судебный процесс по праву опеки над Сашей, который к полной неожиданности моих родителей, свято веривших в то, что именно им, а вовсе не преступной и безнравственной матери будут вверены заботы по воспитанию мальчика, закончился их полным поражением. Ольга, вышедшая тем временем замуж за шотландского баронета, забрала у нас Сашу. Помимо этого, нам пришлось оплачивать свору дорогостоящих адвокатов и нести судебные издержки.

Это событие, а также неопровержимые свидетельства бывших товарищей по военной кампании, подтвердивших мученическую смерть Осипа, спровоцировали у маменьки легкий апоплексический удар, который на некоторое время приковал ее к постели и лишил дара речи. На лечение потребовалось много денег, которых у нас не было. Папенька продал на аукционе картины, что принесло ощутимую сумму, но я знала: больше у нас ничего нет.

Из огромного особняка в аристократическом районе Белгравия мы переехали в небольшой домик вне пределов Лондона. Свежий воздух и простая пища пошли на пользу маменьке, и она выздоровела, хотя и не полностью – иногда maman заговаривалась или не могла вспомнить того, что сказала или сделала минуту назад.

Семейный совет, в котором помимо родителей принимали участие еще лишь два члена нашего некогда большого семейства – Николя и я, занялся выяснением вопроса, что же нам делать в дальнейшем.

– Говорят, что в Париже и Берлине у русских гораздо более легкая жизнь, чем в Англии, – заметил папенька и, словно стыдясь этого, добавил: – И дешевая.

– Я никуда не поеду! – заявил Николя по-английски – за прошедшие два с половиной года он основательно подзабыл русский язык. – Я останусь в Оксфорде, получу образование и начну политическую карьеру.

Мне было известно, что у братца появился покровитель, один из влиятельных политиков консервативной партии лорд Джейкоб Фалькенстоут. То, что лорд был женат, вовсе не мешало ему поддерживать отнюдь не платонические отношения с Николя, который его не любил, однако был уверен, что «dear Jabby» поможет ему начать карьеру в английской политике.

– Не забывайте только регулярно переводить мне деньги, – добавил наглый братец. – Впрочем, мой добрый друг позволяет мне вести образ жизни, к которому я привык в России.

Родители догадывались об образе жизни Николя, но никогда не затрагивали эту тему и смирились с его решением. В начале 1921 года мы переехали во Францию, где приобрели на остаток денег небольшой прелестный домик в Булонь-сюр-Сен. Забавно, что некогда он принадлежал моей прапрабабке, княгине Александре Ильиничне Валуйской, которая много времени проводила в Париже – это был охотничий домик, где она останавливалась всего пару раз. Теперь же он стал нашим новым семейным гнездом.

Матушка, отбросившая иллюзии и надежды, энергично и самоотверженно включилась в работу русского отделения Красного Креста, помогавшего беженцам-соотечественникам, что оказались в бедственном положении. Она горевала о двух погибших сыновьях, страдала оттого, что негодник Николя не утруждает себя регулярной корреспонденцией с берегов туманного Альбиона, и несколько раз пыталась наладить отношения с Ольгой, однако вдова Осипа была непреклонна и, помня о судебном процессе, упорно не разрешала бабке и деду увидеться с внуком.

Папенька включился в политическую жизнь эмиграции, все еще надеясь, что после падения коммунистов в России будут восстановлены прежние порядки. Maman была в этом отношении на редкость трезвомыслящей.

– Мы никогда больше не вернемся в Россию, – говорила она. – Нам нужно привыкать к тому, что мы сейчас имеем. Впрочем, мы сами виноваты в произошедшем. На месте несчастного русского народа я поступила бы точно так же – организовала революцию и поверила в обещания Советов.

Я, единственный ребенок, оставшийся при родителях, стала главной их заботой. Они возжелали выдать меня замуж – но миновали прежние времена, когда ради моего благосклонного взгляда драться на дуэли были готовы самые знатные и богатые. Те, кто, как и мы, был аристократического происхождения, в большинстве случаев благородно нищенствовали, а те, кто (опять же, как когда-то мы) был богатым, хотели одного – придать себе вес в парижском обществе и приобрести «русскую княжну». Мне предложил руку и сердце Мишель, сын очень богатого фабриканта постельных принадлежностей, и я находила его весьма милым, но родители запретили мне и думать об этом. Они отыскали последнего представителя княжеского рода Дурандоевых – полоумного молодого человека с блаженной улыбкой, который вел родословную от Рюриковичей. На этот раз воспротивилась я, и участь сделаться княгиней Дурандоевой благополучно миновала меня. Наконец на горизонте возник Клод-Этьен-Мари-Луи-Ксавье-Александр, герцог де Мартиньяк. Он был отпрыском одного из самых родовитых семейств Франции, владевшего виноградниками и фирмой по производству дорогого шампанского. Клод-Этьен был красив, мил, галантен и до чертиков богат – он обитал в старинном замке на Луаре, увлекался авиацией и коллекционировал гоночные автомобили.

Николя, порадовав нас долгожданным визитом, по достоинству оценил Клода-Этьена:

– Сестричка, имей твой смазливый герцог иные интересы, я бы не упустил его. Однако сразу видно, что он влюблен в тебя по уши. Мои поздравления!

Клод-Этьен просил моей руки, и родители незамедлительно дали согласие. Их прельщал и древний титул моего жениха, и его огромное состояние. Я же не испытывала к Клоду-Этьену ничего, кроме легкой симпатии. Любви не было, однако я повиновалась воле papa и maman. Их даже не смущало, что от меня требовалось венчаться по католическому обряду.

Свадьба была назначена на православное Рождество 1922 года. Клод-Этьен засыпал меня подарками, я же с унынием думала о том, что грозились сбыться самые мои страшные опасения: передо мной маячил призрак спокойной, сытой и счастливой семейной жизни с нелюбимым человеком, дюжина детей (на меньшее количество Клод-Этьен согласен не был) и роль хозяйки замка крестоносцев во французской провинции.

Свадьба обещала стать самым запоминающимся событием сезона. В качестве щедрого подарка Клод-Этьен выкупил почти все драгоценности, некогда принадлежавшие нам и проданные родителями в Лондоне. Чем ближе становился день свадьбы, тем яснее я понимала: Клод-Этьен для меня совершенно чужой человек. И если раньше я испытывала к нему симпатию, то теперь начала яростно ненавидеть.

В конце ноября 1921 года я сопровождала papa на торжественное заседание «Союза Возрождения России», клуба, объединявшего бывших политических деятелей империи.

Заседание проходило в одном из особнячков на рю Дарю. Попав в фойе, украшенное регалиями царской России, мы наткнулись на бывших депутатов, экс-министров, промышленников, некогда влиятельных журналистов и представителей Дворянского собрания. Отец, который являлся заместителем президента союза, чувствовал себя в своей тарелке, мне же было не по себе: никто из присутствовавших не хотел признавать, что их собрание превратилось во встречу призраков затонувшей Атлантиды.

В семь часов вечера началось торжественное заседание, которое прошло в богато украшенном зале. В креслах расположились сливки петербургского и московского общества, грянул гимн «Боже, царя храни», который все подхватили. С торжественным словом к собравшимся обратился президент союза, великий князь Кирилл Павлович, один из претендентов на престол в случае реставрации в России монархии. Его встретили оглушительными овациями, и на мгновение мне показалось, что собрание происходит не в парижском предместье, а в Петербурге. Но эти иллюзии быстро рассеялись.

После представителя императорского дома взял слово папенька, который рисовал упоительные картины славного будущего, ожидающего нашу родину, – после низвержения Советов, само собой разумеется.

Папенька произнес в тот день лучшую речь в своей жизни, речь, полную огня, надежд и страстных призывов. Ее много раз прерывали криками «Ура!» и восторженными, долго не смолкающими аплодисментами.

Мало кто обратил внимание на странного бледнолицего господина, который уселся рядом со мной на первом ряду. Внешности он был самой заурядной – песочные чахлые усики, водянистые голубые глаза, узкие бескровные губы. Он постоянно крутил шеей, которую сдавливал воротничок, а капли пота скатывались с его висков – меня это несколько удивило, так как в особняке было холодно.

Как только великий князь начал свою речь, нервный господин, сидевший около меня, напрягся. Я увидела, как его рука скользнула в карман драпового пальто, но потом устремила глаза на Кирилла Павловича, который в парадной уланской униформе, с лентой Андрея Первозванного и множеством орденов, вещал о том, как он поступит с лидерами большевиков, когда станет императором.

Его слова потонули в грохоте оваций. Все поднялись с кресел, только я осталась сидеть. Мой сосед, вытянув руку, приблизился к сцене, где за столом, застеленным зеленым сукном, восседали члены правления союза, в том числе и великий князь.

Бросив рассеянный взгляд на бледнолицего, я к своему ужасу увидела, что в руке у него зажат револьвер, дуло которого направлено на самонареченного российского императора.

– Да здравствует мировая революция! – визгливым голосом закричал субъект. – Это не товарищ Ленин понесет наказание, а ты, собака Кирилл Романов, найдешь сейчас свою погибель! Получай то, что заслужил!

То, что случилось дальше, навечно отпечаталось в моей памяти. Грянуло несколько выстрелов, все заволокло пороховым облаком. Я в числе прочих бросилась к убийце – его уже сшибли с ног, вырвали револьвер и били кто чем.

Переведя взгляд на сцену, я увидела страшную картину: революционер нанес смертельные ранения, но не великому князю, который с выпученным взором и отвисшей челюстью стоял как истукан, а моему papa. Только потом я узнала от людей, которые следили за происходящим из глубины зала, что в тот момент, когда убийца спустил курок револьвера, мой отец заслонил будущего императора грудью.

Я ринулась на сцену – отец лежал на пыльных досках и хрипел, по белой манишке растекались пятна крови, на губах пузырилась красноватая пена. Я склонилась над papa, он пытался что-то сказать мне.

– Доктора, немедленно доктора! – кричали со всех сторон. – Граф Синеоков-Палей ранен!

Меня оттеснили в сторону, два господина пытались реанимировать папеньку, но это не увенчалось успехом. Глаза papa закатились, его тело пронзила судорога, и он вытянулся на пыльной сцене.

Мне стало ясно, что мой отец умер. В зале царила суматоха, достопочтенные представители высшего общества молотили стрелявшего и дико кричали, что усиливало панику и возбуждение.

Я бросилась на колени рядом с телом отца. Схватив его теплую руку, прижала ее к губам. Слезы душили меня, но я знала, что положение не разрешает мне показывать их прилюдно.

Папенька словно спал, и только окровавленная манишка свидетельствовала о том, что он убит. Медики и полиция прибыли через долгих двадцать минут, тело моего отца забрали в морг. Меня на автомобиле великого князя доставили в Булонский лес, к нашему особнячку.

Maman еще ни о чем не знала. Я нашла ее в гостиной, где она раскладывала пасьянс. Не поворачивая головы, она произнесла:

– Ваше собрание бездельников завершилось? А где Константин?

Я подошла к маменьке, обняла ее за плечи и тихо произнесла:

– Я должна сказать тебе кое-что страшное, мама…

Весть о смерти супруга маменька приняла на редкость мужественно, как будто она исподволь ожидала подобного поворота событий. Вероятно, гибель двух сыновей и потеря внука притупили ее чувства и заключили сердце в броню. Папеньку торжественно погребли на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Великий князь, которого он спас от гибели, произнес надгробную речь, полную похвал и лести. Из Англии в спешном порядке прибыл Николя, который по-детски рыдал у могилы отца.

Мой жених Клод-Этьен был воплощенной заботливостью – он настоял на том, чтобы маменька и я переехали в его парижский особняк на Елисейских Полях. Сам Клод-Этьен поселился в отеле «Риц». Неделю спустя maman сказала мне:

– Вы не должны переносить свадьбу из-за смерти Константина! Клод тебя любит и сделает счастливой!

Все, решительно все были согласны с тем, чтобы я стала герцогиней де Мартиньяк. Все – за исключением меня. Прошло полтора месяца, приближался час нашего венчания. Все дни были заполнены приготовлениями к этому событию – радостным оно было только для матушки, которая отвлеклась от горестных мыслей.

Седьмого января 1922 года я проснулась необычайно рано – служанка принесла мне легкий завтрак: чашку сладкого какао, круассан и грушу. Маменька ворвалась ко мне в опочивальню и сказала:

– Дорогая моя, я не могу поверить, что сегодня ты выйдешь замуж за Клода-Этьена!

Я тоже не могла в это поверить. Венчание было назначено на полдень в соборе Сакре-Кер. Служанки помогли мне надеть тяжелый подвенечный наряд – огромное белое платье, украшенное жемчугом и бриллиантами, брюссельскими кружевами, с неимоверно длинным шлейфом, на котором были изображены гербы княжеского рода Валуйских и герцогов де Мартиньяк, изготовленное одним из домов Высокой моды французской столицы.

Было решено, что к алтарю меня поведет Николя, тот прибыл в Париж за несколько дней до этого. Когда мое тело было заключено в платье, я посмотрелась в напольное зеркало.

– Более прелестной невесты я не видел, – заявил Николя, облаченный во фрак. – Твой будущий супруг и мой шурин передает тебе небольшой подарок!

С этими словами братец протянул мне плоский черный футляр, в котором сверкало тяжелое ожерелье из крошечных грушевидных жемчужин и отборных квадратных бриллиантов. Николя помог мне застегнуть его и нежно поцеловал в шею.

Из зеркала на меня смотрела прелестная испуганная невеста, облаченная в шикарное подвенечное платье со сверкающим колье вокруг шейки.

– Желаю тебе стать счастливой, – сказал Николя, и я, повернувшись к нему, вдруг сказала: – С Клодом-Этьеном я никогда счастливой не стану!

– Но я думал… – протянул братец, а потом быстро добавил: – Не забывай, у него – герцогский титул и миллионное состояние, сестричка. У тебя есть три пути – или ты выходишь замуж за него, или остаешься в старых девах, или находишь себе любимого, который наверняка окажется бедняком. На твоем месте я бы выбрал милашку герцога.

Я произнесла:

– Ты ошибаешься, Николя, имеется еще одна возможность. И ты должен мне помочь!

Братец непонимающе посмотрел на меня, и я сказала:

– Свадьбы не будет!

То, что произошло потом, было детально обмусолено всеми парижскими газетами. Еще бы, когда без пяти двенадцать к собору прибыла золоченая карета, некогда принадлежавшая Людовику Пятнадцатому, из нее выпрыгнул напомаженный Николя. Он быстро поднялся по лестнице, вступил под своды старинного собора, который был заполнен представителями французской аристократии, родовитыми родственниками Клода-Этьена и известными политиками.

Все взоры устремились на моего братца, который, собственно, должен был вести под руку меня – у алтаря ждал волнующийся Клод-Этьен. Ловя на себе недоуменные взоры, Николя приблизился к жениху, панибратски потрепал его по плечу и торжественно объявил громким голосом:

– Дорогой герцог, вынужден с прискорбием сообщить, что свадьба сегодня не состоится.

По собору прокатилась волна вздохов и ахов. Николя, демонстрируя свои ослепительно белые зубы, продолжил:

– Впрочем, она не состоится ни завтра, ни когда бы то ни было.

– Клод, дорогой, что хочет сказать этот юноша? – произнесла почтенная дама с тройным подбородком и несколькими страусиными перьями в седых волосах. Это была бабушка Клода, почтенная герцогиня Мария-Кристина де Мартиньяк. Страдая тугоухостью, она не могла уловить сути происходящего. – Почему нет невесты? Долго ли нам ее еще ждать?

Николя охотно объяснил герцогине:

– Мадам, ждать невесту не имеет смысла. Моя сестра передумала, свадьбы не будет!

Собор загудел, бледный Клод-Этьен нетвердым шагом приблизился к Николя и прошептал:

– Что вы хотите этим сказать? Я вам не верю, моя малышка Зинаида…

– …не любит вас, герцог, – заявил братец и передал ему футляр. – Это – ваше ожерелье. Остальные подарки вы ведь не потребуете обратно? Вот и чудесно, сестричка разрешила мне забрать их! Гуд бай!

С честью выполнив свою нелегкую миссию, Николя удалился – когда мы увиделись с ним в следующий раз, он в подробностях живописал мне сцену в соборе.

«Невеста сбежала из-под венца», «Русская княжна бросает французского герцога», «Кто желает стать герцогиней де Мартиньяк?» – таковы были заголовки вечерних газет, донесших до читателей подробности небывалого скандала. Но в первую очередь всех занимал другой вопрос: «Где же Зинаида Валуйская?»

Единственным, кто бы мог сполна ответить на него, был Николя, но мой братец находился в то время в поезде, который уносил его в сторону побережья. Я знала, что поступила с Клодом-Этьеном нехорошо, бросив его у алтаря, но разве он пытался прислушаться к моим словам? Ведь он желал только одного – во что бы то ни стало сделать меня своей женой!

Утром того дня, освободившись от тяжелого подвенечного платья, я выскользнула из особняка Клода-Этьена. Вряд ли я привлекла чье-либо пристальное внимание – облаченная в темное платье и шубку, в шляпе-колоколе, которая надежно скрывала мое лицо, я походила на модистку или парикмахершу, покидающую дом богатой клиентки.

Оказавшись на улицах Парижа, я почувствовала, что небывалое чувство свободы и радости переполняет мое сердце. Сколько женщин были готовы полжизни отдать за то, чтобы их супругом стал герцог де Мартиньяк! Я же добровольно отказалась от него.