Текст книги "Причастные - Скрытая угроза"

Автор книги: Ант Скаландис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

В общем, история тогда вышла действительно совсем бредовая. И зачем вдруг вспомнилась в таких подробностях?.. Нет, что-то еще было связано с Гамбургом... А, да вот же оно! Именно там находится резидентура ЧГУ, оттуда и поступил первый тревожный сигнал по нашей сегодняшней теме. Или это опять не то?..

Я не успел додумать, потому что Матвеев, наконец, прервал молчание:

– И все равно вы заберете товар сегодня вечером. Его проплатит Семнадцатый. Перегрузите нам по той же схеме. А маршрут следования до Гамбурга или все-таки до одного из районов Берлина уточним на месте. Во избежание сомнений можете оставаться в своей машине. Вопросы есть?

– Где и когда встреча?

– Кроме этого вопросы есть?

– Есть, – сказал Циркач.

Здесь, в Германии, его все время несло поперед батьки в пекло. Я догадывался о причинах. Но все равно был недоволен: по опыту знаю, это до добра не доведет. Особенно, когда тучи сгущаются, а значит, вот-вот полыхнет молния и грянет гром.

– Других вопросов нет, – решительно перебил я. – Где и когда?

– Сегодня. Двадцать ноль-ноль. Кройцберг. Киндербауэрнхоф. Запомнили?

И он повторил на всякий случай по слогам:

– Кин-дер-ба-у-эрн-хоф.

Действительно, не самое простое словечко, хоть и напоминает киндерсюрприз.

На главной алее мы разошлись в разные стороны.

– О чем ты хотел его спросить? – поинтересовался я у Циркача.

– Теперь неважно, – отмахнулся он. – Просто мне было интересно, зачем русскому с немецким гражданством работать на курдов.

– Не зачем, а за что, – ответил я. – За деньги. Самое время было влезать с таким вопросом.

– Да я понимаю, – буркнул Циркач, – просто тип очень уж мерзкий.

До самых ворот парка мы не заметили ничего подозрительного, но даже если за нами следили – чего такого?

Мы больше не претендовали на их зеленую "БМВ", припаркованную на специальной стоянке, сразу вышли на проезжую часть и тормознули первую же попавшуюся машину. Это было не такси, просто какой-то драный "фольксваген". Ну и что? В Германии тоже хоть и реже чем у нас, а подвозят попутчиков.

Особенно, если это свои.

За рулем сидел Шкипер, Пиндрик – рядом.

– Ну как? – спросили они чуть ли не в один голос.

– Центральный офис "Мерседеса" вне опасности. Мы разнесем в пыль посольство России, – сообщил им Циркач.

А потом мы быстренько обсудили планы на вечер. И было решено: первое. Шкипер и Пиндрик присоединяются к нам в самый последний момент и только в случае крайней необходимости. Второе. Пытаемся дозвониться Эльфу до, а не после – после мы должны встретиться. Звоним в Бонн людям Павленко. При желании к восьми вечера они могут успеть к месту событий. Чем более масштабной будет заваруха, тем больше шансов пустить операцию совсем по другому сценарию. Идея принадлежала Филу. И мы теперь думали, кого еще можно пригласить на сумасшедшее рандеву в Кройцберге. Местную "штадтполицай"? Разведку БНД? Российскую агентуру? Нет, в Россию нас просили зря не звонить.

За пару кварталов от дома мы бросили "фольксваген" и разными маршрутами пошли дальше пешком. Пиндрик со Шкипером наблюдали за нами через площадь с другой стороны Ораниенштрассе, а мы подошли к дому напротив по нашей улице. Двое у подъезда сразу не понравились мне. Это были незнакомые, но слишком хорошо узнаваемые по манере поведения персонажи. Не стоило сейчас идти в квартиру к Монике. Не стоило даже звонить. Либо у нее уже сидели гости, либо эти двое ждали гостей. В любом случае самой Моники скорее всего в квартире не было. В лучшем варианте сбежала, в худшем все-таки забрали. И теперь не криминальная полиция, а какая-нибудь из спецслужб. Мы все, конечно, симпатизировали этой милой хромоножке с экстремистскими наклонностями, не говоря уже о Циркаче, который не просто симпатизировал, но даже он в сложившейся ситуации ничем не мог быть ей полезен. Уж если и вытаскивать девчонку, только при участии Эльфа, но это станет возможным ближе к ночи.

Кстати, мы пробовали звонить Семецкому еще из машины – номер не отвечал. Не стоило даже и гадать, по какой из миллиона причин этот супершпион решил отключить свой мобильник.

Что нам оставалось делать? Только ездить по городу до вечера. Джип-"мерседес" был предусмотрительно оставлен не у самого дома, и мы без проблем загрузились в него поначалу все пятеро, с тем чтобы потом вновь разделиться. Опасность кружила где-то рядом, и не стоило рисковать ради того, чтобы вместе пообедать.

А выбрать в Берлине ресторан – это не проблема. Точнее, не проблема найти – их в этом городе прорва. Выбрать – как раз огромная проблема, если вы хоть что-нибудь в этом деле понимаете. Мы не понимали почти ничего, и нам было проще. Циркач не слишком настойчиво предлагал посетить что-нибудь экзотическое, а Фил с маниакальным упрямством рвался в русское кафе "Гегель" (да, да, именно русское и именно Гегель, а не Гоголь!). Он честно признался, что хочет вновь оказаться на красивой и уютной маленькой площади Савиньиплатц, где видел накануне у соседнего с кафе дома очаровательную проститутку. Девушка, облаченная в свою вечернюю униформу, стояла в совершенно киношной позе перед раскрытым подъездом борделя и, зазывно покачивая ключиками в правой руке, строила глазки конкретно Филу. И она была очень похожаs Фил недоговорил, на кого. Но мы все поняли. Вопрос в другом: почему эта шлюшка выбрала именно его? Профессиональная точность взгляда?

А ведь Фил вчера и впрямь был готов к романтическому приключению. Да только у нас стояла на углу полная оружия машина, Циркач ждал (не теряя времени) на квартире у Моники, Пиндрик со Шкипером болтались где-то в качестве агентов наружного наблюдения, и, наконец, существовала возможность срочного вызова в любую минуту. Мы там, на площади, и остановились-то всего лишь потому, что обещали Монике купить по дороге пива. Увидели открытый киоск, времени было часов девять, по берлинским понятиям глубокая ночь, и второго открытого ларька рисковали уже не встретить. Взяли упаковочку и полетели дальше, готовые к чему угодно.

Вчерашнее появление Эльфа лишь подтвердило справедливость наших опасений.

Ну а сегодня ехать на встречу с приворожившей Фила девушкой было глупостью в квадрате. Если не в кубе. Во-первых, для представительниц древнейшей профессии еще рано; во-вторых, день выдался похлеще вчерашнего; в-третьих, кто сказал, что именно она бывает там каждый день? Но Фила влекла на Савиньиплатц какая-то странная смесь ностальгии по прошлому и интуитивного стремления к авантюре, свойственного всем нам. И мы подчинились этой блажи, так как и мне и Циркачу было в сущности все равно, куда ехать.

Мы выбрали не самый короткий маршрут – спешить некуда, да и город знали плохо – и в итоге заехали в довольно странное место, где перед высоким старинным домом на зеленой лужайке тусовалась хипповатого вида молодежь и бродячие собаки, а глухая стена здания изрисована была не традиционно бездарными граффити, уже намозолившими глаза, а огромным, искусно выполненным сюрреалистическим полотном, в центре которого была несчастная растерзанная кукла и гигантский омерзительно-розовый кольчатый червяк. Мы вышли из машины и стали рассматривать это произведение искусства, благо никуда не торопились.

И тут от тусующейся молодежи отделилась знакомая фигура. Моника торопилась и потому зримо прихрамывала на искусственную ногу.

– Привет, ребята! У меня сегодня шмон был, спасибо, Байрам предупредил, и я слиняла.

– Ты не возвращайся туда, – посоветовали мы.

Мысль была настолько очевидной, что я действительно не помню, кто высказал ее первым.

– Наверно, вы правы. Но мне все равно придется вернуться.

– Почему? – не понял я.

– Я разговаривала сегодня с вашим историком из Вроцлава. Он, оказывается, знает всех наших и просил оставить пакет для него и для вас у меня в квартире, или хотя бы в почтовом ящике внизу. Ночью он вам сам все расскажет.

– Интересно, а что за пакет? – спросил я.

– Не знаю, – сказала Моника. – От товарища из России. Я должна встретить курьера в Темпельхофе.

– Это аэропорт?

– Да.

– Обалдеть! В Берлине аэропортов больше, чем в Москве?

– Не больше, всего три. Если не считать военных.

–Слушай! Вот. А улица или площадь Киндербауэрнхоф – это где? – по ассоциации вспомнил Фил.

Очень кстати вспомнил, мы перед этим изучали самую подробную карту из тех, что смогли достать, но улицы такой не обнаружили. Оставалось ходить по Кройцбергу и спрашивать.

– Киндербауэрнхоф? – переспросила Моника и рассмеялась. – Это не улица. Зачем вам? Вы что, маленькие?

– Киндер – это ребенок, понятно, – обиженно сказал я. – А бауэрнхоф?

– Крестьянский двор. Наши доморощенные пестолоцци решили сделать для городских детей кусочек деревни посреди каменных джунглей. Забавное местечко. Сходите, гляньте.

И она показала по карте, на пересечении каких улиц это находится. Оказалось очень близко от того самого "бомжатника", от калитки с прибитым ботинком и вагончика, где нас принимал связной. Поганое место.

Монику как будто перестало интересовать, для чего нам Киндербауэрнхоф, и я решил сам пояснить.

– Представляешь, в этом дворе ваши партийцы назначили нам важную деловую встречу.

– Во, придурки! – прокомментировала Моника.

Она так изящно употребляла российский сленг, что всякий раз заставляла меня восхищаться своими способностями к языку.

Потом все-таки не удержалась и добавила любимое:

– Хохмачи.

– Это точно, – проговорил Циркач.

Он просто тянул время, не желая расставаться с Моникой.

– А можно я туда не пойду? На вашу встречу, – спросила вдруг наша боевая подруга. – Я буду ждать вас дома, а потом мы вместе отправимся в кнайпе. Как вчера. Хорошо?

– Хорошо, – кивнул я. – Но давай ты будешь не дома. Жди нас прямо около кнайпе. И лучше какого-нибудь другого. Выбери сама и опиши нам подробно.

– А может быть, все-таки поедешь с нами? Прямо сейчас, – предложил Циркач с грустной безнадежностью в голосе.

– Бред, – возразил я. – Ей же еще в аэропорт.

– Ну, так мы ее и отвезем, – упорствовал Борька, совсем ошалевший от любви.

– Отставить, Циркач, – сказал я тихо, но строго. – Не хватало еще засветиться в аэропорту перед самой ответственной операцией.

– Вообще-то к восьми я успеваю, – сообщила Моника. – Так что, может, и подойду прямо к вам. А если нет, буду ждать в кафе слева от центрального входа в "Пергамон". Это очень знаменитый музей на острове, вы должны знать.

– Да, – сказал Циркач, – я знаю, где "Пергамон".

– Ну, тогда я не прощаюсь? – спросила Моника. – Увидимся. А сейчас побегу. Ладно?

И мы не попрощались.

Только Циркач догнал ее, обнял порывисто, и они замерли в поцелуе на добрых полминуты.

– Маньяк, – проворчал я, когда Борька вернулся к нам. – Вечера дождаться не можешь?

Вопрос был риторический, Циркач промолчал. Но Пиндрик вдруг нахально поинтересовался:

– А деревянная нога не мешает во время этого дела?

Циркач даже не обиделся:

– Да ты что?! Только добавляет остроты ощущений. И не деревянная нога, а культя. Протез же она отстегивает. Вы себе не представляете, мужики, какая это обалденная девчонка! У меня такой еще ни разу не было?

– Предлагаешь и нам попробовать? – еще наглее спросил Пиндрик.

– Доиграешься у меня, – беззлобно отмахнулся от него Циркач.

– А по поводу того, что у тебя такой еще не было ни разу, – заметил Фил, – мне кажется, ты про каждую так говоришь.

– Наверно, – не стал спорить Циркач, – но Моникаs

– Наш Борька бабник, наш Борька бабник! – традиционно подпел Шкипер. Он всегда дразнил Циркача этой популярной песенкой.

После случайной, но такой удачной встречи с Моникой, настроение было у всех отличное.

И только влюбленный Циркач, должно быть, все-таки предчувствовал неладное...

5

Он забеспокоился уже в восьмом часу, когда мы вышли из "Гегеля" и Фил разочарованно отметил, что у подъезда дежурит совсем другая девка – толстая и некрасивая.

– Давайте заедем на квартиру, – предложил Циркач. – Время есть, а Моника, по всем расчетам, должна уже вернуться. Если хоть знать, от кого пришел пакет, нам будет легче общаться на переговорах.

В словах Циркача было больше эмоций, но присутствовала и некоторая логика. В общем, мы поехали к дому. Двух долдонов там уже не было, но мы все равно проявили максимум осторожности, открыли подъезд ключом и стали подниматься. Недалеко мы поднялись. На площадке второго этажа, сразу за поворотом лестницы, лежало тело. Его не пришлось долго рассматривать с целью опознания.

Циркач сдавленно вскрикнул, и я отметил, как его рука автоматически скользнула к ремню на поясе сзади – в поисках пистолета. О медицинской помощи – хоть первой, хоть двадцать первой – речь уже не шла. Это с одного взгляда стало понятно не только Филу.

У Моники Штраус было перерезано горло – по-восточному, широко и страшно. От уха до уха. А кровищи-то натекло! Из-за легкого наклона площадки алые ручейки убегали не к ступеням лестницы, а к дверям квартир.

– Полчаса прошло, как минимум, – тихо проговорил Фил. – Убийц уже не найти.

Я не стал спрашивать, как он это определил.

Мы просто, не сговариваясь, взлетели наверх. Дверь была распахнута, квартиру эти гады обыскивали грубо и в явной спешке. Искали что-то свое, очень хитрое. Ни наши комбезы, ни даже оставленные частично боеприпасы их не заинтересовали. Кстати, и пакет из Москвы мы благополучно обнаружили в почтовом ящике. Конечно, он был от Ахмана. И правильный вор коротко распоряжался (по-русски!): мол, промедление в выступлении смерти подобно, а что взрывать – непринципиально. Главное, чтобы наверняка и шуму побольше. На своем языке он тоже написал что-то, даже больше по объему, но это было за пределами нашего понимания.

Вот так.

До встречи оставалось полчаса.

Вообще-то мы собирались явиться туда в пижонских костюмах и практически без оружия. Но теперь все вслед за Циркачом передумали. Они сами заставили нас выйти на тропу войны, и экипироваться стоило всерьез. Пусть делают выводы, какие хотят. С автоматами на перевес не пойдем, конечно, но готовы будем к любому повороту событий. В конце концов, сколько можно терпеть всю эту бессмысленную жестокость?

Была охота ездить куда-то по их указке! Привезут взрывчатку, оплатят. Ну а мы ее прямо на месте и рванем. Нет, детский городок не обидим, отойдем чуть в сторонку и разнесем в пух и прах все это змеиное гнездо с вагончиками и грузовиками. А курды пусть потом объявляют в газетах и с телеэкрана, что ответственность за взрыв берут на себя. Товарищ Ахман, тебе же все равно, что именно разрушат и кого убьют при этом. Правильно? Тебе же главное – шуму побольше!

Мы уже подъезжали к месту встречи. И все сильнее наливались злостью. Нормальной такой, почти спортивной злостью. Только Циркач был чуточку серый с лица, и за его поступки я боялся больше, чем за других.

Мы приехали раньше всех. Машину поставили возле самого пустыря прятать ее было не от кого и не за чем – и отправились на рекогносцировку. Стратегическим центром этого места можно было считать большой амбар из прочных бревен, где хранились сено и прочий корм для скота. Вторым естественным укрытием в случае начала боевых действий можно было считать, выражаясь по-восточному, своего рода арык, то есть канаву с проточной водой. Через нее перекинут был деревянный мостик. Кроме этого имелись небольшие сарайчики в каждом загоне – у осла лениво жующего траву из кормушки, у коз, бродивших по лужайке, у свиней, попрятавшихся внутрь – от жары, что ли? А ближе к дороге стояли полукруглые металлические контейнеры для мусора, и в углу двора располагались курятник и маленький пруд с утками. Все это на крайний случай тоже можно было использовать.

Киндербауэрнхоф практически пустовал в этот вечерний час, бродила от вольера к вольеру лишь небольшая компания – две женщины и мальчик. Женщины говорили между собой по-немецки, а мальчик громко возмущался по-русски:

– И чего мы сюда пришли? Нечего тут смотреть! Стоит какой-то неподвижный осел.

Одна из женщин, очевидно, его мама, прервала свою интеллектуальную беседу с подругой и выразила несогласие с мальчиком:

– Ну почему только осел? Погляди, какие уточки. А вон там – смотри! там поросята.

Мальчик повернул голову к поросятам, но увидел совсем другое и мигом перестал жалеть, что они сюда пришли:

– Ух ты! – вырвалось у него.

Действительно "ух ты!".

К площадке одновременно подъехали: устрашающего вида черный форд-броневик, из которого вышел аргентинец Петер; армейский "хаммер" в боевой маскировочной раскраске – откуда вышли двое и встали по сторонам, широко расставив ноги, третий высунулся из верхнего люка и ему только турели с пулеметом не хватало; наконец, подкатили две ярко-красных "БМВ", и наружу высыпало человек десять смуглых и бородатых. Форма их больше напоминала строительные спецовки, чем нормальный солдатский камуфляж, но вид у всех был угрожающим: никто не держал оружия в руках, однако оно отчетливо угадывалось под одеждой.

Последними подвалили Шкипер с Пиндриком на "фольксвагене" и тут же, следом, большая черная "ауди", кажется, "восьмерка", как у нашего главного начальника в Москве. Из нее не вышел никто, а окна были тонированными, так что оставалось лишь догадываться о персоналиях внутри. Впрочем, бравых солдат из "хаммера" я тоже не мог идентифицировать наверняка и лишь условно называл их для себя людьми Павленко из Бонна.

Семь машин – для этого тихого перекрестка очень много, не говоря уж про людей – в Киндербауэрнхофе подобного стечения публики, наверно, не было никогда. Козлы заблеяли, даже "неподвижный осел" вздрогнул, птицы подняли гам, и сильнее птиц забеспокоились женщины. Только русский мальчик был в восторге. Мама едва успела схватить его за руку и прижать к себе, он рвался посмотреть на машины поближе.

Меж тем один из бородатых уже рявкнул по-немецки, очевидно, приказывал всем оставаться на местах. И нам тоже.

Что ж, мы якобы послушно замерли, в действительности оценивая диспозицию. Не слишком хорошая была диспозиция.

Все следили за всеми, и кто кого охранял, понять было почти нереально. От бородатых отделился знакомый нам Семнадцатый и свирепо спросил:

– Все готовы?

– Готовы, – сказал я, хоть и не понял, что он имеет в виду.

Скорее всего, он хотел спросить, всё ли готово, но при его знании русскогоs

А мы действительно были готовы. Ко всему.

Почти вплотную к нам подошел Петер и предложил:

– Принимайте товар.

Семнадцатый с тремя амбалами и мы с Филом (Циркач намеренно чуть поотстал) двинулись к черному "форду". Петер приоткрыл одну створку двери. В кузове ровными стопками лежали книжные пачки с яркими наклейками и маркировкой по-арабски. Семнадцатый подошел, сорвал упаковочную бумагу. Вынув верхнюю книжку, увидел угол брикета и удовлетворенно покивал. У нас возражений не было.

– Гельд? – спросил Петер.

Слово "деньги" мы понимали уже и по-немецки.

Семнадцатый кивнул на нас.

Все. Время "Ч".

Не прошло и полминуты, как они подъехали, а разговор уже переходил в стадию конфликта.

– Какие деньги? – спокойно спросил я, даже пальцем не шевельнув.

Но то ли Фил, то ли Циркач выдали себя инстинктивным движением рук, а может, одним лишь внезапным напряжением в мышцах.

Бородатые явно не сегодня родились, воевали где-нибудь в Курдистане, Афгане или других горячих точках, поэтому уже в следующую секунду не меньше пяти стволов было направлено в нашу сторону, а Семнадцатый хрипло приказал:

– Бросить оружие! -И добавил зачем-то:– Почему вы пришли с оружием? Мы так не договаривались.

Как будто у нас было время обсуждать договоренности в такой предельно острой ситуации. Впрочем, если Семнадцатый хочет обсудить...

– У нас нет денег, – сказал я. – Платите вы. И вот об этом мы точно договаривались. Матвеев подтвердит.

– Конечно, – удивительно легко согласился Семнадцатый. – Я просто пошутил. У вас нет денег. Зато у вас есть оружие. И я приказываю бросить его.

Ну ни хрена себе шуточки! Хотя, надо отдать ему должное, проверка была придумана остроумная, и мы таки попались на этот трюк. Теперь либо придет неожиданное подкрепление в лице каких-нибудь третьих сил, либо перестрелка станет неизбежной. Бросить оружие – это не вариант. При таком численном перевесе они нас, разумеется, повяжут. И дальше события станут непредсказуемыми. А мы слишком перед многими держали ответ и за этот дурацкий теракт в Берлине-Гамбурге, и за судьбу неведомого Навигатора, спасающего рыночную экономику России от бандитов и коммунистов.

"Хрен тебе, товарищ связной", – подумал я про себя, еле заметно кося глазами по сторонам в поисках поддержки.

Но солдаты возле "хаммера" были безучастны, из "ауди" так никто и не вышел, а Шкипер с Пиндрикомs Что бы они не предприняли, изменить расстановку сил принципиально было за пределами их возможностей.

– Считаю до трех, – угрюмо и буднично объявил Семнадцатый, словно каждый день занимался расстрелами (а может, так оно и было?).

И на счете "два" я понял, что эти бородатые не моргнув глазом откроют стрельбу на поражение. Всех сразу укладывать не будут, но одного из нас, как минимум, ранят. Обязательно, хотя бы для острастки. Их отношения с полицией подобная мелочь никоим образом не осложнит, а что касается совести, так у них были на этот счет свои, революционно-мусульманские представления.

В общем, новая диспозиция получилась не самой простой, но в сущности понятной. Минимальное расстояние до целей, численный перевес противника, угроза оружием, множественные помехи в виде лиц, которых категорически зацеплять нельзя, и крайне ограниченное время на все. Надо же еще успеть скрыться до прибытия полиции и всяких прочих незваных участников мероприятия.

– Хорошо, – сказал я.

В такие минуты все решает темп. Не только стрельбы. Вообще движений.

Чтобы бросить оружие, его тоже надо достать. Семнадцатый дал нам не совсем правильный приказ. Впрочем, скомандовать "Руки вверх!" и приблизиться вплотную для обыска было для них куда опасней. В общем, пока мы лезли в карманы, стрельба не начиналась. Я даже повторил еще раз:

– Хорошо.

А в следующее мгновение открывать огонь с их стороны было уже некому. Четверо хватались за отсушенные руки после точных выстрелов прямо в стволы пистолетов, пятый лежал на земле с прострелянным запястьем, а с шестым и седьмым было хуже – они так неудачно держали свои пушки, что нарвались на смертельные попадания. Особенно с седьмым печально вышло: он вздумал стрелять в прыжке и в момент падения на линии огня оказалась его шея. А шея – место тонкое, пули девятого калибра из "Хеклера и Коха" пробивают ее насквозь, как лист бумаги, и застревают где-нибудь еще. На этот раз не повезло ослу. Ранило его в бок, не насмерть, но животное вмиг сделалось более чем подвижным, а главное шумным, и кровища из раны хлестала. Хоть фильм ужасов снимай! Не иначе какую-то артерию бедолаге зацепило.

Вы спросите, каким образом три человека ухитрились враз вывести из строя семерых? Ну, так, во-первых, нас было уже не трое: Пиндрик и Шкипер, как выяснилось, достаточно давно переместились из неприметного "фольксвагена" в цитадель крестьянского двора – в амбар и бойницы там себе приглядели весьма удобные. А во-вторых, я же говорю, в таких делах все решает темп. В том числе и темп стрельбы. Очевидно, немецкие "хеклеры" оказались лучше австрийских "штайров" в руках у бородатых, а еще вернее, руки у них росли все-таки не совсем оттуда.

Но их было много. Слишком много. Поэтому мы сразу залегли – кто где сумел. Ответный залп не заставил бы себя ждать, прозвучи только приказ. Да и кто ж мог знать наверняка, как поведут себя неизвестно кому подчиненные ребята возле "хаммера"!

Мы залегли и снова чего-то ждали.

Очуметь! Как долго я все это рассказываю! А ведь на деле-то все произошло в считанные секунды. Я потом часто пытался анализировать, где мы ошиблись.

Мог ли я, например, что-то сделать, когда русский мальчик, вырвавшись из маминых объятий, с плачем кинулся к раненому ослику?

Мог ли я что-то, сделать, когда связной с мрачной рожей по кличке Семнадцатый кинулся на перерез?

Если честно, я просто не понял, что происходит, а когда понял, было уже поздно.

О самых гнусных, о самых подлых вариантах почему-то забываешь в последний момент. Привычка мерить по себе неистребима, особенно в бою. Как правило, чтобы победить ты должен считать противника сильнее себя, и это правильно: зазнайство – плохой помощник. Но как учесть, что иногда противник оказывается просто трусом?..

Семнадцатый держал мальчишку левой рукой за горло, прижимая к себе изо всех сил – так и удушить можно, а к виску несчастного вплотную придвинул пистолет.

Требование его оставалось прежним:

– Бросьте оружие!

Только голос стал тоньше, истеричнее.

Двое еще не подстреленных грубо оттолкнули мать, в отчаянии ринувшуюся к сыну. Понять ее было можно, но глупость она совершала ужасную. Я успел натерпеться страху, глядя на эту сцену – от подобных придурков вполне естественно ожидать чего угодно, и вероятность случайного или неслучайного выстрела росла с каждой секундой.

Шум стоял несусветный, кричало сразу несколько человек, плюс один раненый осел, плюс козлы и еще утки с курями – Содом и Гоморра!

"Когда приедет полиция – а она в Берлине приезжает быстро, тут вам не Москва – хуже станет сразу всем, – смекнул я и тихо скомандовал ребятам:

– Бросайте оружие. -А потом добавил зачем-то:– Убьет же он мальчишку.Как будто и так непонятно былоs

Курды работали вполне профессионально. Обыскали каждого, обезоружили, браслетки защелкнули за спиной, сцепили меня с Филом, а Циркача – почему-то со Шкипером и Пиндриком. Не били, хотя и могли – некоторые за своих погибших друзей начинают мстить сразу.

И мерзкий Семнадцатый продолжал держать мальчонку до тех самых пор, пока нас не затолкали в красные "бээмвухи". Вот тут и подъехал господин Матвеев. Попозже. Как и обещал. На двух машинах.

И сразу началась торопливая перегрузка. Голубой каблучок "ситроен-берлинго" не задействовали – некогда было, да и схема действий со всей очевидностью изменилась кардинально. За какую-нибудь минуту все пачки перекидали из одного броневика в другой, машины были поставлены открытыми задними дверями друг к другу. А момент передачи денег как-то ускользнул от нашего внимания. То есть, похоже, никто и никому денег вообще не передавал.

Потом нас не слишком грубо, но резко выдернули из салонов "БМВ" и затолкали в кузов бронированного "ивеко", где покоилась теперь взрывчатка. Сопровождающих не посадили ни одного. Оно и понятно: убить такого охранника в темноте, с тем чтобы отобрать его оружие – в общем, не проблема для профи, даже в наручниках, а вот удрать из броневика, когда задвинут внешний засов – задача практически нереальная.

Короче, все машины рванули с места аккурат в тот момент, когда вдалеке послышалась полицейская сирена. Впрочем, насчет всех машин, это я погорячился, конечно. Во-первых, мы ничего не видели и могли догадываться об обстановке лишь по звуку моторов. Во-вторых, "ауди" отъехала раньше, так и не проявив никаких признаков активной реакции на происходящее. И, наконец, принадлежащие нам машины вряд ли вообще куда-то уехали без хозяев. Подозреваю, что убитых и раненых курды забрали с собой, а осла скорее всего пристрелили, чтоб не мучился, во всяком случае, кричать он в какой-то момент перестал.

Ехали мы совсем недолго. Очевидно, даже из Кройцберга не выбрались. От двери машины до двери подвала, у которого остановился броневик, было буквально меньше метра, и за короткие два шага, верти головой или не верти, а понять где мы, не представлялось возможным. Да это было и не важно. Важнее было разобраться, с кем мы.

Подвал оказался слабо освещенным, пыльным, но сухим. Больше всего он походил на склад, с которого недавно вывезли весь товар, а нового еще не доставили. У той стены, где были дверь и выключатель, стоял еще и стол с единственным стулом. На столе громоздились какие-то папки и прилепился на краешке телефонный аппарат. Судя по проводу, тянувшемуся от розетки, исправный. Больше в помещении не было ничего.

Нас посадили на пол под противоположной стеной. Семнадцатый велел не вставать без крайней надобности, точнее без приказа. Других пожеланий не озвучил и быстро покинул помещение. Вместо него появились два бородача с автоматами, один остановился у двери, другой занял позицию у стола. Лица у обоих были предельно равнодушными.

И очень быстро выяснилось, кто здесь главный.

В дверь стремительно влетел господин Матвеев и притворил ее за собой. Сел к столу, закурил, предложил и нам. Фил не отказался, тем более что это были его любимые – "Кент", белые, самые легкие. Фил в последнее время на почти безникотиновые перешел, о здоровье начал задумываться.

– Как-то все у нас пошло наперекосяк, ребята. Вам не кажется? произнес наконец Матвеев.

– Кажется, – согласился я. – Мы собирались работать вместе. А работаем почему-то друг против друга. Это кому-то нужно?

– Это кому-то нужно, – повторил Матвеев с утвердительной интонацией, но раздумчиво и печально. – А кто, как говорят дети, первый начал? вскинулся он вдруг. – Кто?!

Тогда и я разозлился:

– Как говорят дети, западло приставлять пушку к виску десятилетнего пацана на глазах у его матери!

– Ах, оставьте, Большаков, – жеманно поморщился Матвеев. – О чем вы говорите? При совершении массовых убийств погибают дети какого угодно возраста вплоть до внутриутробных эмбрионов. Или вам до сих пор удавалось исполнять теракты, в результате которых люди вообще не умирали? Поделитесь опытом, милейший!

Я прикусил язык. Вот черт, забыл в какой роли мы здесь выступаем! На Циркача тянул, а сам несу хрен знает что!

– Терпеть не могу трусов, – пробурчал я, чтобы как-то закрыть эту тему.

– Это не трусость, дружище. Это тонкий расчет. Семнадцатый не видел иного способа остановить вас. Я, честно говоря, тоже не увидал бы. Ну, ладно, я ведь задал вполне серьезный вопрос. Кто первый начал? Вы пришли с оружием, которого мы вам не выдавали. Это очень плохо, ребята. Вы затеяли двойную игру. Считайте, не получилась.

– Чего вы хотите? – спросил я.

– Ну, во-первых, выполнения обязательств, взятых на себя каждой из сторон. Точнее, нет, это как раз во-вторых. А во-первых, я хочу знать, откуда у вас оружие.

– Купили, – заявил я внаглую. – Нам не понравились ваши люди, мы решили подстраховаться.

– Ай-ай-ай! Как нехорошо врать. Семнадцатый предупреждал вас насчет оружия. Какая, к черту, могла быть подстраховка?! Это просто двойная игра. И второе. Может, это в России сегодня продают спецназовские пистолеты на рынке рядом с картошкой, а здесь, в Германии, подобное оружие на очень строгом учете. И не вздумайте рассказывать мне, что вы протащили эти немецкие стволы через границу, когда прилетели сюда по обычным красным паспортам!