Текст книги "Причастные - Скрытая угроза"

Автор книги: Ант Скаландис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

5.

Линдеманн находился в непосредственной близости от закладки Си-4 весьма солидной массы, вот почему его труп ни в одном из протоколов опознания не значился. Эльфа и Нику от эпицентра взрыва отделяло несколько метров, благодаря этому изучение фрагментов тел позволило экспертам предположить: они двое в момент гибели стояли, крепко обнявшись.

Ну а результаты теракта в целом получились довольно бледненькие: погибших всего пять (с Линдеманном в комнате были двое телохранителей), пострадавших – тринадцать (десять человек из обслуги резиденции с несерьезными травмами и три случайных пешехода с легкими царапинами).

А вот стекла вылетели почти во всем квартале.

До самолета мы добрались благополучно, даже стрелять не пришлось. Документы предъявляли повсюду, где надо, держались индеферентно. И только Циркач был какой-то серый с лица.

– Ты, наверно, в Нику влюбился, которую не видел ни разу, – пошутил я более чем мрачно.

– Наверно, – сказал Циркач и гадко отпарировал: – А ты, наверно, в Эльфа влюбился.

Он был почти прав. Такие люди, как Юриуш Семецкий, мягко говоря, не часто встречаются, и отношение к ним у меня особенное. Нет, я не слишком верил его пьяному ночному монологу, заимствованному из какого-то фантастического романа, а последние слова про Нику звучали и вовсе полнейшим бредом. Но с другой стороны, я чувствовал явное раздвоение сознания, будто бы одна половинка мозга сохраняла здоровый скепсис, а другая истово верила во всю эту романтическую чушь. Ведь была сигарета, зажженная от пальца, и был Вроцлав, где он убежал после дозы мощнейшего анестезирующего средства, и было досье на Эльфа, в котором подтверждалась его многократная гибельsВпрочем, утомленные половинки моего мозга конфликтовали между собой вяло. Главным было совсем иное ощущение дьявольская смесь восторга и горечи утраты.

Весь опыт общения с Эльфом заставлял меня восхищаться этим человеком.

– Он был сильнее меня и так и ушел из жизни победителем. А ты говоришь "влюбился"! Смешной ты, Циркач!..

Последние слова я, кажется, произнес вслух.

Циркач не ответил.

Мы сидели в ресторане аэропорта Фюльсбюттель в ожидании рейса на Москву, и на меня вдруг навалилась такая тоска! Вы не поверите, почудилось, что жить на этом свете больше не за чем. Что я уже все-все сделал – и хорошее, и плохое, и для своей страны, и для своей планеты, – и теперь вообще не нужен никому. Даже моим друзьям. Даже моей Шушуне, потому что теперь я стал другой, я – уже не я, потому что мир опустел без Эльфаs

Дурдом!

Я зажмурился. Помотал головой и сказал:

– А что, ребятушки, давайте закажем себе литр водки и все вместе выпьем на посошок!

– И ты? – осторожно поинтересовался Фил.

– Ну, конечно, работа-то закончена. Что я, не человек?

Я уже встал и решительно двинулся к стойке бара.

Фил догнал меня. Сгреб в охапку и потащил обратно к столу:

– Только не это!

Я подчинился, сел. Шкипер проговорил тихо:

– А может, правда, выпить? Чего такого?

– Да ты что? – зашипел на него Фил. – Чечню забыл, что ли? Или не знаешь предыстории? У Крошки с каждой дозой эффект получается все мощнее. Если он сейчас выпьет, он же до Москвы пешком пройдет быстрее самолета и живого места по пути не оставитs

Фил нес чудовищную ахинею, я даже хотел засмеяться. Но вместо этого сжал кулаки до белизны в костяшках, уронил на них голову и заплакал.

6.

Генерал-майор Кулаков притащился ко мне в Бадягино, как всегда, неожиданно. Хорошая погода, как назло, закончилась, похолодало резко и противно. Зарядили дожди, посыпались в тихие заводи Жидохманки золотые листья с деревьев, а все еще зеленая трава вмиг сделалась грустно пожухшей от ночных заморозков. Впрочем, рыбачить в такое время самое оно, однако настроения не было. Мы просто побродили по скошенным полям, по проселкам и опушкам, подышали сырой сентябрьской свежестью.

Я уже успел перезабыть многое из того, что случилось летом, и начал путаться в фамилиях персонажей, точно так же, как в Берлине путался в названиях улиц. Дагестан меж тем уже полыхал вовсю. В Москве грохотали чудовищные взрывы, хоронившие под обломками домов десятки и сотни людей. Стамбульский и даже гамбургский теракты казались рядом с ними несерьезными, опереточными. Короче, полным ходом шла самая настоящая война в России, а параллельно – предвыборная кампания. Одно к другому как бы не имело никакого отношения, и это было противно.

Внезапно вспомнилась давнишняя история с нашим увольнением из славных рядов легендарной и непобедимой.

– Дядя Воша, а вот скажите, я ведь так и не спрашивал ни разу, почему нас вышибли тогда из штатных бойцов "невидимого фронта"? То, что не за нарушение Устава, я и сам понимаю.

– Ты удивишься, Крошка, но ответ будет очень коротким. После знаменитой атаки под Бамутом, они там, наверху, элементарно наложили в штаны. Испугались всех вас пятерых, но особенно тебя. Непредсказуемый боец спецназа – это страшное оружие.

– Мы – оружие? – удивился я.

– А кто же вы? Смири гордыню. Вы очень опасное оружие, вот и решили держать вас на некотором расстоянии от Конторы. Но уничтожать физически это было немыслимо – слишком дорогой человеческий материал.

– Значит, вы нас – вот так, – сказал я. – Оружие, материалs Носом в дерьмо и еще повозили там. А мы-тоs Верой и правдойs

– Огнем и мечом, мытьем и катаньем, в хвост и в гриву, – передразнил Кулаков. – С кем ты вздумал считаться, Крошка? С бездушной государственной машиной? Так она не способна на любовь. Ты лучше вспомни, как я к тебе в первый раз приехал.

– Сюда? – решил уточнить я.

– Ну конечно. Ты ведь, кажется, сразу купил этот дом и решил жить тихо, гончарное дело осваивать, сына раститьs

– Было такое, – вспомнил я очень отчетливо. – А вы мне тогда напомнили, что КГБ в отставку не уходит, и работенку предложили. За деньги.

– Ну, и что ты мне ответил? Историческую фразу, ядрена мать: "В гробу я видел ваше КГБ и все его новые инкарнации, но за Россию воевать пойду!"

– Да уж, – ухмыльнулся я. – Прямо политрук Клочков: "Велика Россия. А отступать некудаs".

– Между прочим, – поведал дядя Воша, – ничего такого политрук Клочков не говорил, то есть рассказать об этом было некому. Панфиловцы-то все погибли, а знаменитую фразу сочинил журналист из "Красной звезды" Александр Кривицкий.

– К чему это вы? – не понял я.

– Да так, – пожал плечами Кулаков. – Просто повсюду враньеs

– Кстати, о вранье. Вы знаете, кто заказывал и готовил взрывы в Москве и Волгодонске?

– Конечно, знаю, – кивнул дядя Воша грустно.

– И, конечно, не скажете.

– Конечно, не скажу. Зачем тебе? Чтобы окончательно жить расхотелось?

– О, как! Ну, считайте, что ответили, – покивал я задумчиво. – Неужели и это было нужно на благо России?..

– Дурак ты, Крошка, – только и сказал Кулаков.

Потом достал свой сюрреалистический "Беломор" в блестящей пачке и неторопливо закурил.

– Ладно, – сказал я, миролюбиво меняя тему. – А с экономикой-то у нас что? Разве какой-нибудь серьезный обвал случился после смерти Дмитрия Линевича?

– Да нет, конечно, – сказал Кулаков. – Во-первых, Ахман, узнав, кого взорвали, категорически отказался брать ответственность на себя. Матвеев, разумеется, тоже промолчал. Впрочем, его это не спасло – по берлинским делам Матвеев все равно угодил под суд и вряд ли теперь избежит тюрьмы. Во-вторых, Бенжамен Харрис, узнав, что деньги из Германии в Россию поступать не будут, увеличил сумму "черного кредита" ровно вдвое. Поэтому доллар устоял. Даже когда Степашина сняли, а Путина назначили.

– Ну, а теракт-то на кого повесили в итоге? – мне было действительно интересно.

– Ни на кого, – сказал Кулаков. – Официальная версия – взрыв газа.

– Мощностью в триста килограммов тротила?

– А какая разница? Знаешь, сколько всякого народа понаехало в этот Гамбург после вашего отлета? И представители "Моссада", и Павленко со своей службой безопасности, и англичане, и голландцы, и, разумеется, российская внешняя разведка. Потом Мышкин лично прилетел, и даже наш любезный друг Малин из службы ИКС пожаловал. У него, оказывается, за полтора года до наших событий похожая петрушка приключилась – собственный дом в Берлине на воздух взлетел. Без единой жертвы. Тоже "взрыв газа", примерно такой же мощности. И дом, конечно, восстановили быстро. Но так уж вышло, что я случайно знаю, из-за чего этот взрыв случился и кто его готовил. Малин тогда тоже знал, но ни полицию, ни германские спецслужбы туда и близко не пустили. И точно так же теперь. Я-то видел, что Малину очень хотелось наше дело, связанное с Эльфом, побыстрее замять. И что характерно, не ему одному – абсолютно всем, кто туда приехал. А ты говоришь, триста килограммовs

– Ну а дальше что?

– Ничего. Павленко теперь баллотируется в Думу по списку "Яблока". Если не ошибаюсь, Мышкин благополучно примкнул к лужковскому "Отечеству". А Демидов – как всегда среди лидеров "Нашего Дома России", рвался чуть ли не в первую тройку, но потом решил быть скромнее. Ахман, как правильный вор в законе, в выборах не участвует, но товарищи по партии его за это сильно ругают. Фарид пропал куда-то бесследно. Говорят, видели его в Австралии. Но это больше похоже на слухиs А кстати, Крошка, как у тебя дела с Австралией?

– Все-то вам расскажи, дядя Воша! – улыбнулся я. -Для начала, и не с Австралией вовсе, а с Новой Зеландией, а потомs Какие там дела? Ну, перевел нам Эльф деньги. Открыл каждому счет в Веллингтоне. А что толку-то? Мы в ближайшее время вряд ли в этакую даль поедем.

– Чудак ты человек! – сказал Кулаков. – Или прикидываешься. В наше время, чтобы деньги со счета снять, никуда ездить не надо. Интернет-то на что?

Я-то, конечно, знал об этом, только не думал, что и дядя Воша знает. Вот и промолчал на всякий случай. Теперь пришлось говорить правду.

– Знаете, в чем дело, Владимир Геннадиевич, – я вдруг назвал его по имени отчеству, как бывало в особо серьезные и ответственные моменты. – Мне не очень хочется снимать эти деньги со счета. Пусть лежат до поры. Если прижмет, воспользуюсь. А такs Слишком много загадок вокруг этого Эльфа. Я даже не уверен, что он погиб. Представляете, что он нам с Циркачом рассказал в последние часы перед смертью? Что он Посвященный. С большой буквы. Что он умирал уже восемнадцать раз. Что он избранный среди Посвященных и возвращается на землю всегда для того, чтобы восстанавливать здесь утраченное равновесие сил и спасать нашу планету от угрозы светопреставления.

Я все ждал, когда же дядя Воша перебьет меня. А он слушал очень внимательно и кивал, словно мысленно загибал пальцы. Я выдохся и замолчал. И тогда Кулаков вдруг поведал.

– В КГБs Да, именно в КГБ, потому что до девяносто первого года существовал специальный отдел, занимавшийся этими самыми Посвященными. По-моему, я тебе рассказывал однажды, из какой структуры выросло ЧГУ, да? Наши предшественники всерьез изучали деятельность колдунов, магов, прорицателей и других шарлатанов. А самый секретный отдел в этой лавочке разрабатывал именно Посвященных. Потом, в девяносто первом, его постигла страшная участь: людей уничтожали вместе с документамиs Тебе не стоит в это лезть, Крошка. А по поводу Эльфа, я, честно говоря, догадывался, что он Посвященный. И был еще один человек, который считал так же – Игнат Никулин, но мы оба не решались доложить Форманову о своих подозрениях. Вот так, примерноs А ты думал, генералы все циники и скептики. Нет, брат. Прошли те времена. Умнеем с годами. Мудреем.

Я слушал его совершенно как пришибленный. Потом спросил:

– А кто такой Игнат Никулин.

– Это наш лучший суперагент. Он еще при Брежневе служил в ГРУ. А потом... Впрочем, это долгая песня. Как-нибудь в другой раз. Я тут на днях прочел все-таки пресловутый "апрельский отчет" Никулина. Ну, прямо, доложу тебе, "апрельские тезисы" Ильича. По значимости. И гриф секретности на нем самый верхний. Но тебе я расскажу вкратце. Потому что такой секрет разболтать невозможно. Если только в сумасшедшем доме. Там поверят. А больше – нигде. Так вот, суть отчета в следующем: Никулин, завладев секретными кодами наших врагов из Америки, попал вместе с ними в так называемую точку сингулярности. То есть в особую точку, где людям открываются вечные истины. А теперь представь себе, какую истину они все вместе открыли. Очень простую: что 31 декабря 2000 года наступит конец света.

– И все? – спросил я.

– И все.

– Что же нам теперь делать?

Кулаков пожал плечами.

– А холера его знает. Даже Форманов в полном ступоре.

– Ну, уж если Форманов в ступоре – это беда!

Мне вдруг захотелось свести все к шутке. В таком количестве чудеса уже не воспринимались.

– Форманов – это голова, ему палец в рот не клади, как сказал бы Циркач, цитируя Ильфа и Петрова. А я вот думаю, что наш дорогой генерал на самом деле Фурманов. Вы, дядя Воша, в действительности Василь Иваныч, у вас вон и усы, как у Чапаева. Петька – это, конечно, я, а вот где у нас Анка?

– Это ты, брат, спроси у Циркача, – предложил дядя Воша.

И мы оба весело захохотали на всю округу.

ЭПИЛОГ

(Из романmа Михаила Разгонова

"Точка сингулярности")

Дождик зарядил не на шутку. Я с грустью посмотрел в окно и заказал еще чашку кофе. Все серьезные разговоры давно исчерпали себя. Всезнайка Хоффман уже поведал мне главное: в последнее время ситуация на книжном рынке сделалась более благоприятной для иностранцев, мало того, у германского читателя проснулся неожиданный интерес к русской прозе, так что издание моих рассказов, еще год назад на всякий случай переведенных на немецкий, представлялось теперь вполне реальным. Тиражом тысяч пять, а то и больше, уверял Хоффман, и я был склонен верить ему. А там, лиха беда начало, и романы начнем переводить. Он дал мне телефон хорошего литагента, которому звонить следовало завтра, так что на сегодня тему закрыли. Пора уже было двигать из "Винтергартена", но я оставил машину в добром квартале от Дома литературы, мокнуть зря не хотелось, вот и заказал еще чашечку.

Хоффман ушел за пивом и не вернулся, прилипнув к другой компании, где, как обычно, хихикала Паулина, строя глазки, облизывая губки и заводя всех без разбору. Но я был не склонен сегодня клеиться к ней. Напало вдруг какое-то философическое умиротворение, душу грели навеянные серьезными разговорами мысли о доме, причем не только берлинскомs

Ко мне, не слишком спрашивая разрешения, подсел Фрицик по кличке Энгельс с рюмочкой бренди и тут же, без объявления войны, принялся читать свои новые стихи. Чуял, мерзавец, мое благостное настроение. Принесли кофе. Я закурил и стал слушать его ритмичный вой, переходящий в утробное ворчание. Мерзкие, натуралистичные образы наползали один на другой, как весенняя грязь на капот летящего по трассе автомобиля – слой за слоемs Странноватый для Германии образ, не правда ли? Дороги тут чистые круглый год, а наших российских трасс Энгельс отродясь не видел, я же вот почему-то вспомнил. Наверно, опять остро и неудержимо захотелось домой, в Москву.

Кажется, это было в мае. Тополь обещал возвращение в Россию после удачной охоты на Эльфа. Но, очевидно, охота опять не задалась. У этих народных умельцев из Майами и Дуранго (это ж надо было для серьезнейшего научного центра в немаленьком, скажу я вам, штате Колорадо выбрать городок с таким дивным названием!), так вот, у этих народных умельцев опять пошли накладки одна за другой, опять их "гэбуха обскакала", то есть пресловутое ЧГУ в блестящей манере провернуло спецоперацию, за которой наша хваленая служба только скромненько наблюдала со стороны. Я попробовал еще в августе робко так выяснить, не пора ли мне ехать в Москву, но ощутил в голосе Тополя растерянность и глубинное чувство вины, Вербу вообще предпочел не трогать, что уж ее бедненькую расстраивать – ну, не сложилось, так не сложилось, поживу еще годок-другой в этом треклятом Берлине. В конце концов, не так уж у нас все и плохо, особенно когда сын растет умненький, способный, спортом занимается, и жена хоть и не слишком молодая, но любимая, хоть и не слишком нежная, но в отличной форме, тоже спортом занимаетсяs Во, брат, наговорил-то про жену! Кому наговорил? Самому себе. Что это значит? А значит это, что я о ней думаю, много думаюs

Фрицик почувствовал, что я совсем перестал его слушать, а если уж это Фрицик почувствовал, вывод один: пора уматывать хоть под дождик со снегом, хоть под тропический ливень.

– Выпить хочешь какой-нибудь гадости, тошнотворно разящей спиртным?

Я не сразу понял, что это он уже не стихи читает, а обращается непосредственно ко мне. Манера Фрицика изъясняться ритмической, а иногда и рифмованной прозой (последний термин – мой!) временами смешила, но чаще безумно утомляла. Однако сегодня я еще не успел устать от него всерьез. Посему улыбнулся вполне добродушно и, осознав суть вопроса, отрицательно помотал головой:

– Нет, мой друг, обойдемся без шнапса, пищевод пожалеем и печень. У меня нынче планы другие. Погрузиться в пучину разврата, потных простынь и липких волосs

Кажется, мне удалось вполне адекватно (в смысле ритмичности) продекламировать этот пассаж на немецком. Фрицик растерянно и как-то вяло скривился в ответ, силясь понять, пародирую я его или просто разговариваю на языке тех же образов. Потом закурил и махнул рукою:

– Не хочешь – как хочешь.

– Пойду, – сообщил я ему, уже вставая.

Дождик на счастье поутих. Я улыбнулся этой маленькой удаче и вдруг, повинуясь внезапно возникшему тайному желанию, направился не налево, к широкой и шумной Ку'дамм, где был припаркован мой "ниссан", а в противоположную сторону, к знаменитому французскому магазину нижнего белья "Les Dessous". По дороге сочинился такой стишок (совсем не в духе Фрицика):

Подарил я леди су.

– Загляни-ка в "Ле Десу".

– Да у этой "Ле десы"

Тыща долларов трусы!

А монетку в один су,

Знаешь сам, куда засунь.

Белье там действительно было дорогое, но о-о-очень шикарное. И каждый раз, бывая в этих местах с женою и покупая ей очередное колечко или сережки от "Картье", я предлагал заглянуть и в соседнюю фирму. Но Белка всегда отмахивалась. Как-то она недооценивала значение этой стороны жизни. А мне, наоборот, всегда мечталось увидеть любимую жену в каком-нибудь развратном бельишке с прозрачными вставками и кружавчиками.

А вот возьму теперь и выберу что-нибудь сам, не спросясь и не советуясь, то есть советуясь только с продавцами!

Да уж, опыт в выборе женского белья был у меня близкий к нулевому. В юности все мы любили полистать толстенные каталоги по этой теме, залетавшие к нам из-за рубежа. Практический интерес был тогда совсем другим: покупать это все не представлялось возможным, и глазки бегали от одной модели к другой в поисках наиболее открытых и прозрачных – то, что под бельем, занимало существенно сильнее. Изысканные лобковые стрижечки и разноцветные острые сосочки шикарных девушек-моделей романтично просвечивали сквозь тонкое белье и вполне заменяли нам недоступные в те годы фотографии из "Пентхауса" и "Плейбоя".

Теперь глаза у меня тоже разбегались, перескакивая с игривых, разящих точно в пах фантазий модельеров на несуразно большие, валящие наповал номиналы ценников. А с них – на милую девчушку, предлагавшую покупателям все это великолепие. Она работала с другим клиентом, и я был вынужден подождать. Действительно, милая шатеночка. Нет, она не похожа была на Белку, но по комплекции соответствовала ей весьма точно, и я уже начал представлять себе, как попрошу примерить выбранное белье. Девушка станет отпираться, стыдливо улыбаясь, я буду настаивать, интересуясь, сколько же стоит эта дополнительная услуга, ведь клиент всегда прав, она начнет глупо хихикать, и кончится эта история бурной страстью в одном из служебных помещений: полумрак, стоны, падающие коробки с товаром, ноги и руки, путающиеся в ленточках и тесемкахs Господи! Что за бред? Это был эпизод из какого-то совсем другого фильма. Я же домой собрался, к женеs

Девушка-продавщица наконец освободилась, но запланированному разговору состояться не довелось.

– Этот мужчина со мной, – произнес знакомый голос сзади. – Покажите, пожалуйста, вон тот комплект от Дебюи, да, да, темно-красный.

Я обернулся. Конечно, это была Верба. Татьяна Лозова собственной персоной. Первое лицо в службе ИКС и, как минимум, второе в моей личной биографии.

– Привет, – сказал я просто, как будто мы расстались вчера. – А ты действительно считаешь, что Белке подойдет темно-красный?

– Белке? – искренне удивилась она. – Нет, Белке лучше белый. И это не каламбур, это правда.

Мы говорили между собой по-русски, и продавщица, навострив уши, тут же проявила к нам удвоенный интерес. Это когда-то в Германии отворачивались от русских со вздохом, мол, эти нищие только поглазеть заходят. Теперь-то они хорошо знают, кто у них настоящий покупатель. И мы не собирались разочаровывать девушку. Верба взялась за дело всерьез, я не мешал ей. И мы пересмотрели и перещупали десятка два моделек. К осязательным ощущениям я отнесся с особым вниманием – кому, как ни мне, придется и поглаживать, и потихонечку стаскивать, и даже целовать все это хозяйство. В итоге выбрали весьма достойные образцы, я оплатил оба комплекта, нам их шикарно упаковали, Верба, привстав на цыпочки, чмокнула меня в губы, и мы вышли под дождь.

– Ты давно приехала? – спросил я.

В душе моей творилось черт знает что.

– Сегодня. А какое это имеет значение?

– Не хочу, чтобы Белка узнала.

– Она и не узнает. Пошли ко мне.

– Зачем? – поинтересовался я холодно и настороженно.

Но и в холодности этой, и в настороженности звучала слишком явная нарочитость.

– А ты предпочитаешь разговаривать на улице под дождем?

Верба не отвечала прямо, не уточняла, что именно мы будем делать у нее, только ли разговаривать, все было ясно и так, она уже завела меня. Точнее, я был заведен еще до встречи с ней, а она просто мигом переключила все мои чувства на себя. Она слишком хорошо умела это.

– Но я хотел поехать домой, – последняя вялая попытка сопротивления.

– Ты очень точно выражаешься, писатель. Именно хотел. А теперь уже не хочешь. Пошли, здесь недалеко.

– Ты остановилась в "Бристоле-Кемпинском"?

– Браво! – похвалила она.

– Не слишком-то и трудно было угадать. По-моему, от красивой жизни отказываются только в одном случае – если кончаются деньги.

– Ошибаешься, – сказала Верба. – Жизнь намного сложнее. Даже красивая жизнь, – улыбнулась она этой забавной мысли. – Вот об этом и поговорим.

Но говорить мы начали не сразу, ох, не сразу! Едва преступили порог, Татьяна принялась раздевать меня, я ответил тем же, мы оба тяжело дышали и в какой-то момент, потеряв равновесие, упали на мягкий пушистый ковер, и хотелось кататься по нему вечно, распластываясь, скручиваясь, выгибаясь, замирая и дрожа, смеясь и плача, колотясь в агонии, хотелось раствориться друг в друге и опрокинуть на себя весь мир, заставив его принимать все те же позы, какие придумываем мы, и пусть это не кончается никогда, никогда!..

На самом деле все закончилось очень быстро. Верба, вдоволь накричавшись, нашла спиною диван, запрокинула голову, разметав по покрывалу рыжие пряди, руками по-кошачьи царапая ковер, медленно вытянула ноги, не сводя при этом коленей, и, наконец, открыла глаза. Я сидел на корточках рядом и восторженно наблюдал за ней.

– Какой-то воробьиный секс, – сказала Татьяна, все еще тяжело дыша.

– В каком смысле? – не понял я.

– В смысле, очень быстро.

– Просто мы жутко соскучились друг без друга, – несколько виновато пояснил я.

– Еще бы! – она мечтательно закатила глаза. – Когда мы в последний раз вот так кувыркались с тобою?

– Вот так? – я попытался вспомнить. – Наверно, в девяносто пятом. А потом уже было черт знает что.

– Вот именно: черт знает что, – повторила она с непонятным выражением. – Ты ревновал меня к кому-нибудь?

– Ни разу.

– Молодец. Я тоже. Пошли в душ.

– Ты хочешь продолжить? – удивился я.

– Не знаю, – Верба трогательно пожала плечиками и быстро поднялась.

Пружинистая, спортивная, она казалась удивительно молодой, почти юной в этот момент.

А стоя под тугими теплыми струями вдвоем, мы очень приятно поласкались, но тут же и поняли, что больше всего на свете хотим сесть, покурить и чего-нибудь выпить по чуть-чуть.

Верба натянула свое только что купленное бельишко – эротичное сверх всякой меры, – но тут же и спрятала его под шелковый китайский халат. Для меня тоже халат нашелся, и уже через минуту мы уютно утопали во мшистых креслах и клубах ароматного дыма, а перед каждым из нас зазывно поблескивала янтарная лужица на дне большого пузатого фужера.

– Кажется, – произнес я философски, – жизнь налаживается. Так любит говорить мой друг Олекс Кречет.

– Почему ты вспомнил его? – поинтересовалась Татьяна.

– Не знаю. Звонил ему недавно, спрашивал, что он думает по поводу этой гамбургской истории.

– И что же он тебе поведал?

– Да практически ничего. "Берлинер цайтунг" и та больше рассказала. А Олекс сообщил, что никогда раньше и не слыхал о Семецком. Врет, конечно.

– Разумеется, – улыбнулась Татьяна. – А ты хотел, чтобы он тебе по телефону начал вселенские тайны раскрывать. По этой части у нас только Шактивенанда мастак.

– Оставим Шактивенанду. Надеюсь, в этом номере нас не слушают?

– Нет, – ответила Верба уверенно. – О чем ты хочешь спросить?

– Ты знаешь, что в свой последний приезд в Берлин Семецкий жил именно в этом отеле?

– Он жил именно в этом номере, – уточнила Татьяна, – и даже пил коньяк вот из этого самого бокала.

– О, как! – я вмиг сообразил, на что она намекает. – И вы кувыркались с ним на этом самом ковре.

– Ты почти угадал, – сказала она спокойно. – Мы кувыркались на диване. Но ты же меня никогда и ни к кому не ревнуешь.

Я не сразу нашелся, что ответить. Мог бы, конечно, съязвить, мол, вот, оказывается, что называют теперь сложностями красивой жизни! Но шутить не хотелось, ведь я мгновенно вспомнил пленку, прокрученную мне Тополем, и свое странное ощущение от заочного знакомства с Эльфом. Неужели именно поэтому Семецкий вызвал во мне это сильное и непонятное чувство: ревность, зависть, стремление к конкуренции?..

– Видишь ли, Танюшка, – проговорил я медленно. – К Эльфу я как раз ревновал, но не тебя, а сам не знаю кого: всех сразу, весь мир, самого себ.яs Звучит абсурдно, но ведь это случилось до, и это было очень сильное чувство, хотя я видел Семецкого только на экране телевизора. Я тогда сразу понял, что не хочу видеть его в жизни.

– Вот, вот, Миша. Как только мы получили твою последнюю шифровку, Тополь сразу решил, что к Эльфу должна поехать именно я. "Мистика, – сказал Леня, – исключительно по твоей части. Я в ней ни черта не понимаю".

– Так, значит, это была работа? – я махнул рукой в сторону дивана.

– Не знаю, – задумалась Татьяна. – Семецкий был потрясающий мужчина. Не влюбиться в него могла только снежная королева.

– А разлюбить?

– Ты про Нику? – поняла Верба. – Это совсем другая история. Я сейчас говорю о себе. Эльф был интересен мне во всех отношениях. Но, естественно, это была работа. Ведь именно я в конечном счете доставала эту гребаную взрывчатку для него и его бравых солдат. Мы слишком поздно поняли, что команда Большакова работает уже не на ЧГУ, а на Эльфа. Возможно, оно и к лучшему. Мы хотели, как всегда, наехать на Форманова и Грейва, а получилось, что сработали против Дитмара и кремлевской мафии.

– И что же из всего этого следует?

Она так быстро перескакивала с одного на другое, что я не успевал понять главного.

– А из этого следуют крайне интересные вещи. После гамбургского теракта в Кремле появилась принципиально новая концепция отношений с нашей службой. Фонд Би-Би-Эс, Спрингеровский центр и нас с Тополем они больше не считают своими прямыми врагами. Так что, Разгонов, Москве теперь по барабану, кто ты: Сергей Малин или простой писатель-фантаст.

– Да ты что?! – я не мог сдержать счастливой улыбки. – Почему же Тополь не сказал мне этого сразу?

– А потому что он этого не знал ни в июле, ни в августе, ни даже в октябре. Наши аналитики работают медленно, тем более когда им приходится перелопачивать такой объем информации. Они еще от апрельской точки сингулярности не успели в себя прийти, а тут новое дело: какой-то немыслимый Эльф, большая экономическая война, да еще в Чечне очень серьезная заваруха, и эти проклятые взрывы домов накануне предвыборной кампании в Россииs Ты же читал отчет Грейва. Да, никакого конца света не будет, но готовиться к нему надо – вот суть. И тот очень узкий круг лиц, который допущен к секретной информации, не может не понимать, сколь велика именно твоя роль во всей этой истории. По-моему, только ты один ни черта не понимаешьs

Я уже выпил свой коньяк и встал, чтобы налить новую порцию. Нормальный разговор кончился, начиналась какая-то чудовищная мистика, и я сам не знал, чего мне хочется больше: то ли напиться и снова трахаться с Вербой, то ли все-таки напрячься, сосредоточиться и попробовать понять все до конца. Пока я выбирал второе:

– Погоди, – решил я спросить конкретно, – ты можешь мне по-простому ответить: когда я еду в Москву?

– Вот чудак-человек! – Верба тоже допила коньяк и протянула мне свой фужер для повторной дозы. – Пойми, простые политические причины больше не мешают твоему возвращению на родину, и наши аналитики, в принципе, даже рекомендуют тебе это. Но они не ручаются за результат, вот Тополь и мнется с окончательным решением. Ясно одно: если ты останешься в Берлине, мы все будем еще какое-то время топтаться на месте – это пассивная позиция, чреватая новыми катаклизмами. Если отпустим тебя в Москву, поставим грандиозный эксперимент – это активная позиция, чреватая не менее страшными последствиями. Лично я считаю так: делать хоть что-нибудь всегда лучше, чем не делать ничего. У Стива Чиньо похожее мнение. Разумеется, и Тимоти Спрингер рвется в бой: что может быть для ученого важнее научного эксперимента? Кедр готов разработать четкий план твоего переезда со всеми психологическими нюансами. В конце концов, даже Шактивенанда не против, он просто отмалчивается, как всегда.

– Постой, – решил спросить я, пока не забыл, – а что все-таки сказал Шактивенанда по поводу конца света в двухтысячном году. Он разделяет опасения спецслужб?

– Конечно, нет! Я была у него там, на Тибете. И он сказал главное только мне, но, в общем-то, не просил хранить в тайне. Я, например, передала его фразу Тополю. Леня поморщился и отмахнулся. Но ты, я думаю, должен оценить. Слушай внимательно и запоминай. "Конец света наступит в точности, как предсказано в ночь с тридцать первого декабря двухтысячного года на первое января две тысячи первого, но никто, ни один человек в мире, не заметит этого, и люди продолжат жить на Земле как ни в чем не бывало".