Текст книги "Ромэна Мирмо"
Автор книги: Анри де Ренье
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
VII
Войдя в просторный зал ресторана, мадам Мирмо сразу успокоилась, потому что он был почти пуст. Стояли последние дни чудесного сентября, парижане были в разъездах, и еще мало кто возвращался. Вернувшись из Ла-Фульри, Ромэна Мирмо нашла Париж таким же пустынным, каким он был, когда она уезжала в августе. Поселившись в том же отеле Орсе, она снова принялась бродить по городу. На этих прогулках ее сопровождал добрейший месье Клаврэ и, раз или два, Пьер де Клерси; но Пьер, по его словам, был очень занят, и в общем после своего возвращения она встречалась с ним редко.
Вранкуры все еще были в Нормандии. Месье де Вранкур поджидал там наследство старой тетки, владевшей великолепным экземпляром «Сказок» Лафонтена [38]38
Ла Фонтен (Лафонтен), Жан (1621–1695) – знаменитый французский поэт и баснописец. Его «Сказки и рассказы в стихах» выходили пятью выпусками с 1665 по 1685 г., хотя уже в 1674 г. издание было официально запрещено за фривольность. С тех пор сказки несколько раз издавались нелегально; наиболее известно так называемое издание Генеральных (или Королевских) Откупщиков с предисловием Дидро и гравюрами Шарля Эйрена (1721–1778), вышедшее в 1762 г. в 2-х томах в Париже (на обложке указан Амстердам).
[Закрыть]в издании Королевских Откупщиков [39]39
Откупщик – лицо, приобретшее у государства откуп – право на сбор какого-либо налога, продажу определенного вида товара (соль, вино и т. п.).
[Закрыть], на бумаге большого формата, в переплете с гербом мадам Дю Барри [40]40
Дю Барри, графиня (Жанна Бекю, 1743–1793) – фаворитка Людовика XV (1710–1774). Играла значительную роль в политической и культурной жизни того времени. После смерти короля Дю Барри поселяется в замке Люсьен, где ее посещают многие известные художники и писатели (например, Бомарше). После Французской революции она скрылась в Англию, но вскоре вернулась и была казнена.
[Закрыть]. Как раз в это утро Ромэна получила письмо от Берты де Вранкур. Она прочла его на ходу, идя вдоль набережной. Почта принесла ей также вести об ее муже. Месье Мирмо был на пути в Мешхед [41]41
Мешхед – город на северо-востоке Ирана; благодаря своему выгодному местонахождению являлся узловым для многих торговых путей. Мешхедская мечеть – главная святыня шиитов, последователей одного из наиболее распространенных религиозных течений внутри ислама.
[Закрыть]. Он был в восторге от Персии. Дойдя до площади Согласия, Ромэна Мирмо остановилась. Она была в нерешительности. Возвращаться завтракать в отель ей не хотелось. Почему бы ей не поехать в ресторан на Кателанском лугу? Она подозвала таксомотор и велела везти себя в Булонский лес.
И вот, облокотясь о столик, она радовалась своему выбору. Ожидая, пока ей подадут, она с удовольствием оглядывала большой пустынный зал, прохладный и в то же время светлый. На поставце мягко поблескивало серебро. Почти все столики были свободны. Кое-где несколько молчаливых и одиноких посетителей. Лакеи ходили взад и вперед, с деятельным, умелым и беспечным видом. В широкое окно Ромэна видела приятную декорацию Кателанского луга, ровный песок аллеи, широкую лужайку, купы красивых деревьев с уже кое-где пожелтевшими листьями. Хоть и было тепло, все-таки чувствовалась близость осени, и это ощущение придавало особую прелесть этим мягким дням исхода лета. Между тем Ромэна Мирмо кончила завтракать. Метрдотель поставил на стол корзину фруктов.
– Прикажете кофе?
Ромэна Мирмо кивнула головой.
Она глядела на поставленные перед нею фрукты. В корзине было несколько сортов груш, винные ягоды, виноград, переложенные листьями. Ромэна Мирмо выбрала гроздь муската. Пустая кожица ложилась на тарелку, словно маленькие опорожненные бурдючки. Налитый в чашку кофе темнел круглым озерком. Ромэна Мирмо отпила несколько глотков черного напитка и закурила восточную папироску. Портсигар, из которого она ее достала, был почти пуст. Эта была одна из последних папирос, которые она привезла с собой из Дамаска.
Дамаск! Как это далеко!
И в ее памяти возник великолепный дальний город, среди зелени оазисов, у подножия гор, на границе песчаной пустыни, город замкнутых садов и свежих водометов. Ей вспомнился сирийский пейзаж, каким она его видела с высот Салайэ, куда она часто ездила в экипаже полюбоваться закатом солнца над озаренным городом. Как он был красив в этот час, со своими пальмами и минаретами, со своими несчетными кровлями, над которыми высились купола его мечетей, тяжелые желтые стены его крепости! И Ромэна Мирмо представляла себе запутанные улицы, открытые площади, переходы Большого базара, где она любила бродить. Как ей бывало приятно, вернувшись с такой прогулки, снова увидеть во дворе своего дома узкий мраморный бассейн, отражавший белый и черный камень строений, снова вдохнуть запах жасмина, раскинувшего по старым шпалерам [42]42
Шпалеры – решетки из реек или столбики с натянутым в несколько рядов шпагатом или проволокой, за которые цепляются вьющиеся растения или виноград.
[Закрыть]вдоль стены свои благоуханные ветви! Сколько раз она прислушивалась к журчанию воды, глядя, как покачиваются белые звезды цветов, в этом дамасском доме, который ее муж сумел сделать удобным для жилья, не нарушая его восточного облика, и наполнил драгоценными предметами: оружием, фаянсовой посудой, коврами, так отвечавшими потолкам, украшенным арабесками и выложенным перламутровыми пластинками!
Эти картины напомнили Ромэне о месье Мирмо. Судя по письму, полученному утром, он был на пути в Мешхед.
Мешхед! Это имя вдруг возбудило в Ромэне любопытство. В сущности, почему она не отправилась вместе с мужем в это путешествие по Персии? Почему не осталась в Дамаске? По-видимому, она больше, чем сама то думала, привыкла к своей восточной жизни, раз она почти сожалеет о ней сейчас. В этой жизни есть своя прелесть и своя сладость, и она охотно вернется к ней. В конце концов, для чего она приехала в Париж? Конечно, она была рада снова увидеться с Бертой де Вранкур, но Берта уже не совсем прежняя Берта. Сейчас у Берты на сердце любовь, а любовь поглощает, уединяет, отвлекает от дружбы. Берта – любовница Андрэ де Клерси. Рядом с Андрэ де Клерси что для нее Ромэна Мирмо? Пустяк.
Так кто же остается ей, Ромэне? Ромэна Мирмо иронически улыбнулась. Ей остаются старые барышни де Жердьер. Разумеется, она была рада повидаться с тетей Тиной и тетей Ниной, но что общего у нее с этими смешными особами, полными чудачеств, мумифицированными в своей узкой провинциальной жизни, сидящими сиднем в своем старом доме, расписанном Эросами и Психеями? Ее соединяла с ними только родственная связь да воспоминание о том, как они ее радушно встретили, когда, одинокой сиротой, спасаясь от тоскливой пустынности Рима, она явилась к ним в Ла-Фульри искать приют. Ромэне стало грустно. Она могла уехать, вернуться в свой восточный город, и никто бы не почувствовал, что ему ее недостает. Берте де Вранкур она не нужна, та счастлива взаимной любовью. Тетушки скоро забудут ее. Да и сама она, в конце концов, разве не такая же, как и все, эгоистка и равнодушная? Почему, например, узнав о драме, омрачившей жизнь бедной княгини Альванци, ей было не поехать тотчас же в Рим, чтобы своим присутствием дать своей подруге, по крайней мере, доказательство любви и сочувствия? Так нет же, из какого-то малодушия она все откладывала это путешествие. Теперь она корила себя в этом. Конечно, она не вернется на Восток, не заглянув в Рим и не пожив там некоторое время. Да и сколько воспоминаний зовет ее в этот город, чье имя она носит, где она так много бродила со своим отцом, чьи здания и виды были ей когда-то так глубоко привычны! Она быстро сравнила их в памяти с лесной декорацией Булонского леса. Ромэна нашла, что в нем нет линий, нет величия. Разве не то же самое и с Аржимонским парком? Зато на пикнике в Ронвильском замке, как она была рада этому итальянскому гроту, где они закусывали!
Ромэна Мирмо положила докуренную папиросу в пепельницу. Корзина с фруктами все еще стояла посреди стола. Она напомнила Ромэне ту корзину, перед которой в Ронвильском гроте Пьер де Клерси признался ей в любви; и вдруг Ромэна с удивительной отчетливостью представила себе эту сцену.
Она слышала слова Пьера, она слышала свои собственные слова. Она мысленно повторяла их себе. Чем больше она об этом думала, тем ей казалось правильнее, что она так сказала. Тем хуже для Пьера, если он не понял, если он не захотел понять! Зачем он с таким упорством продолжает ей говорить о чувстве, на которое она не хочет откликаться? В самом деле, не далее как третьего дня разве не возобновил он своих попыток с такой настойчивостью, силой и жаром, что Ромэне это было глубоко неприятно? Значит, все, чем она пыталась отвлечь Пьера от его любви, было напрасно. Пьер был настойчив, почти красноречив. И зачем она дала ему случай снова заговорить?.. Почему она не избегает встречаться с ним с глазу на глаз? Это ее ошибка; после сцены в Ронвильском гроте ей бы следовало отстранить его от себя. Она поступила неосторожно.
Эти мысли поглощали Ромэну и беспокоили ее. Однако повторные признания Пьера ни в чем не меняли ее чувств. Присматриваясь к самой себе, она была совершенно уверена, что не любит его. Он ей нравился своей молодостью, своим характером, своей внешностью, но этим и ограничивалась ее приязнь к нему. Как мог он предполагать что-нибудь другое? Эта ошибка объяснялась, вероятно, тем простым и дружеским тоном, который она приняла с ним. Но все-таки в этой ошибке сердца виноват был Пьер, а не она. Молодые люди, занятые исключительно любовью, видят ее повсюду, даже там, где ее нет. Ей нужно было бы считаться с этим, но сама она слишком мало думала о сердечных делах, и ей не приходило в голову, что другие могут о них думать. А потом, в сущности, разве не была она только предлогом для таившегося в Пьере чувства? В его годы, прежде чем влюбиться в какую-нибудь одну женщину, которую, как ему кажется, он любит, человек заранее влюблен во всех женщин.
И к тому же разве Пьер этой жаждой любить не похож на большинство людей? В самом деле, разве не все заняты любовью? Даже милейший месье Клаврэ, который отнюдь не равнодушен к прекрасному полу. Взамен великих путешествий, о которых он мечтал, он часто отплывал на Цитеру [43]43
Цитера (или Кифера, совр. название Китира) – остров в Ионическом море между островом Крит и полуостровом Пелопоннес, центр культа Афродиты, греческой богини любви и красоты, со знаменитым святилищем. Служение Афродите часто носило чувственный характер. «Отплыть на остров Цитеру» – отдать дань любви.
[Закрыть]и причаливал туда не раз. Берта де Вранкур и Андрэ де Клерси любят друг друга. Любовь везде. Не она ли являет на стенах Ла-Фульри, в мифологических рисунках, своих героев и свои легенды? И не ее ли образ старые барышни де Жердьер бессознательно воплотили в юной особе Пьера?
Это было настолько верно, что Ромэна Мирмо спрашивала себя, каким это образом на нее не распространяется всемирный закон? Впрочем, всегда ли так будет? Не придет ли день, когда ее одинокому сердцу станет больно принадлежать только самому себе? Да, может быть, но, во всяком случае, это время еще не настало. В этом она была совершенно уверена. Признание Пьера ни в чем ее не изменило. Этот опыт ничем не смутил мира ее чувств. Она вернется в Дамаск совершенно такой же, как уезжала оттуда. Эта мысль внушила ей спокойствие и удовлетворение. Немного устав от этих размышлений, она вдруг ощутила потребность отвлечься от них и заинтересоваться внешним миром. В ресторанный зал как раз вошло четверо, трое мужчин и женщина. Ромэна Мирмо обернулась, чтобы лучше их разглядеть. Вокруг вновь прибывших суетились с подчеркнутой услужливостью. Когда они выбрали себе столик, Ромэна Мирмо услыхала, как метрдотель, обращаясь к одному из этих запоздалых посетителей, пышно назвал его «ваша светлость».
Кто бы мог быть этот важный господин, которого так величали? Его спутники разговаривали с ним с явной почтительностью. Ромэна Мирмо прервала свои наблюдения. Она привлекла внимание «его светлости», и тот принялся ее рассматривать, тогда как его спутники занялись сидевшей рядом с ними молодой женщиной. Дерзкая настойчивость, с которой смотрел этот незнакомец, была Ромэне неприятна. Видя, что она завтракает в ресторане одна, он, должно быть, решил, что она едва ли так уж неприступна. Из озорства, она закурила еще папиросу, но испытывала все-таки какое-то раздражение. Если мужчины смотрят на женщин с такой уверенной победоносностью, то или они считают себя совершенно неодолимыми, или те слишком уж податливы! Иначе откуда бы у них мог взяться этот самодовольный вид, будто они располагают вами заранее? Притязания мужчин всегда раздражали Ромэну Мирмо. В них она видела какое-то косвенное посягательство на свою свободу, какое-то скрытое умаление своей независимости. У самых деликатных, даже у самых робких, ей всегда чувствовалась эта заносчивость, против которой она инстинктивно возмущалась. Даже у Пьера де Клерси, у сдержанного Пьера, бывал иногда этот взгляд который, охватывая тебя, словно овладевает всей твоей особой.
Она кивнула метрдотелю, чтобы ей подали счет. Давая ей сдачу, метрдотель искоса поглядывал на соседний столик. Вдруг он наклонился с конфиденциальным видом:
– Вы изволите видеть этого господина за тем столиком?
Ромэна Мирмо недоверчиво нахмурила брови. Уж не любовное ли это поручение? У метрдотеля вырвался укоризненный жест.
– Я только позволю себе доложить, что этот господин – его светлость принц Лерэнский.
Ромэна Мирмо улыбнулась, встала и направилась к выходу, сопровождаемая прощальным взглядом его светлости.
* * *
Выйдя на воздух, Ромэна Мирмо почувствовала себя как-то особенно легко и хорошо. Погода стояла чудесная, небо синело воздушно и нежно, в воздухе была разлита мягкая и тонкая теплота. Это было еще лето, но какая-то особенная сладость ощущалась во всем. Несмотря на ясный день, на Кателанском лугу было мало народу. Дети группами играли на лужайке, по которой вились поливные трубы. По аллеям, там и сям, разгуливали досужие люди. Ромэна Мирмо шла медленно. Так она дошла до садового театра. Здесь почти никого не было. На зеленой сцене две девочки прыгали через скакалку. Это позабавило Ромэну; девочки заменяли блестящих золотых танцовщиц Тимолоорского султана. И ей вспомнился тот июньский вечер, когда она здесь встретила Андрэ и Пьера де Клерси в обществе месье Клаврэ.
Месье Клаврэ! Да это он сидит на откосе, в плантаторской панаме! Он, должно быть, тоже думает о далеких маленьких танцовщицах. Мадам Мирмо незаметно подошла к нему.
– А, вот я вас и поймала, месье Клаврэ; уж не свидание ли у вас с некоей маленькой желтой султаншей, если только вы не поджидаете какую-нибудь хорошенькую парижанку?
Она, смеясь, подала ему руку и помогла ему встать с его травяного сиденья.
– Как? Это вы, дорогое дитя? О нет, я никого не поджидаю; а потом, знаете, в моем возрасте, те, кого бы мы стали поджидать, могли бы нас долго заставить себя ждать… Любовь любит молодость. Я просто пришел погулять и подышать воздухом. Пришел также поразмыслить кое о чем…
Ромэна Мирмо весело прервала его, погрозив пальцем:
– А, вы размышляете, дорогой месье Клаврэ; но ваши размышления, по крайней мере, философские? Может быть, воспоминание о маленьких танцовщицах, которых мы здесь видели, представляется вам образом наших иллюзий? Разве не такими возникают они перед нами, легкие, блестящие, украшенные странной мишурой? Они нас очаровывают, мы простираем к ним руки; но ими владеет злой султан, который их увозит на свой далекий остров. И, может быть, так лучше; потому что, если бы мы подошли к ним ближе и прижали их к сердцу, мы бы увидели, что это всего-навсего обманчивые куклы, жалкие желтые штучки, странные и смешные.
Месье Клаврэ слушал Ромэну Мирмо. Стоя перед ней, он смотрел на нее с легкой иронией.
– Вы очень мудры для ваших лет, моя милая Ромэна, и, право, вы кажетесь ужасно разочарованной! Так вот, раз вы в таком умонастроении, я решаюсь поговорить с вами на одну тему, которая меня волнует, но которую мне немного трудно обсуждать с вами. Да, я не смел, но, так как случай представляется сам собой, я набираюсь храбрости. Вы обещаете, что не будете на меня сердиться?
Мадам Мирмо пожала плечами и посмотрела месье Клаврэ прямо в лицо.
– Сердиться на вас, дорогой месье Клаврэ? Да я горжусь тем, что вы говорите со мной откровенно. Давайте продолжим тот разговор, который у нас был в Зоологическом саду, когда мы ходили смотреть маленького гиппопотама, помните?
Она села на один из стоявших поблизости стульев. Месье Клаврэ поступил так же и некоторое время молчал.
– Вот именно, дорогая Ромэна, этот самый разговор я и хотел возобновить. Речь, между прочим, шла, если вы помните, о Пьере де Клерси. О нем-то я и хочу с вами поговорить.
Месье Клаврэ посматривал на Ромэну украдкой, из-под своей большой шляпы. Та не выказала никакого удивления при этих словах. Месье Клаврэ продолжал:
– Да, моя дорогая Ромэна, Пьер меня беспокоит. С ним происходит что-то серьезное. Я наблюдаю за ним с тех пор, как он вернулся из Аржимона. Он стал другим. Он нервен, сумрачен, тревожен, молчалив. У него очень плохой вид; он побледнел и похудел. Скажите, Ромэна, между нами, вы ничего не заметили? Я обращаюсь к вашей откровенности и к вашей проницательности.
Ромэна Мирмо отвечала нерешительным жестом. Месье Клаврэ настаивал:
– Значит, вы не заметили в нем ничего необычного?
Ромэна Мирмо по-прежнему молчала. Месье Клаврэ продолжал:
– Дорогое мое дитя, позвольте мне вам сказать, в чем, по-моему, причина этой перемены, которая меня озабочивает. Пьер влюблен.
Это заявление месье Клаврэ Ромэна Мирмо встретила немного деланным смехом.
– Влюблен? Что же, это вполне возможно; в его годы молодые люди всегда влюблены. Здесь не о чем тревожиться, дорогой месье Клаврэ.
Месье Клаврэ покачал головой.
– Вы ошибаетесь, Ромэна, потому что если Пьер влюблен, то он влюблен в вас. И он не только влюблен в вас, он вас любит, и любит безумно.
Месье Клаврэ подчеркнул эти последние слова. Ромэна Мирмо стала возражать:
– Ах, месье Клаврэ, как вы преувеличиваете! Да, я готова допустить, что месье Пьер немного неравнодушен ко мне. Он даже мне признался в этом однажды в Аржимоне; но я отнеслась к этому как к шутке, и уверяю вас, что и не вспоминаю об этом больше.
Месье Клаврэ поднял руки.
– Не вспоминаете больше! Так, значит, вы не видели, на что он похож, Ромэна! О нет, я не преувеличиваю. Пьер вас любит страстно, и это-то меня и пугает. Да, он вас любит, Ромэна, а вы его не любите. Впрочем, если бы даже вы его любили, вы бы не захотели стать его возлюбленной. Я вас знаю, Ромэна. Поэтому…
Месье Клаврэ снял шляпу и отер лоб. Потом продолжал:
– Поэтому, Ромэна, остается сделать одно, и я знаю, что вы это сделаете, пока еще, может быть, не поздно. Надо, чтобы вы перестали видеться с Пьером, чтобы вы как можно дальше отстранили его от себя; надо, чтобы вы отняли у него всякую надежду, надо…
Ромэна Мирмо вспыхнула.
– Отняла у него всякую надежду! Да я ему никогда и не подавала никаких надежд. Разве моя вина, если он забил себе в голову сумасшедшие мысли? Я тут ни при чем. Мне не в чем себя упрекнуть.
Она стучала зонтиком о землю. Легкое раздражение окрашивало ей щеки румянцем, делало жестким ее красивый профиль с упрямой горбинкой. Она продолжала:
– Да это же невыносимо, это тирания! Что я могу поделать, если месье Пьеру де Клерси я нравлюсь и он страдает оттого, что у меня нет охоты платить ему тем же? Потому что, повторяю вам, месье Клаврэ, я не чувствую за собой никакой вины во всем этом деле, никакой ответственности. Я считала Пьера де Клерси молодым человеком отнюдь не сентиментальным, отнюдь не страстным, а жаждущим прежде всего деятельности, приключений, стремящимся приложить свою энергию. Как я могла предвидеть, что произойдет? Очевидно, мне не следовало принимать с ним этот товарищеский, фамильярный, дружеский тон, который, по-видимому, ввел его в заблуждение… Но вот я и рассердилась, это смешно. Простите меня, дорогой месье Клаврэ. Я понимаю, что вы беспокоитесь и что вам неприятно видеть, как Пьер де Клерси сбивается с дороги, и все-таки я не могу вполне поверить тому, что вы о нем рассказываете. Все это устроится, дорогой месье Клаврэ.
Она перешла на шутливый тон, но в глубине души была серьезна и озабочена. Месье Клаврэ вздохнул.
– Ах, если бы вы были правы, дорогая Ромэна! Но только это вы должны меня простить, что я вам поверил свои страхи. Словом, я чувствую, что надо действовать не откладывая, и я знал, Ромэна, что вы мне поможете, вы, такая добрая, такая прямая, такая умная!
Мадам Мирмо рассмеялась.
– Полно, полно, не льстите мне, дорогой месье Клаврэ. Знаете, вот что я вам предложу. По пути в Дамаск я намерена остановиться в Риме. Так вот, я теперь же уеду в Рим и останусь там, пока не придет время возвращаться к мужу. В Париж я заеду всего на несколько дней, только чтобы проститься с Бертой де Вранкур. Я телеграфирую моей приятельнице княгине Альванци, чтобы узнать, в Витербо ли она. И я вас уверяю, что, как только месье Пьер перестанет меня видеть, он перестанет обо мне думать. Он очень скоро меня забудет, потому что все-таки я не думаю, чтобы он был так увлечен, как вам кажется. Ну вот, довольны вы мной, дорогой месье Клаврэ?
Месье Клаврэ наклонился и поцеловал Ромэне руку.
– Благодарю вас, Ромэна, за то, что вы собираетесь сделать. Благодарю вас за вашу помощь. Ах, бедный Пьер будет жестоко страдать!
Ромэна Мирмо жестом выразила сожаление. Месье Клаврэ продолжал:
– Хорошо еще, что у него есть брат, есть старый Клаврэ, есть молодость; но что меня пугает, так это то, что о своей любви он не сказал ни Андрэ, ни мне; и это доказывает, что эта любовь очень глубока, очень глубока. И потом, эта перемена в нем, эта печаль!
Ромэна Мирмо уже не слушала месье Клаврэ. Склонив голову, она думала об этой любви, в которой ей признался Пьер и которая родилась в нем в тот летний вечер, когда на этих зеленых подмостках плясали маленькие экзотические балерины, уступившие теперь место девочкам, прыгающим через скакалку и оглашающим своим пронзительным и радостным смехом спокойный воздух, едва тревожимый вдалеке глухими выстрелами на голубином стрельбище…
