Текст книги "Ромэна Мирмо"

Автор книги: Анри де Ренье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Ну-с, прекрасный чемпион, вы кончили позировать для статуи Победы, завязывающей сандалию? Подите лучше сказать, чтобы нам принесли попить чего-нибудь холодного, я умираю от жажды. Вы позволите, Берта?

Берта де Вранкур улыбнулась.

– Разумеется, позволю, но сперва вы должны помириться. Вы сегодня точно кошка с собакой!

Ромэна надула губы, протянула руку Пьеру де Клерси, и тот ее поцеловал. Потом он направился к замку. Нежная кожа Ромэны Мирмо лучше освежила его горячие губы, чем самый холодный из налитков Востока.

IV

Пьер де Клерси не мог уснуть и ворочался в постели. Вдруг он откинул легкое одеяло, которым был накрыт, повернул выключатель и соскочил на пол: потом облокотился о раскрытое окно. Стояла чудесная ночь, одна из тех лунных летних ночей, которые в наших странах дают почти что иллюзию Востока. Было светло, как днем. Ни малейшая дымка не омрачала необычайной прозрачности воздуха. Пьер де Клерси, наклонившись, смотрел.

Перед ним расстилался Аржимонский парк, весь залитый серебристым, теплым светом. Внизу, под окном, тихо светился песок аллеи. Дальше хрустальными остриями трав мерцала лужайка. Еще дальше расположились купы деревьев, округляя свои неподвижные вершины. Атмосфера мира и покоя окружала уснувший замок, где, должно быть, он один не спал. Это наполнило его чувством одиночества и превосходства.

Он прошелся по комнате, вернулся к окну, потом направился к двери и осторожно отворил ее. Миновал коридор и вышел на лестницу. Держась за перила, он спустился по ступеням и очутился в вестибюле. На вешалке висел его автомобильный пыльник. Он надел его, отодвинул засовы входной двери, скользнул в нее и ступил на крыльцо.

Он был рад, что он на воле, среди благосклонной неги ночи. Он пошел вперед, обогнул большую лужайку и углубился под сень деревьев. Так он шел некоторое время, ни о чем не думая. Под густыми ветвями было довольно темно. Там и сям сквозь листву падали капли света. Запах многолиственной тени был восхитителен. Аллею, по которой он шел, Пьер различал неясно. Иной раз ветка задевала его на ходу. Иной раз крик ночной птицы нарушал тишину. Пьер де Клерси остановился… Легкий шум, шепчущий, задушевный, прелестный, исходил словно из самых уст ночи… Пьер узнал этот шум. То был шепот воды, переливавшейся через запруду. Пьер зашагал быстрее.

Под луной, которая как раз отражала в воде свой рог, сверкал пруд. Его окружали красивые деревья. На плотине стояла деревянная скамья, куда мадам де Вранкур нередко приходила посидеть днем. Иногда также здесь собирались после обеда, подышать водной прохладой, послушать лягушачий концерт, посмотреть на колдовские росчерки летучих мышей в сумеречном небе.

Пьер де Клерси сел на скамью… Стояла такая полная, такая глубокая тишина, что ему казалось, будто он слышит, как бьется его сердце.

С тех пор как он приехал в Аржимон, Пьер де Клерси жил странной и нежданной жизнью, жизнью внезапно изменившейся, обновившейся, хоть сам он и сообразовывался покорно с окружающей обстановкой. Действительно, по утрам он вставал в приличный час. За завтраком сидел со всеми, ел, разговаривал. Днем гулял, читал, удил рыбу. Вечером, за обедом, принимал участие в общей беседе, совершал с остальными прогулку по парку. Месье де Вранкур заявлял, что это премилый молодой человек, выигрывающий при ближайшем знакомстве.

Пьер принимал все эти комплименты. Но иногда его удивляло, что он не совершил никакого безрассудства, не надел брюк на левую сторону, не вывернул рукавов пиджака. Проходя перед зеркалом, он с изумлением узнавал собственное лицо. Ему казалось также странным, что его называют его именем.

Что общего было между этим Пьером де Клерси, который ходил, ел, разговаривал, и настоящим Пьером де Клерси?

Этот последний стал избранным существом, обитающим в новом мире и только отдаленно связанным с прежним Пьером де Клерси. Предметы, люди, которые долгое время были для него привычными, исчезли из его мыслей или же утратили всякое значение и всякий интерес. Разве не зыбким призраком был месье де Вранкур, каждый день выходивший к столу из своей библиотеки? Или не пустою тенью мадам де Вранкур, сколь ни была она прелестна и добра? И даже его брат, его дорогой Андрэ? Когда Андрэ ему что-нибудь говорил, его слова доносились из такой дали! Если уж даже люди, которых он видел воочию, казались ему почти нереальными, то что же отсутствующие? Бедный месье Клаврэ, например! Конечно, Пьер очень любил своего доброго старого друга Клаврэ, но месье Клаврэ казался ему еще более далеким, чем если бы он находился у антиподов, уехав в одно из своих великих воображаемых путешествий. Отправься бедный месье Клаврэ на дикий океанский остров к маленьким танцовщицам Тимолоорского султана, он не стал бы оттого более далеким для рассеянной мысли Пьера! Но каким бы ни сделался невещественным месье Клаврэ, ему все же посчастливилось по сравнению с другими друзьями Пьера, потонувшими в почти полном забвении.

Они принадлежали прошлому, которое перестало существовать.

Вселенная, в которой теперь жил Пьер де Клерси, состояла из парка и замка, а также из старого домика, расположенного при въезде в некое селение и называвшегося Ла-Фульри. Ла-Фульри! Об этом слове он не мог думать без содрогания. На всей земной поверхности его интересовали только два места: Аржимон и Ла-Фульри; подобно тому как среди бесконечного числа существ только одно выделялось для него в некоем магическом ореоле. И этим существом была Ромэна Мирмо.

С того дня, когда Пьер де Клерси впервые понял, что он любит мадам Мирмо, эта любовь прошла в его сердце громадный путь.

С какой-то вкрадчивой быстротой Пьер был покорен, завоеван весь, и его сердце было тем полнее этой любовью, что ни одна ее капля не изливалась наружу. Когда любишь, признание дает некий исход. Произнеся признание, от созерцания переходишь к действию. Но до сих пор Пьер любил безмолвно, так что ничто не отвлекало его от его страсти и ее сила накоплялась в нем в каком-то странном изобилии. Глухо замкнутый в своем чувстве, он молча и тайно опьянялся им. Он был им полон, он жил только им. Его любовь упраздняла все вокруг.

Впрочем, Пьер с тем большей легкостью отдался ей, что совсем не замечал ее развития. Товарищеский, задушевный, дружеский тон, то шаловливый, то ласковый, установившийся между ним и Ромэной, мешал ему дать себе отчет в своем положении. Он утратил и чувство самопроверки, и способность разбираться в окружающем. Он любил, не помышляя о том, к чему приведет эта любовь, не задумываясь над тем, встречает ли он взаимность. Такого вопроса он себе даже не задавал. Он любил Ромэну. Ничто другое его не интересовало. Он совсем не думал о том, какова жизнь мадам Мирмо, какие на ней лежат обязательства, какой ее связывает долг. Ромэна представлялась ему живущей как бы вне действительности. Разве сам он не жил в каком-то внутреннем очаровании, без мысли о том, что это очарование может когда-нибудь кончиться? Любовь делала его неведомым самому себе. Она пробуждала в нем способности и чувства настолько новые, что он даже не ощущал их новизны. Они возникали из неизведанных глубин. Он стоял на пороге новой жизни, сам обновлен, как воскрешенный.

Странное дело, эта новизна самого себя его не смущала. Он принимал ее без удивления, весь во власти внутреннего восторга. Одно присутствие Ромэны Мирмо дарило ему глубокое упоение. Ее красота озаряла все кругом, все напояла собою. Какой-нибудь закат солнца, какая-нибудь лунная ночь, которым он в прежнее время уделил бы лишь рассеянное внимание, его околдовывали. Так сегодня, в этом пустынном Аржимонском парке, он испытывал чувство странного блаженства, глядя на посеребренные деревья, на лучезарный пруд, слушая тихий полуночный шепот воды, проникающей сквозь щиты.

Пьер де Клерси встал со скамьи. Он прошелся немного, потом вернулся обратно и снова сел. Опустив голову на руки, он думал. Думал о себе.

До сих пор он не вникал в самого себя, брал себя таким, каким он был, и вот вдруг он заглянул к себе внутрь. Он понял причину этого нового строя чувств, этого нового сияния. Его пламенным очагом была Ромэна Мирмо. Она направляла все силы его души. Поток уносил его к ногам Ромэны, ширился и отражал в своем зеркале магический образ любимой.

Эта мысль вернула Пьера к пруду, озаренному луной. Он часто бывал здесь с Ромэной Мирмо. О, почему она сейчас не с ним? Как бы он наслаждался рядом с ней этой чудесной и тихой лунной ночью! И Пьер де Клерси пламенно представил себе Ромэну сидящей на этой скамье, в серебристом свете. Он воображал себе ее молчание, ее слова. Как ему было бы хорошо на нее глядеть, слушать ее! Так они сидели бы друг возле друга, долго, бесконечно, всегда…

Пьер де Клерси провел рукой по лбу и оглянулся кругом. Было, должно быть, поздно; луна заходила. Ее свет слабел. Скоро настанет день, и он увидит мадам Мирмо. Она должна была приехать в Аржимон к завтраку. И, полный мыслью о Ромэне, он медленными шагами направился к замку. Вскоре, сквозь последние деревья парка, мелькнул фасад Аржимона. Луна все еще белила его своим тускнеющим светом. Дом спал всеми своими закрытыми окнами. Только одно из них было освещено, окно его комнаты. Лампа, которую он оставил гореть, озаряла ее золотистым сиянием.

Пьер де Клерси пошел напрямик. Он пересекал большую лужайку, устремив глаза на озаренное окно, как вдруг споткнулся и чуть не упал. Он остановился и нагнулся посмотреть, за что он задел. Днем приходили каменщики что-то чинить в замке. Не кончив работы, они положили лестницу на траву. Пьер посмотрел на нее, потом снова поднял глаза к освещенному окну.

Вдруг, сам не зная почему, он вспомнил лестницу, по которой в «Красном и черном» Жюльен Сорель взбирается в комнату мадемуазель де Ла Моль. Почему ему пришел на память этот книжный эпизод? Он задавал себе этот вопрос, как вдруг это воспоминание сменилось другим… Теперь он думал о том утре, когда, на улице Омаль, он читал в газете сообщение о трагической истории княгини Альванци и маркиза Креспини. Ему опять казалось, как тогда, что он мысленно ставит ногу на ступеньку, подымается к окну, потом вдруг шатается и падает, пораженный мстительной пулей. Именно тогда, в то утро, благодаря этой странной галлюцинации он понял впервые, что любит Ромэну Мирмо. Но почему и сегодня эта история опять приходит ему на ум? Какое ему дело до этого кровавого стендалевского [33]33
  Стендаль, Фредерик (наст. имя Анри Мари Бейль, 1783–1842) – французский писатель, зачинатель психологического романа.


[Закрыть]анекдота? Или в нем кроется какое-то предзнаменование? Почему этот образ крови второй раз вторгается в его любовные порывы? Почему в этой любви, которая для него – жизнь, этот двукратный оклик смерти?

Пьер де Клерси раздраженно пнул лестницу, лежавшую перед ним. Смерть? Он ее не боится! Если бы эта лампа, которую он видит вон там, озаряла сон Ромэны, с каким упоением он поднялся бы к ней, презирая все опасности! От этой дерзкой мысли он вспыхнул и быстрыми шагами поспешил к дому. Он тихо толкнул дверь, остававшуюся полупритворенной. Миновав вестибюль, он осторожно поднялся по лестнице, стараясь не шуметь, потому что ему не хотелось, чтобы его застигли возвращающимся после этой ночной вылазки. Войдя к себе в комнату, он погасил лампу. Сейчас он ляжет, попытается уснуть; неясный свет зари уже сливался с последними лунными лучами. Он подошел к окну, чтобы закрыть его, потому что утренняя свежесть давала себя чувствовать. Висевшее на ручке бритвенное зеркальце привлекло его внимание. Он машинально посмотрелся в него. Его лицо показалось ему словно бесцветным, почти мертвенным. Он удивился собственному виду. Почему это он похож на какую-то тень? Что это, знак, предупреждение? Он отошел от окна и лег. Ему было холодно, он слегка дрожал. Почему он увидел себя таким тусклым и бледным, словно те рисунки, что украшают стены Ла-Фульри? Или его чудесный сон любви, пламенный и страстный, окончится трепетом и печалью, как эта чудесная, серебристая лунная ночь?

Или он оставит у него на губах только вкус небытия и пепла?

V

Было начало сентября. Месье и мадам де Вранкур собирались в середине месяца покинуть Аржимон и провести недели две у одной своей старой родственницы, в Нормандии. Андрэ де Клерси тоже скоро надо было возвращаться в Париж, потому что кончался его отпуск.

Его коллега по министерству, месье Жорэ, который его заменял, в свою очередь, должен был уехать. Что же касается мадам Мирмо, то она намеревалась после отъезда Вранкуров немного задержаться в Ла-Фульри. Она упрекала себя в том, что была недостаточно внимательна к тетушкам де Жердьер. Аржимон отнял у нее большую долю того времени, которое ей следовало бы посвятить им. Мадам Мирмо хотелось искупить это невнимание более усердным присутствием, затем проститься с тетей Тиной и тетей Ниной и опять поселиться в отеле Орсе. Пьер де Клерси с грустью предвидел скорое возвращение в Париж. Он считал дни, которые ему еще оставалось провести в Аржимоне. Мысль о разлуке с мадам Мирмо была ему мучительно тяжела. Эта разлука была как бы первой трещиной в его влюбленном счастье. Как он будет жить без Ромэны Мирмо? Он привык почти каждый день видеться с этой молодой женщиной.

На следующий день после лунной ночи, проводив в Ла-Фульри Ромэну, приезжавшую в Аржимон, он поведал о своем огорчении тете Тине и тете Нине. Это происходило в разрисованной столовой. Ромэна поднялась к себе в комнату снять шляпу, а Пьер остался побеседовать с барышнями де Жердьер. Он заговорил о своем скором отъезде из Аржимона.

– Как, уже?

Их старые голоса слились в едином возгласе. Пьер пытался было ответить шуткой, но у него пропала охота. Все замолчали, но вдруг тетя Тина захлопала в ладоши:

– Но, послушайте, месье Пьер, раз месье Андрэ уезжает и месье и мадам де Вранкур уезжают тоже, почему бы вам не провести конец месяца в Ла-Фульри?

Тетя Нина подхватила мяч на лету и подтвердила приглашение, добавив, что месье Пьеру отведут голубую комнату:

– Что вы на это скажете, Ромэна?

Мадам Мирмо, вернувшаяся в столовую как раз в ту минуту, когда тетушки делали это предложение, не верила своим ушам. Нина и Тина сошли с ума. Они, которые вот уже пятьдесят лет как живут отшельницами, никого не принимают, никому не предложат даже стакана воды, вдруг ни с того ни с сего приглашают месье де Клерси провести две недели в Ла-Фульри? Видно, какой-то ветер безумия пронесся у них под папильотками. Положительно, тетушки де Жердьер влюблены в этого красивого мальчика. Мифологические фигуры обоев напоследок вскружили им голову. Эрос [34]34
  Эрос (греч. миф., рим. Амур) – бог любви, супруг Психеи.


[Закрыть]подлил какого-то коварного зелья в подкрашенную воду, которую привыкли пить ее милые парки [35]35
  Парки (рим. миф.) – богини судьбы, прядущие и обрезающие нить человеческой жизни. Изображались в виде дряхлых старух.


[Закрыть].

Ромэна повернулась к тетушкам. Она казалась немного смущенной:

– Разумеется, тетя Нина; разумеется, тетя Тина, это было бы чудесно, но вы же сами понимаете, что месье де Клерси не может согласиться. Что бы он стал делать в Ла-Фульри? А потом, ему нужно возвращаться в Париж, что вполне естественно. У всякого молодого человека есть свои занятия, свои развлечения, свои удовольствия. Не правда ли, месье Пьер?

Ромэна Мирмо улыбалась, немного принужденно. Тетя Тина и тетя Нина, возвращенные к действительности, стыдились своего энтузиазма. Пьер де Клерси распутал положение.

– Увы, дорогие мадемуазель де Жердьер, вы слишком добры, но мадам Мирмо права: мне необходимо возвращаться в Париж. Нельзя, чтобы брат ехал один. А потом, наш старый друг Клаврэ нас зовет; он жалуется, что мы его забыли. К тому же я получил письмо от двух моих приятелей, которые ждут меня, чтобы сделать мне какое-то важное сообщение. А потом… а потом мне лучше ехать.

Он с нежностью взглянул на Ромэну. Им овладевало странное волнение. Ему хотелось плакать при мысли, что через несколько дней он уже не увидит больше мадам Мирмо, но он взял себя в руки. Вдруг часы пробили семь. Пьер воскликнул:

– Семь часов! Вам пора обедать. Прощайте, тетя Тина; прощайте, тетя Нина; прощайте, дорогая мадам Мирмо.

Быстро и учтиво, он поцеловал барышням де Жердьер руки в митенках и прикоснулся губами к тонким пальцам мадам Мирмо. Уходя, он обернулся:

– Дорогая мадам Мирмо, не забудьте уговорить окончательно мадемуазель де Жердьер принять участие в послезавтрашнем пикнике. Это будет почти прощание.

* * *

Было решено, что перед отъездом из Аржимона все поедут пикником в Ронвильскую долину. Это было довольно живописное место, километрах в сорока от Аржимона, среди лесов. Когда-то там стоял прекрасный замок, построенный в восемнадцатом веке маркизом де Ронвилем. Лет пятьдесят тому назад замок этот еще существовал. Последний его владелец некий месье Лебрюк, женился на последней Ронвиль. Рассказывали, что она согласилась на этот брак с богатым разночинцем, только чтобы иметь возможность сохранить родовое гнездо. Передавали также, что, когда месье Лебрюк разорился на неудачных спекуляциях и собирался продать имение, его жена собственноручно подожгла замок и добровольно погибла в огне. Как бы ни относиться к этой легенде, во всяком случае от Ронвиля, в глубине окружающих его лесов, оставались только обломки. После смерти месье Лебрюка эти мрачные развалины достались дальним наследникам, которые не могли и думать о воссоздании Ронвиля и оставили его пустынным и заброшенным.

Тетя Тина и тетя Нина ясно помнили, что в детстве они видели мадам Лебрюк де Ронвиль. Это было одно из самых ранних их воспоминаний. Девочками они гостили три дня в Ронвильском замке, как раз за год до пожара и смерти мадам Лебрюк. С тех пор они ни разу не были в Ронвильской долине. Давнее любопытство влекло их туда; поэтому, несмотря на весь свой ужас перед каким бы то ни было передвижением, они почти что согласились присоединиться к экспедиции, затеянной мадам де Вранкур, братьями Клерси и мадам Мирмо. Вдобавок Пьер де Клерси так мило настаивал. Разве мыслимо было в чем-нибудь отказать этому душке? Он обещал сам править автомобилем, в котором поедут барышни де Жердьер, и клялся, что ехать будут тихо-тихо. Тем не менее эта прогулка являлась великим событием в домоседной жизни старых дев, и они к ней готовились, словно к Страшному суду. Что касается месье де Вранкура, то он отказался участвовать. Он ненавидел память мадам Лебрюк, рожденной де Ронвиль, потому что пожар, истребив замок, уничтожил великолепную библиотеку, когда-то собранную маркизом.

Когда, после того как им двадцать раз бил их смертный час и они двадцать раз закрывали лицо руками, кудахча, точно перепуганные курицы, барышни де Жердьер ступили наконец наземь у перекрестка лесных дорог, где остановились автомобили, – они некоторое время пребывали в изумлении и не сразу могли прийти в себя. Берта де Вранкур и мадам Мирмо, уже прибывшие к месту сбора в сопровождении Андрэ де Клерси, поспешили им навстречу, поздравляя их с совершённым подвигом. Барышни де Жердьер удивлялись ему не меньше, чем дикости места. Они очень редко выходили из своего сада. Старые деревья, осенявшие этот лесной уголок, производили на них необычайное впечатление. Присутствие Андрэ и Пьера де Клерси успокаивало их только наполовину, и они не решались отойти от автомобилей. Но все-таки отважились углубиться по мшистой тропинке, которая вела к развалинам. Мадам де Вранкур, уже бывавшая в Ронвиле, знала эту тропинку и взялась быть проводником маленькому отряду.

Двигались гуськом, медленно, из-за старых ног барышень де Жердьер. Сзади шел один из шоферов, неся вместе с Андрэ и Пьером де Клерси корзины с провизией. Время от времени тетя Тина и тетя Нина взвизгивали. Так шли лесом около четверти часа. Вдруг деревья расступились; тропинка становилась шире и кончалась обширным открытым пространством.

В один голос тетя Тина и тетя Нина воскликнули:

– Тина, видишь лестницу?

– Ах, Нина, лестница!

От того места, где стояли путники, прямо перед ними расстилалась неровная, бугристая, широкая поляна, на которой в старину были расположены знаменитые Ронвильские сады. От этих садов не оставалось ничего, кроме пространства, которое они когда-то занимали. Оно тянулось в лесной глуши, поросшее дикими травами и кустарником, полное колючек и камней, под голубым летним небом. Но в самом конце почва резко возвышалась, переходя в длинную террасу, прочно построенную и частью еще окруженную полуразрушенными перилами. Наружная стена этой монументальной террасы, сложенная из огромных глыб червоточного камня, производила впечатление редкого величия и мощи. К краям террасы вели две широкие лестницы, поднимаясь мягкой дугой, красиво изогнутые и благородной архитектуры. Посередине стены витые колонны обрамляли портик, который вел в нечто вроде дикого грота, с фронтоном, украшенным маскаронами и сталактитами.

Тетя Тина и тетя Нина снова воскликнули в один голос:

– А грот!

Дребезжащие голоса старых дев одиноко прозвучали среди этой величавой тишины. Андрэ и Пьер, Берта и Ромэна молчали. Вид этого разрушения вызывал в них печальное чувство. Две лестницы, грот, терраса – вот все, что осталось от Ронвиля. От самого замка сохранилось только несколько кусков почерневших стен, горестно вздымавшихся на фоне мощной и живой зелени леса.

Они еще острее ощутили эту тоскливость, когда взошли по широким, поросшим травою ступеням лестницы и очутились на площадке. Шагая среди почернелых камней, тетя Тина и тетя Нина сокрушались. Вот во что обратился этот Ронвиль, о котором их старые мозги хранили такое волшебное воспоминание!

Где теперь просторные гостиные, многочисленные комнаты, и поместительные службы, и театральный зал, где они еще помнили расписные галереи и занавес с изображениями арлекинов и пастушков? Все это исчезло. Ах, недаром они так боялись огня, малейшего шума печей, малейшего потрескивания дров, и ламп, и спичек! Пожар, который вот так, до основания, уничтожил великолепный Ронвильский замок, мигом проглотил бы Ла-Фульри. И, волнуясь, нервничая, тараторя, они бродили меж трав и колючек, всплескивая руками в митенках и покачивая старыми головами в цветочных наколках.

Когда шофер явился сказать, что корзины с завтраком в гроте развязаны, пришлось кликать тетю Тину и тетю Нину, которые уже поссорились из-за ронвильских воспоминаний и попрекали друг друга плохой памятью. С барышнями де Жердьер, возбужденными движением и опьяневшими от воздуха, не было сладу. К счастью, от прогулки у них разыгрался аппетит и они были все-таки рады немного посидеть. В глубине грота как раз имелась грубая скамья, на которой они и расположились, в то время как Берта де Вранкур и Ромэна Мирмо размещали на стоявшем тут же большом каменном столе привезенные припасы.

Пока Андрэ де Клерси помогал мадам де Вранкур укладывать на тарелку сандвичи, Пьер смотрел на мадам Мирмо. Ромэна занялась фруктами. Медленно, серьезно, она посреди большого каменного стола сооружала из них пирамиду, искусно чередуя груши с персиками, виноград с винными ягодами. Следя за возрастанием пирамиды, тетя Тина и тетя Нина издавали восхищенные клики. Ромэна с важной уверенностью трудилась над своей хитрой задачей. Пьер де Клерси страстно следил за тем, как эти красивые руки в красивом порядке располагают красивые плоды. Наконец сооружение было как будто закончено. Оставалось только положить сверху тяжелую гроздь черного винограда. Держа гроздь в руке, мадам Мирмо колебалась. Наконец она решилась и осторожным и смелым жестом возложила на вершину возведенного ею здания вакхический венок.

Она отступила на шаг, чтобы оценить работу:

– А в самом деле, совсем не так плохо; это напоминает корзины с фруктами, которые можно видеть в итальянских садах и которые словно приготовлены нимфами [36]36
  Нимфы (греч. миф.) – божества природы, различались по месту обитания (реки, озера – наяды; море – нереиды; горы и леса – ореады; деревья – дриады). Изображались в виде молодых девушек, проводящих время в пении, играх, вождении хороводов.


[Закрыть]для трапезы Помоны [37]37
  Помона (рим. миф.) – богиня плодов и фруктовых деревьев.


[Закрыть]; но так как Помона давно уже не посещает римских садов, то их красивые плоды превратились в камень и мрамор, тогда как наши, по-видимому, превкусны.

С этими словами она из сочной пирамиды ловко вынула персик и, смеясь, вонзила в него зубы. Андрэ де Клерси подошел к столу.

– Действительно, ваша итальянская корзина заслуживает всяческих похвал, и разрешите мне вам сказать, что она должна доставлять большое удовольствие тени первого маркиза де Ронвиля, того, который выстроил замок. Вам, может быть, неизвестно, что этот Ронвиль был послом в Риме. Папа оказывал ему большое внимание и часто брал его с собой на прогулки по своим романским виноградникам и виллам. Ронвиль не раз упоминает в своих дипломатических депешах об этих папских прогулках и подававшемся на них угощении в виде фруктов и сластей. Он сообщает по этому поводу чрезвычайно любопытные подробности. Я как раз недавно просматривал эти старые бумаги в министерском архиве, но никак не предполагал тогда, что попаду в Ронвиль и буду завтракать в диком гроте, который строил маркизу, судя по архитектуре, какой-то итальянский зодчий.

Мадам Мирмо подняла глаза к своду, все еще украшенному остатками живописи и арабесками из раковин.

– В самом деле, этот грот совсем итальянский! Почти совершенно такой же имеется около Витербо, в садах моей подруги, княгини Альванци, только там он полон плещущих вод; мы же, к счастью, захватили шампанское. Месье де Клерси, передайте-ка мне, пожалуйста, эту бутылку.

Пока Андрэ нагибался к бутылкам, высовывавшим свои серебристые горла, Пьер молча глядел на мадам Мирмо. При имени княгини Альванци он снова представил себе эту трагическую историю. Он видел, как на сады нисходит ночь, как засыпает вилла. Он слышал звук шагов, шорох лестницы о балюстраду лоджии, потом вдруг выстрел.

Пьер де Клерси вздрогнул и резко обернулся. Пробка одной из бутылок с шумом выскочила в руках у Андрэ, и тот наполнял пеной стакан, который ему протягивала мадам де Вранкур. Тетя Тина и тетя Нина тоже подставляли стаканы и спорили о том, кому из них налить первой. Их шляпы с цветами тряслись. Берту де Вранкур забавляло их нетерпение.

– За здоровье маркиза де Ронвиля!

Тетушки в восторге чокнулись. Берта де Вранкур чокнулась с Андрэ, бросая ему нежный взгляд, а Пьер – с мадам Мирмо, стакан которой прозрачно зазвенел. У него дрожала рука. Пенистое и колкое вино разгорячило его. Раз за разом он выпил несколько стаканов. Он только что дал себе великую клятву. Прежде чем кончится день, он скажет Ромэне о своей любви. Откуда это внезапное решение? Он сам не знал. Еще вчера то, что он задумал, казалось бы ему невозможным. А сегодня он скажет.

Они остались в гроте вдвоем. Берта и Андрэ пошли снести шоферам шампанского и сандвичей. Тетя Тина и тетя Нина, которым не сиделось на месте, ушли препираться на воле о своих ронвильских воспоминаниях. Мадам Мирмо и Пьер де Клерси видели, как они шагают в траве и жестикулируют. Вскоре они куда-то скрылись. Ромэна Мирмо, растянувшись на скамейке, закурила папиросу. Она протянула Пьеру портсигар.

– Вы не курите… Попробуйте эти папиросы… Мне их присылает из Константинополя очаровательный старый турок, мой приятель. У них табак с султанских плантаций. Он превосходен. На всем Востоке лучшего нет.

Пьер де Клерси взял папиросу.

– Как вы произнесли это слово – «Восток»! Уж не жалеете ли вы о вашем Дамаске?

Ромэна Мирмо пустила струйку дыма.

– Нисколько, уверяю вас. Я была очень рада очутиться опять в Париже и очень довольна увидеть снова мое старое Ла-Фульри. Вы подумайте только, пять лет в отсутствии! Правда, восточная жизнь мне нравится, но мне хотелось поцеловать тетю Тину и тетю Нину. А потом, имеются Берта де Вранкур и милейший месье Клаврэ! Нет, я не жалею об этом путешествии. Все со мной очень добры, очень милы. Не говоря уже о том, что у меня завелись новые друзья. Не правда ли?

Она взглянула на Пьера с улыбкой и кончиком ногтя стряхнула пепел с папиросы. Пьер был очень бледен. Он чувствовал, что у него сжимается горло, руки дрожат. Она продолжала:

– И к числу этих друзей я отношу прежде всего моего друга Пьера.

Он побледнел еще больше, потом серьезно, медленно, очень тихим голосом сказал:

– О, я, Ромэна… я не друг… я вас люблю.

Он произнес эти слова потупив взгляд, словно чтобы скрыть его, настолько, казалось ему, этот взгляд должен был гореть страстным огнем. И так стоял, не смея поднять головы. Что, если он увидит перед собой недовольное и гневное лицо? Он сделал усилие и поднял глаза. Ромэна Мирмо бросила папиросу и, нагнувшись вперед, скрестив руки на колене, смотрела на Пьера без гнева. Это его несколько успокоило. Значит, Ромэна Мирмо все еще тут. Вид у нее был не оскорбленный, а внимательный. Он хотел заговорить. Мадам Мирмо остановила его дружеским жестом.

– Вы говорите, что любите меня, милый мой Пьер; да я сама надеюсь, что это так. Еще бы вы меня не любили хоть чуточку, это было бы просто неблагодарностью с вашей стороны!.. Я к вам очень расположена, и я уверена, что и вы ко мне также. Я с вами очень дружна, правда же, и желаю от всего сердца, чтобы вы были счастливы.

Она говорила с деланной веселостью, хотя на самом деле была взволнована сильнее, чем хотела бы показать. Это признание в любви было для нее лишь наполовину неожиданным, и у нее оставалось достаточно присутствия духа, чтобы постараться отклонить его и сохранить от него только то, что она могла бы принять. Поэтому она еще раз подтвердила:

– Да, мой милый Пьер, я вас очень люблю, я тоже, поверьте, и я очень рада случаю вам это сказать.

Она протянула ему руку. Он ее не взял. Он стоял не шевелясь, все такой же бледный. Сердце стучало у него в груди.

– Ах, Ромэна, почему вы делаете вид, будто не понимаете меня? Почему вы мне так отвечаете? Я вас люблю не как друг, а настоящей любовью. Неужели вы не угадали моего чувства к вам? Я вас люблю, Ромэна; я вас люблю!

Голос у него был глухой и умоляющий. Он весь дрожал, но и в смятении и муке его поддерживала какая-то гордость. Он испытывал какое-то несказанное облегчение. Ему казалось, что он вышел из какого-то лживого оцепенения, освободился от сна, в котором слишком долго был замкнут. Эту любовь, которая окружала его своим безмолвным колдовством, он наконец выразил! Теперь Ромэна будет знать, что он ее любит. Но что она сделает? Он осмелился взглянуть на нее. Она молчала и казалась озабоченной. На ее красивом лбу лежала беспокойная складка. Новый оборот, который признание Пьера де Клерси придавало их отношениям, обязывал ее действовать осмотрительно. Она задумалась.

Вдруг ей вспомнилась княгиня Альванци. Она сразу приняла решение. Она встала со скамьи, подошла к Пьеру и ласково положила ему руку на плечо. От этого прикосновения он вздрогнул.

– Ну да, Пьер, мой дорогой Пьер, я с некоторых пор понимала, что происходит в вас. Да, ваше признание было для меня не совсем неожиданным, и не подумайте, что я им как-нибудь оскорблена. Я скажу даже больше, оно мне кажется вполне естественным. Иначе не могло быть. Мы часто виделись; с моей стороны это была неосторожность, но неосторожность совершенно невольная. Я должна была предвидеть то, что случилось, но я чувствую себя до такой степени несозданной для любви, мой бедный Пьер, такой старой рядом с вашей молодостью!