Текст книги "Маруф-башмачник"
Автор книги: Аноним Неизвестен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 40 страниц)
И раб взял тюки и то, что было с ними, как велел ему халиф, и отправился.
Вот что было с ним. Что же касается двоюродного брата женщины, то он отправился к ее отцу и сказал ему: «Идем сходим к Ала ад-Дину, чтобы развести с ним дочь моего дяди»; и они вышли и пошли с ним и отправились к Ала ад-Дину.
А достигнув его дома, они увидели пятьдесят мулов и на них пятьдесят тюков тканей, и раба, сидевшего на муле, и спросили его: «Чьи это тюки?» – «Моего господина Ала ад-Дина Абу‑ш-Шамата, – ответил раб. – Его отец собрал для него товары и отправил его в город Багдад, и на него напали арабы и взяли его деньги и тюки, и весть об этом дошла до его отца, и он послал меня к нему с другими тюками вместо тех, и прислал ему со мною мула, на которого нагружены пятьдесят тысяч динаров; и узел с платьем, стоящим больших денег, и соболью шубу, и золотой таз и кувшин». «Это мой зять, и я проведу тебя к его дому», – сказал отец девушки.
А Ала ад-Дин сидел в своем доме сильно озабоченный, и вдруг постучали в ворота. «О Зубейда – сказал Ала ад-Дин, – Аллах лучше знает! Поистине, твой отец прислал ко мне посланца от кади или от вали». «Выйди и посмотри, в чем дело», – сказала Зубейда. И Ала ад-Дин спустился и открыл ворота и увидел своего тестя – старшину купцов, отца Зубейды, и абиссинского раба с коричневым лицом, приятного видом, который сидел на муле.
И раб спешился и поцеловал ему руки, и Ала ад-Дин спросил его: «Что ты хочешь?» И раб сказал: «Я раб господина Ала ад-Дина Абу‑ш-Шамата, сына Шамс ад-Дина, старшины купцов в земле египетской, и его отец послал меня к нему с этим поручением», – и он подал ему письмо; и Ала ад-Дин взял его и развернул, и увидел, что в нем написано:
О посланье, когда увидишь любимых,
Поцелуй ты сапог и пол перед ними.
Дай отсрочку, не будь ты с ними поспешен, —
Ведь и дух мой у них в руках и мой отдых.
После совершенного приветствия и привета и уважения от Шамс ад-Дина его сыну Абу‑ш-Шамату. Знай, о дитя мое, что до меня дошла весть об убиении твоих людей и ограблении твоего имущества и поклажи, и я послал тебе вместо нее эти пятьдесят тюков египетских тканей, и одежду, и соболью шубу, и таз и кувшин из золота. Не бойся же беды! Деньги – выкуп за тебя, о дитя мое, и да не постигнет тебя печаль никогда. Твоей матери и родным живется хорошо, они здоровы и благополучны и приветствуют тебя многими приветами. И дошло до меня, о дитя мое, что тебя сделали заместителем у девушки Зубейды-лютнистки и наложили на тебя ей в приданое пятьдесят тысяч динаров. Эти деньги едут к тебе вместе с тюками и твоим рабом Селимом».
Окончив читать письмо, Ала ад-Дин принял тюки и, обратившись к своему тестю, сказал ему: «О мой тесть, возьми пятьдесят тысяч динаров – приданое за твою дочь Зубейду, и возьми также тюки и распоряжайся ими: прибыль будет твоя, а основные деньги верни мне». – «Нет, клянусь Аллахом, я ничего не возьму, а что до приданого твоей жены, то о нем сговорись с ней», – отвечал купец; и Ала ад-Дин поднялся, и они с тестем вошли в дом, после того как туда внесли поклажу.
И Зубейда спросила своего отца: «О батюшка, чьи это тюки?» И он отвечал ей: «Это тюки Ала ад-Дина, твоего мужа, их прислал ему его отец вместо тех тюков, которые забрали арабы, и он прислал ему пятьдесят тысяч динаров, и узел с платьем, и соболью шубу, и мула, и таз и кувшин из золота, а что касается приданого, то решать о нем предстоит тебе».
И Ала ад-Дин поднялся и, открыв сундук, дал Зубейде ее приданое; и тогда юноша, ее двоюродный брат, сказал: «О дядюшка, пусть Ала ад-Дин разведется с моей женой»; но ее отец ответил: «Это уже больше никак не удастся, раз власть мужа в его руках».
И юноша ушел огорченный и озабоченный, и слег у себя дома, больной, и было в этом исполнение его судьбы, и он умер.
Что же касается Ала ад-Дина, то, приняв тюки, он пошел на рынок и взял всего, что ему было нужно: кушаний, напитков и топленого масла, и устроил пир, как и всякий вечер, и сказал Зубейде: «Посмотри на этих лгунов дервишей: они обещали нам и нарушили обещание». – «Ты сын старшины купцов, и у тебя были коротки руки для серебряной полушки, так как же быть бедным дервишам?» – сказала Зубейда; и Ала ад-Дин воскликнул: «Аллах великий избавил нас от нужды в них, но я больше не открою им ворот, когда они придут к нам!» – «Почему? – сказала Зубейда. Ведь благо пришло к нам после их прихода, и всякую ночь они клали нам под коврик сто динаров. Мы обязательно откроем им ворота, когда они придут».
И когда свет дня угас и пришла ночь, зажгли свечи, и Ала ад-Дин сказал: «О Зубейда, начни, сыграй нам музыку». И вдруг постучали в ворота. «Встань посмотри, кто у ворот», – сказала Зубейда; и Ала ад-Дин вышел и открыл ворота и увидел дервишей. «А, добро пожаловать, лжецы, входите!» – воскликнул он; и дервиши вошли с ним, и он посадил их и принес им скатерть с кушаньем, и они стали есть и пить, радоваться и веселиться.
А после этого они сказали ему: «О господин наш, наши сердца заняты тобою: что у тебя произошло с твоим тестем?» – «Аллах возместил нам превыше желания», – ответил Ала ад-Дин; и дервиши сказали: «Клянемся Аллахом, мы за тебя боялись и нас удерживало лишь то, что у нас в руках не было денег». – «Ко мне пришла помощь от моего господа, и мой отец прислал мне пятьдесят тысяч динаров и пятьдесят тюков тканей, ценою каждый в тысячу динаров, и платье, и соболью шубу, и мула, и раба, и таз и кувшин из золота, и между мной и моим тестем наступил мир, и жена моя мне принадлежит по праву, и хвала Аллаху за все это», – ответил Ала ад-Дин.
А затем халиф поднялся, чтобы исполнить нужду, и везирь Джафар наклонился к Ала ад-Дину и сказал ему: «Соблюдай пристойность: ты находишься в присутствии повелителя правоверных». – «Что я сделал непристойного в присутствии повелителя правоверных и кто из вас повелитель правоверных?» – спросил Ала ад-Дин; и Джафар сказал: «Тот, кто разговаривал с тобой и поднялся, чтобы исполнить нужду, – повелитель правоверных, халиф Харун ар-Рашид, а я – везирь Джафар, а это – Масрур, палач мести, а это Абу Нувас аль-Хасан ибн Хани. Обдумай разумом, о Ала ад-Дин, и посмотри: на расстоянии скольких дней пути Каир от Багдада?» – «Сорока пяти дней», – ответил Ала ад-Дин; и Джафар сказал: «Твои тюки отняли у тебя только десять дней назад, так как же весть об этом достигла до твоего отца и он собрал тебе тюки, которые покрыли расстояние сорока пяти дней в эти десять дней?» – «О господин мой, откуда же это пришло ко мне?» – спросил Ала ад-Дин. «От халифа, повелителя правоверных, по причине его крайней любви к тебе», – ответил Джафар.
И пока они разговаривали, халиф вдруг вошел к ним. И Ала ад-Дин поднялся и поцеловал перед ним землю и сказал: «Аллах да сохранит тебя, о повелитель правоверных, и да сделает вечной твою жизнь и да не лишит людей твоих милостей и благодеяний!» – «О Ала ад-Дин, – молвил халиф, – пусть Зубейда сыграет нам музыку ради сладости твоего благополучия». И Зубейда играла им на лютне музыку, чудеснейшую среди всего существующего, пока не возликовали каменные стены и не воззвали струны в комнате: «О любимый!»
И они провели ночь до утра в самом радостном состоянии, а когда наступило утро, халиф сказал Ала ад-Дину: «Завтра приходи в диван[13]13
Диван – торжественный прием во дворце халифа или эмира, на котором присутствуют все придворные и должностные лица, а также место, где происходит прием.
[Закрыть]», и Ала ад-Дин ответил: «Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных, если захочет Аллах великий и ты будешь в добром здоровье!» Ала ад-Дин взял десять блюд и, положив на них великолепный подарок, пошел с ними на другой день в диван; и когда халиф сидел на престоле в диване, вдруг вошел в двери дивана Ала ад-Дин, говоря такие стихи:
Приветствует пусть удача тебя в день всякий
С почетом, хоть завистник недоволен.
И будут дни твои всегда пусть белы,
А дни врагов твоих да будут черны.
«Добро пожаловать, о Ала ад-Дин», – сказал халиф; и Ала ад-Дин ответил: «О повелитель правоверных, пророк – да благословит его Аллах и да приветствует! – принимал подарки, и эти десять блюд с тем, что есть на них, – подарок тебе от меня». И халиф принял от него это и велел дать ему почетную одежду и сделал его старшиной купцов и посадил его в диване, и когда он там сидел, вдруг вошел его тесть, отец Зубейды.
И, увидев, что Ала ад-Дин сидит на его месте и на нем почетная одежда, он сказал повелителю правоверных: «О царь времени, почему этот молодец сидит на моем месте?» – «Я назначил его старшиной купцов, – сказал халиф. – Должности жалуются на срок, а не навеки, и ты отстранен». – «От нас и к нам идет благо! – воскликнул отец Зубейды. – Прекрасно то, что ты сделал, о повелитель правоверных, и да поставит Аллах лучших из нас властителем наших дел. Сколько малых стало великими!» Потом халиф написал Ала ад-Дину грамоту и дал ее вали, и вали отдал грамоту факелоносцу, и тот возгласил в диване: «Нет старшины купцов, кроме Ала ад-Дина Абу‑ш-Шамата! Его слова должно слушать и хранить к нему почет, и ему подобает уважение и почтение и высокое место!»
А когда диван разошелся, вали пошел с глашатаем перед Ала ад-Дином, и глашатай кричал: «Нет старшины купцов, кроме господина Ала ад-Дина Абу‑ш-Шамата!» И они ходили с ним кругом по площадям Багдада, и глашатай кричал и говорил: «Нет старшины купцов, кроме господина Ала ад-Дина Абу‑ш-Шамата!»
А когда наступило утро, Ала ад-Дин открыл для раба лавку и посадил его в ней продавать и покупать, а что касается самого Ала ад-Дина, то он каждый день садился на коня и отправлялся в должность, в диван халифа.
И случилось однажды, что он сидел, как всегда, на своем месте, и, когда он сидел, вдруг кто-то сказал халифу: «О повелитель правоверных, да живет твоя голова после такого-то твоего сотрапезника, – он преставился к милости Аллаха великого, а твоя жизнь да будет вечна». – «Где Ала ад-Дин Абу‑ш-Шамат?» – спросил халиф; и Ала ад-Дин предстал перед ним, и халиф, увидев Ала ад-Дина, наградил его великолепной одеждой, сделал его своим сотрапезником и предписал выдавать ему содержание в тысячу динаров каждый месяц, и Ала ад-Дин жил у халифа, разделяя его трапезы.
И случилось так, что в один из дней он сидел, как всегда, на своем месте, служа халифу, и вдруг вошел в диван эмир с мечом и щитом и сказал: «О повелитель правоверных, да живет твоя голова после главы шестидесяти[14]14
Глава шестидесяти – военачальник со свитой из шестидесяти всадников.
[Закрыть] – он умер в сегодняшний день». И халиф велел дать Ала ад-Дину почетную одежду и назначил его главой шестидесяти, на место умершего.
А у главы шестидесяти не было ни жены, ни сына, ни дочери, и Ала ад-Дин пошел и наложил руку на его имущество; и халиф сказал Ала ад-Дину: «Похорони его в земле и возьми все, что он оставил из денег, рабов, невольниц и слуг».
А затем халиф взмахнул платком, и диван разошелся, и Ала ад-Дин вышел, и у его стремени был начальник Ахмед ад-Данаф – начальник правой стороны у халифа, со своими сорока приспешниками, а слева от Ала ад-Дина был Хасан Шуман, начальник левой стороны у халифа, со своими сорока приспешниками.
И Ала ад-Дин обернулся к Хасану Шуману и его людям и сказал: «Будьте ходатаями перед начальником Ахмедом ад-Данафом, – может быть, он примет меня в сыновья по обету Аллаху». И начальник принял его и сказал: «Я и мои сорок приспешников будем ходить перед тобою в диван каждый день».
И Ала ад-Дин оставался на службе у халифа в течение нескольких дней, и в какой-то день случилось, что Ала ад-Дин вышел из дивана и пошел к себе домой, отпустив Ахмеда ад-Данафа и тех, кто был с ними, идти своей дорогой. И он сел со своей женой Зубейдой-лютнисткой и зажег свечи, и после этого она поднялась, чтобы исполнить нужду, а Ала ад-Дин сидел на месте. И вдруг он услышал великий крик, и поспешно поднялся, чтобы посмотреть, кто это кричал, и увидел, что кричала его жена Зубейда-лютнистка и что она лежит на земле. И Ала ад-Дин положил руку ей на грудь, и оказалось, что она мертва.
А дом ее отца был перед домом Ала ад-Дина, и отец услышал ее крики и спросил: «В чем дело, господин мой Ала ад-Дин?» – «Да живет твоя голова, о батюшка, после твоей дочери Зубейды, – ответил Ала ад-Дин, – но уважение к мертвому, о батюшка, состоит в том, чтобы зарыть его».
И когда настало утро, Зубейду схоронили в земле, и Ала ад-Дин стал утешать ее отца, а отец утешал Ала ад-Дина.
Вот что было с Зубейдой-лютнисткой. Что же касается Ала ад-Дина, то он надел одежды печали и удалился из дивана, и глаза его стали плачущими, а сердце печальным.
И халиф спросил: «О везирь, по какой причине Ала ад-Дин удалился из дивана?» И везирь ответил: «О повелитель правоверных, он горюет по своей жене Зубейде и занят, принимая соболезнования». – «Нам следует выказать ему соболезнование», – сказал халиф везирю; и везирь ответил: «Слушаю и повинуюсь!» И халиф с везирем и несколькими слугами выпили и сели верхом и отправились к дому Ала ад-Дина.
И Ала ад-Дин сидел и вдруг видит – халиф и везирь и те, кто был с ними, приближаются к нему. И он встал им навстречу и поцеловал землю перед халифом, и халиф сказал ему: «Да возместит тебе Аллах благом!» А Ала ад-Дин отвечал: «Да продлит Аллах для нас твою жизнь, о повелитель правоверных». – «О Ала ад-Дин, – спросил халиф, – почему ты удалился из дивана?» – «Из-за печали по моей жене Зубейде, о повелитель правоверных», – ответил Ала ад-Дин; и халиф сказал: «Прогони от души заботу. Твоя жена умерла по милости великого Аллаха, и печаль тебе ничем не поможет». – «О повелитель правоверных, я оставлю печаль по ней только тогда, когда умру и меня зароют возле нее», – сказал Ала ад-Дин; и халиф молвил: «Поистине, в Аллахе замена всему минувшему, и не освободят от смерти ни ухищрения, ни деньги! От Аллаха дар того, кто сказал:
Ведь всех, кто женой рожден, хоть длительно счастье их,
Когда-нибудь понесут на ложе горбатом.
И как веселиться тем и жить в наслаждении,
Кому на ланиты прах и землю насыплют?»
И халиф, кончив утешать Ала ад-Дина, наказал ему не удаляться из дивана и отправился в свое жилище, а Ала ад-Дин проспал ночь, а когда наступило утро, сел на коня и поехал в диван. И он вошел к халифу и поцеловал перед ним землю, и халиф пошевелился ради Ала ад-Дина на престоле и сказал ему: «Добро пожаловать! – и приветствовал его и посадил его на место и молвил: – О Ала ад-Дин, ты мой гость сегодня вечером».
И потом он пошел с ним к себе во дворец и, призвав одну невольницу по имени Кут аль-Кулуб, сказал ей: «У Ала ад-Дина была жена по имени Зубейда, которая развлекала его в горе и заботе. Она умерла по милости великого Аллаха, и я хочу, чтобы ты сыграла ему музыку на лютне, чудеснейшую среди всего существующего, и он бы утешился в заботе и печали».
И невольница начала и сыграла диковинную музыку; и халиф молвил: «Что скажешь, Ала ад-Дин, о голосе этой невольницы?» – «У Зубейды голос лучше, чем у нее, но она искусница в игре на лютне, так что из-за нее ликуют каменные скалы», – ответил Ала ад-Дин. И халиф спросил: «Она тебе нравится?» – «Нравится, о повелитель правоверных», – ответил Ала ад-Дин; и халиф воскликнул: «Клянусь жизнью моей головы и могилой моих дедов, она подарок тебе от меня – и она и ее невольницы».
И Ала ад-Дин подумал, что халиф шутит с ним, а наутро халиф вошел к своей невольнице Кут аль-Кулуб и сказал ей: «Я подарил тебя Ала ад-Дину»; и она обрадовалась этому, так как видела Ала ад-Дина и полюбила его.
Потом халиф перешел из дворцового помещения в диван и, призвав носильщиков, сказал им: «Перенесите пожитки Кут аль-Кулуб в дом Ала ад-Дина и посадите ее в носилки вместе с ее невольницами»; и они перевезли ее с невольницами и пожитками в дом Ала ад-Дина и привели ее во дворец, а халиф просидел в помещении суда до конца дня, и затем диван разошелся, и он ушел к себе во дворец.
Вот что было с халифом; что же касается Кут аль-Кулуб, то, войдя во дворец Ала ад-Дина со своими невольницами (а их было сорок невольниц, кроме евнухов), она сказала двум евнухам: «Один из вас сядет на скамеечку справа от ворот, а другой сядет на скамеечку слева, и когда придет Ала ад-Дин, поцелуйте ему руки и скажите ему: «Наша госпожа, Кут аль-Кулуб, просит тебя во дворец. Халиф подарил ее тебе вместе с ее невольницами».
И евнухи ответили: «Слушаем и повинуемся!» – и сделали так, как она им велела. И когда Ала ад-Дин пришел, он увидел двух евнухов халифа, которые сидели у ворот.
И он нашел это диковинным и сказал про себя: Может быть, это не мой дом? А иначе в чем же дело?» И евнухи, увидав его, поднялись и поцеловали ему руки и сказали: «Мы люди халифа, невольники Кут аль-Кулуб. Она приветствует тебя и говорит тебе, что халиф подарил ее тебе вместе с ее невольницами. И она просит тебя к себе». – «Скажите ей: «Добро пожаловать тебе, но только, пока ты у него, он не войдет во дворец, в котором ты находишься, так как то, что принадлежит господину, не годится для слуг» – отвечал Ала ад-Дин, – и спросите ее: «Как велики были твои расходы у халифа каждый день».
И евнухи пошли к ней и спросили ее об этом, и она сказала: «Каждый день сто динаров». И Ала ад-Дин подумал про себя: «Не было мне нужды, чтобы халиф дарил мне Кут аль-Кулуб и я тратил бы на нее такие деньги, но, однако, тут не ухитришься». И Кут аль-Кулуб провела у него несколько дней, и он выдавал ей каждый день сто динаров. И в один из дней Ала ад-Дин не явился в диван, и халиф сказал: «О везирь Джафар, я подарил Кут аль-Кулуб Ала ад-Дину лишь для того, чтобы она его утешала в потере жены; почему же он удалился от нас?» – «О повелитель правоверных, – отвечал везирь, – правду сказал сказавший: кто встретит любимых, забудет друзей». И халиф молвил: «Может быть, его отсутствию есть оправдание. Мы навестим его».
А за несколько дней до этого Ала ад-Дин сказал везирю: «Я пожаловался халифу, что чувствую печаль по моей жене Зубейде-лютнистке, и он подарил мне Кут аль-Кулуб». – «Если бы халиф не любил тебя, он бы тебе ее не подарил, – сказал везирь. – А ты уже входил к ней, о Ала ад-Дин?» – «Нет, клянусь Аллахом, я еще не входил к ней», – ответил Ала ад-Дин; и везирь спросил: «Почему это?» А Ала ад-Дин молвил: То, что годится господину, не годится для слуг».
Потом халиф и Джафар перерядились и пошли навестить Ала ад-Дина, и шли до тех пор, пока не пришли к нему.
И Ала ад-Дин узнал их и, поднявшись, поцеловал халифу руки; халиф, увидя его, обнаружил в нем признаки печали и сказал: «О Ала ад-Дин, какова причина печали, что охватила тебя? Разве ты еще не входил к Кут аль-Кулуб?» – «О повелитель правоверных, – ответил Ала ад-Дин, – что годится господину, не годится для слуг, и я до сих пор не входил к ней и не отличаю в ней длины от ширины. Избавь же меня от нее!» – «Я желаю с ней повидаться и спросить ее о ее положении», – сказал халиф. И Ала ад-Дин ответил: «Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных!» И халиф вошел к Кут аль-Кулуб, и, увидав его, она поднялась и поцеловала перед ним землю. «Входил к тебе Ала ад-Дин?» – спросил ее халиф; и она ответила: «Нет, о повелитель правоверных. Я послала просить его, чтобы он вошел, но он не согласился».
И халиф велел ей возвратиться во дворец и сказал Ала ад-Дину: «Не удаляйся от нас!»
И потом халиф отправился к себе домой, а Ала ад-Дин проспал эту ночь, а утром он сел на коня и отправился в диван и занял место главы шестидесяти.
А халиф велел своему казначею выдать везирю Джафару десять тысяч динаров; и казначей дал ему это количество денег, и халиф сказал Джафару: «Поручаю тебе сходить на рынок невольниц и купить Ала ад-Дину невольницу на эти десять тысяч динаров». И Джафар последовал приказу халифа и вышел и, взяв с собою Ала ад-Дина, пошел с ним на рынок невольниц.
И случилось, что в этот день вали Багдада, назначенный халифом (а звали его эмир Халид), пошел на рынок, чтобы купить невольницу для своего сына, и причиной этого было вот что. У вали была жена по имени Хатун, и ему достался от нее сын, безобразный видом, которого звали Хабазлам Баззаза. И он достиг возраста двадцати лет и еще не умел ездить на коне, а его отец был смельчак, неприступный владыка, и ездил на конях, и погружался в море ночного боя.
И однажды ночью Хабазлам Баззаза спал и осквернился, и он рассказал об этом своей матери; и та обрадовалась и сообщила об этом его отцу и сказала: «Я хочу, чтобы мы его женили: он стал годен для брака». – «Он безобразен видом, дурно пахнет, грязен и дик, и его не примет ни одна женщина», – ответил отец Хабазлама; и мать его сказала: «Мы купим ему невольницу».
И по велению, предопределенному Аллахом великим, в тот день, когда пошли на рынок везирь и Ала ад-Дин, туда пошел и эмир Халид, вали, со своим сыном Хабазламом Баззазой; и когда они были на рынке, вдруг появилась с одним из посредников невольница – красивая, прелестная, стройная и соразмерная, и везирь сказал: «О посредник, предложи за нее тысячу динаров!»
И посредник прошел с нею мимо вали, и Хабазлам Баззаза посмотрел на нее взглядом, оставившим после себя тысячу вздохов, и любовь к ней овладела им. «О батюшка, – сказал он – купи мне эту невольницу». И посредник стал зазывать, а вали спросил, как зовут девушку; и она отвечала: «Мое имя Ясмин». – «О дитя мое, – сказал ему отец, – если она тебе нравится, набавляй цену». – «О посредник, какова твоя цена?» – спросил он. «Тысяча динаров», – отвечал посредник. «С меня тысяча динаров и динар», – сказал юноша. А когда очередь дошла до Ала ад-Дина, тот предложил за девушку две тысячи, и всякий раз, как юноша, сын вали, набавлял цену на динар, Ала ад-Дин прибавлял тысячу динаров.
И сын вали рассердился и спросил: «О посредник, кто набавляет против меня цену за эту девушку?» И посредник ответил: «Везирь Джафар хочет купить ее для Ала ад-Дина Абу‑ш-Шамата».
И Ала ад-Дин предложил за невольницу десять тысяч динаров, и хозяин уступил ему девушку и получил за нее деньги; и Ала ад-Дин взял невольницу и сказал ей: «Я освобождаю тебя ради лика Аллаха великого», – и затем он написал свой брачный договор с нею и отправился домой.
И посредник вернулся с платой за посредничество, и сын вали позвал его и спросил: «Где невольница?» – «Ее купил Ала ад-Дин за десять тысяч динаров, и он освободил ее и написал свой договор с нею», – отвечал посредник. И юноша огорчился, и печаль его увеличилась, и он вернулся домой больным от любви к ней, и бросился на постель, и расстался с пищей, и его любовь и страсть усилились.
И, увидев, что он заболел, мать его спросила: «Сохрани тебя Аллах, о дитя мое, какова причина твоей болезни?» – «Купи мне Ясмин, о матушка», – ответил он; и его мать сказала: «Когда пройдет человек с цветами, я куплю тебе корзинку жасмину». – «Это не тот жасмин, который нюхают, это невольница по имени Ясмин, которую мне не купил отец!» – воскликнул юноша. И его мать спросила мужа: «Почему ты не купил ему эту невольницу?» – Что годится господину, не годится для слуг. И у меня нет власти взять ее: ее купил не кто иной, как Ала ад-Дин, глава шестидесяти», – ответил вали.
И болезнь юноши усилилась, так что он перестал спать и расстался с пищей. И его мать повязалась повязками печали.
И когда она сидела в своем доме, горюя из-за сына, вдруг вошла к ней одна старуха, которую звали «мать Ахмед Камакима-вора». А этот вор просверлил средние стены, и карабкался на верхние стены, и похищал сурьму с глаз, и эти мерзкие качества были у него с самого начала; а потом его сделали начальником стражи, и он украл вещь и попался с нею, и вали напал на него и захватил его и доставил к халифу.
И халиф велел убить его на поляне крови, но Ахмед прибегнул к защите везиря (а ходатайство везиря перед халифом не отвергалось), и везирь заступился за него. И халиф спросил: «Как ты заступаешься за бедствие, которое вредит людям?» – «О повелитель правоверных, – сказал везирь, – заключи его в тюрьму. Тот, кто построил тюрьму, был мудрец, так как тюрьма – могила для живых и радость для врагов».
И халиф велел наложить на Ахмеда цепи и написать на его цепях: «Навеки, до смерти, и он будет раскован лишь на скамье обмывальщика»; и Ахмеда посадили, закованного, в тюрьму.
А его мать была вхожа в дом эмира Халида, вали, и заходила к своему сыну в тюрьму и говорила ему: «Не говорила ли я тебе: «Отступись от запретного!» А он отвечал ей: «Это предопределил мне Аллах, но когда ты, о матушка, пойдешь к жене вали, пусть она заступится за меня перед ним».
И когда старуха вошла к жене вали, она увидела, что та повязана повязками печали, и спросила: «О чем ты печалишься?» – «О гибели моего сына Хабазлама Ваззазы», – ответила жена вали. «Сохрани Аллах Твоего сына! А что с ним случилось?» – спросила старуха, и жена вали рассказала ей всю историю, и старуха спросила: «Что ты скажешь о том, кто сыграет шутку, в которой будет спасение твоего сына?» – «А что ты сделаешь?» – спросила жена вали; и старуха сказала: «У меня есть сын по имени Ахмед Камаким-вор, и он сидит закованный в тюрьме, и на цепях у него написано: «Навеки, до смерти». Встань и надень лучшее, что у тебя есть, и украсься самыми лучшими украшениями, и встреть своего мужа весело и приветливо, а когда он потребует от тебя того, что требуют мужчины от женщин, откажи ему и не давай этого сделать и скажи: «О диво Аллаха! Когда мужчине есть нужда до жены, он пристает к ней, пока не удовлетворит нужду с нею, а когда жене что-нибудь нужно от мужа, он не исполняет этого». И муж спросит тебя: «А что тебе нужно?» И ты скажи: «Сначала поклянись мне»; и когда он тебе поклянется жизнью своей головы и Аллахом, скажи ему: «Поклянись разводом со мною», – и не соглашайся, пока он не поклянется тебе разводом; а когда он поклянется тебе разводом, скажи ему: «У тебя в тюрьме заключен один начальник по имени Ахмед Камаким, и у него есть бедная мать, и она упала передо мной ниц и направила меня к тебе и сказала: «Пусть вали заступится за него перед халифом, чтобы халиф простил его, и ему бы досталась награда».
И мать Хабазлама ответила ей: «Слушаю и повинуюсь!» И когда вали вошел к своей жене, она сказала ему все это, и он поклялся ей разводом, и тогда она позволила ему, и он провел подле нее ночь, а когда наступило утро, вали омылся и, совершив утреннюю молитву, пришел в тюрьму и сказал: «О Ахмед Камаким, о вор, раскаиваешься ли ты в том, что сделал?» – «Я раскаялся перед Аллахом и отступился и прошу сердцем и языком прощения у Аллаха», – ответил Ахмед. И вали выпустил его из тюрьмы и взял его с собой в диван, закованного в цепи.
И он подошел к халифу и поцеловал перед ним землю, и халиф спросил: «О эмир Халид, чего ты просишь?» И вали поставил Ахмеда Камакима, который шел в цепях, перед халифом, и халиф спросил: «О Камаким, ты до сих пор жив?» – «О повелитель правоверных, – ответил Ахмед, – жизнь несчастного медлительна»; и халиф молвил: «О эмир Халид, зачем его привел сюда?» – «У него бедная, одинокая мать, у которой никого нет, кроме него, – ответил эмир, – и она пала ниц перед твоим рабом, чтобы он походатайствовал у тебя, о повелитель правоверных, и ты бы освободил от цепей ее сына. Он раскается в том, что было, и ты сделаешь его начальником стражи, как прежде». – «Ты раскаялся в том, что было?» – спросил халиф Ахмеда Камакима; и тот ответил: «Я раскаялся перед Аллахом, о повелитель правоверных»; и тогда халиф велел привести кузнеца и расковать цепи Ахмеда на скамье обмывальщика.
Он сделал Ахмеда начальником стражи и наказал ему хорошо вести себя и поступать прямо, и Ахмед поцеловал халифу руки и вышел с одеждой начальника стражи, и про него прокричали о том, что он начальник. И он пробыл некоторое время в своей должности, а потом его мать пришла к жене вали, и та сказала ей: «Слава Аллаху, который освободил твоего сына из тюрьмы здоровым и благополучным! Почему же ты не говоришь ему, чтобы он что-нибудь устроил и привел бы невольницу Ясмин к моему сыну Хабазламу Баззазе?» – «Я скажу ему», – ответила старуха и, уйдя от нее, пришла к своему сыну. И она нашла его пьяным и сказала: «О дитя мое, причина того, что ты освободился из тюрьмы, только в жене вали, и она хочет от тебя, чтобы ты что-нибудь для нее устроил и убил бы Ала ад-Дина Абу‑ш-Шамата и привел бы невольницу Ясмин к ее сыну Хабазламу Баззазе». – «Это легче всего, что бывает, – ответил Ахмед. – Я обязательно устрою что-нибудь сегодня ночью».
А эта ночь была первой ночью месяца, и у халифа был обычай проводить ее подле госпожи Зубейды по случаю освобождения невольницы, или невольника, или чего-нибудь подобного этому, и еще у халифа был обычай снимать царское платье и оставлять четки и кортик и перстень власти и класть все это на престол в приемной комнате.
А у халифа был золотой светильник с тремя драгоценными камнями, нанизанными на золотую цепочку, и этот светильник был халифу дорог. И халиф поставил евнухов сторожить одежду и светильник и остальные вещи и вошел в комнату госпожи Зубейды.
А Ахмед Камаким-вор выждал, пока пришла полночь, и засияла звезда Канопус, и твари заснули, и творец опустил на них покрывало, а затем он обнажил меч и взял его в правую руку, а в левую взял крюк и, подойдя к приемной комнате халифа, взял веревочную лестницу, закинул крюк на стену приемной комнаты, взобрался по лестнице на крышу, и поднял подъемную доску над комнатой, и спустился туда.
И он нашел евнухов спящими и, одурманив их, взял одежду халифа, четки, кортик, платок, перстень и светильник, на котором были камни, и вышел через то место, откуда вошел, и отправился к дому Ала ад-Дина Абу‑ш-Шамата. А Ала ад-Дин в эту ночь был занят свадьбою с девушкой, и он вошел к ней, и она ушла от него беременной.
И Ахмед Камаким-вор спустился в комнату Ала ад-Дина и, выломав мраморную доску в нижней части комнаты, выкопал под ней яму и положил туда часть вещей, а часть оставил у себя. Потом он заделал мраморную доску, как было, и вышел через то место, откуда вошел, говоря про себя: «Я сяду и напьюсь, и поставлю светильник перед собой, и буду пить чашу при его свете».
И потом он отправился домой, а когда наступило утро, халиф вошел в приемную комнату и увидел, что евнухи одурманены, и разбудил их и протянул руку, но не нашел ни одежды, ни перстня, ни четок, ни кортика, ни платка, ни светильника.
И халиф разгневался из-за этого великим гневом и надел одежду ярости (а это была красная одежда), и сел в диване; и везирь подошел и поцеловал перед ним землю и сказал: «Да избавит Аллах от зла повелителя правоверных!» И халиф воскликнул: «О везирь, зло велико». – «Что произошло?» – спросил везирь; и халиф рассказал ему обо всем, что случилось. И вдруг подъехал вали, и у его стремени был Ахмед Камаким-вор.
И вали нашел халифа в великом гневе, а халиф, увидев вали, спросил его: «О эмир Халид, как дела в Багдаде?» – «Все благополучно и безопасно», – отвечал вали. «Ты лжешь», – сказал халиф; и вали спросил: «Почему, о повелитель правоверных?» И халиф рассказал ему, что случилось, и молвил: «Ты обязан принести мне все это!» – «О повелитель правоверных, – сказал вали, – червяки в уксусе оттуда происходят и там остаются[15]15
...червяки в уксусе оттуда происходят и там остаются... – Поговорка со смыслом «за домашним вором не углядишь».
[Закрыть], и чужой никак не может забраться в это место». – «Если ты не принесешь мне эти вещи, я убью тебя», – сказал халиф; и вали молвил: «Прежде чем убивать меня, убей Ахмеда Камакима-вора, так как никто не знает воров и обманщиков, кроме начальника стражи».
