Текст книги "Маруф-башмачник"

Автор книги: Аноним Неизвестен

И каждый из мальчиков говорил своему товарищу то же самое, пока не настала очередь и не пришлось говорить Ала ад-Дину Абу-ш‑Шамату. И ему сказали: «А ты, о Сиди Ала ад-Дин?» И он ответил: «Меня воспитывали в подвале, под землей, и я вышел оттуда в эту пятницу, и я хожу в лавку и возвращаюсь домой». – «Ты привык сидеть дома и не знаешь сладости путешествия, и путешествовать надлежит лишь мужам», – сказали ему. И он ответил: «Мне не нужно путешествовать, и нет для меня цены в удовольствиях». И кто-то сказал своему товарищу: «Он точно рыба: когда расстанется с водой, то умирает».

«О Ала ад-Дин, – сказали ему, – гордость детей купцов лишь в том, чтобы путешествовать ради наживы». И Ала ад-Дина охватил из-за этого гнев, и он ушел от мальчиков с плачущими глазами и опечаленной душой и, сев на своего мула, отправился домой.

И его мать увидела, что он в великом гневе, с плачущими глазами, и спросила: «Что ты плачешь, о дитя мое?» И Ала ад-Дин отвечал: «Все дети купцов поносили меня и говорили мне: «Гордость детей купцов лишь в том, чтобы путешествовать ради наживы». – «О дитя мое, – спросила его мать, – разве ты хочешь путешествовать?» И Ала ад-Дин отвечал: «Да!» И тогда она сказала: «А в какой город ты отправишься?» – «В город Багдад, – отвечал Ала ад-Дин. Человек наживает там на том, что у него есть, вдвое больше».

И мать Ала ад-Дина сказала: «О дитя мое, у твоего отца денег много, а если он не соберет тебе товаров из своих денег, тогда я соберу тебе товары от себя». – «Лучшее благо – благо немедленное, и если будет ваша милость, то теперь для нее время», – сказал Ала ад-Дин. И его мать призвала рабов и послала их к тем, кто увязывает ткани, и их увязали для Ала ад-Дина в десять тюков.

Вот что было с его матерью. Что же касается до его отца, то он огляделся и не нашел своего сына Ала ад-Дина в саду и спросил про него, и ему сказали, что Ала ад-Дин сел на мула и уехал домой.

И тогда купец сел и отправился за ним, а войдя в свое жилище, он увидал связанные тюки и спросил о них; и жена рассказала ему, что произошло у детей купцов с ее сыном Ала ад-Дином. «О дитя мое, – сказал купец, – да обманет Аллах пребывающего на чужбине! Сказал ведь посланник Аллаха, – да благословит его Аллах и да приветствует: «Счастье мужа в том, чтобы ему достался надел в его земле»; а древние говорили: «Оставь путешествие, будь оно даже на милю». Ты твердо решил путешествовать и не отступишься от этого?» – спросил он потом своего сына. И его сын ответил ему: «Я обязательно поеду в Багдад с товарами, а иначе я сниму с себя одежду и надену одежду дервишей и уйду странствовать по землям». – «Я не нуждаюсь и не терплю лишений – наоборот, у меня много денег, – сказал его отец и показал ему все бывшее у него имущество, товары и ткани. – У меня есть для всякого города подходящие ткани и товары, – сказал он потом, и, между прочим, он показал ему сорок связанных тюков, и на каждом тюке было написано: «Цена этому тысяча динаров». – О дитя мое, – сказал он, – возьми эти сорок тюков и те десять, которые у твоей матери, и отправляйся, хранимый Аллахом великим; но только, дитя мое, я боюсь для тебя одной чащи на твоем пути, которая называется Чаща Львов, и одной долины также, называемой Долина Собак, – души погибают там без снисхождения». – «А почему, о батюшка?» – спросил Ала ад-Дин; и его отец ответил: «Из-за бедуина, преграждающего дороги, которого зовут Аджлан». – «Мой удел – от Аллаха, и если есть у него для меня доля, меня не постигнет беда», – отвечал Ала ад-Дин.

А затем Ала ад-Дин с отцом сели и поехали на рынок вьючных животных; и вдруг один верблюжатник сошел со своего мула и поцеловал руку старшине купцов, говоря: «Клянусь Аллахом, давно, о господин мой, ты не нанимал нас для торговых дел». – «Для всякого времени своя власть и свои люди, – отвечал Шамс ад-Дин, – и Аллах да помилует того, кто сказал:

 
Вот старец на земле повсюду бродит,
И вплоть до колен его борода доходит.
 
 
Спросил я его: «Зачем ты так согнулся?»
И молвил он, ко мне направив руки:
 
 
«Я юность потерял свою во прахе
И вот согнулся, и ищу я юность»[5]5
  Здесь и далее стихотворные вставки, не отмеченные звездочкой, приводятся в переводе М.  Салье, отмеченные двумя звездочками – в переводе Д. Самойлова, тремя звездочками – А. Ревича.


[Закрыть].
 

А окончив эти стихи, он сказал: «О начальник, никто не хочет этого путешествия, кроме моего сына»; и верблюжатник ответил: «Аллах да сохранит его для тебя!»

А затем старшина купцов заключил союз между верблюжатником и своим сыном и сделал верблюжатника как бы отцом мальчика, и поручил ему заботиться о нем, и сказал: «Возьми эти сто динаров для твоих слуг».

И старшина купцов купил шестьдесят мулов, и светильник и покрывало для Абд аль-Кадира Гилянского[6]6
  Абд аль-Кадир Гилянский (1078– 1166) – известный средневековый теолог и мистик. Покрывало предназначалось для возложения на его гробницу в Багдаде.


[Закрыть] и сказал Ала ад-Дину: «О сын мой, в мое отсутствие этот человек будет тебе отцом вместо меня, и во всем, что он тебе скажет, повинуйся ему».

И в этот вечер он устроил чтение Корана и праздник в честь шейха Абд аль-Кадира Гилянского, а когда настало утро, старшина купцов дал своему сыну десять тысяч динаров и сказал ему: «Когда ты вступишь в Багдад и увидишь, что дела с тканями идут ходко, продавай их; если же увидишь, что дела с ними стоят на месте, расходуй эти деньги».

И потом нагрузили мулов, и распрощались друг с другом, и отправились в путь, и выехали из города.

А Махмуд аль-Балхи тоже собрался ехать в сторону Багдада и вывез свои тюки и поставил шатры за городом и сказал себе: «Ты насладишься этим мальчиком только в уединении, так как там ни доносчик, ни соглядатай не смутят тебя».

А отцу мальчика причиталась с Махмуда аль-Балхи тысяча динаров – остаток одной сделки, и Шамс ад-Дин отправился к нему и простился с ним и сказал: «Отдай эту тысячу динаров моему сыну Ала ад-Дину». И он поручил Махмуду о нем заботиться и молвил: «Он будет тебе как сын».

И Ала ад-Дин встретился с Махмудом аль-Балхи, и Махмуд аль-Балхи поднялся и велел повару Ала ад-Дина ничего не стряпать и стал предлагать Ала ад-Дину и его людям кушанья и напитки, а потом они отправились в путь.

А у купца Махмуда аль-Балхи было четыре дома: один в Каире, один в Дамаске, один в Халебе и один в Багдаде; и путники ехали по степям и пустыням, пока не приблизились к Дамаску.

И когда Махмуд аль-Балхи послал к Ала ад-Дину своего раба и тот увидел, что юноша сидит и читает, подошел и поцеловал ему руки. «Чего ты просишь?» – спросил Ала ад-Дин; и раб ответил: «Мой господин тебя приветствует и требует тебя на пир к себе в дом». – «Я посоветуюсь с моим отцом, начальником Камаль ад-Дином, верблюжатником», – сказал Ала ад-Дин; и когда он посоветовался с ним, идти ли ему, верблюжатник сказал: «Не ходи!»

А потом они уехали из Дамаска и вступили в Халеб, и Махмуд аль-Балхи устроил пир и послал просить Ала ад-Дина, но юноша посоветовался с начальником, и тот опять запретил ему.

И они выступили из Халеба и ехали, пока до Багдада не остался всего один переход, и Махмуд аль-Балхи устроил пир и прислал просить Ала ад-Дина.

И юноша посоветовался с начальником, и тот снова запретил ему, но Ала ад-Дин воскликнул: «Я обязательно пойду!»

И он поднялся и, подвязав под платье меч, пошел и пришел к Махмуду аль-Балхи, и тот поднялся ему навстречу и приветствовал его.

И он велел подать великолепную скатерть, уставленную кушаньями, и они поели и попили и вымыли руки. И Махмуд аль-Балхи склонился к Ала ад-Дину, чтобы взять у него поцелуй, но Ала ад-Дин поймал поцелуй в руку и спросил: «Что ты хочешь делать?» – «Я тебя позвал, – ответил Махмуд, – и хочу сделать себе с тобой удовольствие в этом месте».

И затем Махмуд аль-Балхи хотел снасильничать над Ала ад-Дином, и Ала ад-Дин поднялся и обнажил меч и воскликнул: «Горе твоим сединам! Ты не боишься Аллаха, хоть и жестоко его наказанье! Да помилует Аллах того, кто сказал:

 
Храни седины твои от скверны, грязнящей их:
Поистине, белое легко принимает грязь».
 

А произнеся этот стих, Ала ад-Дин сказал Махмуду аль-Балхи: «Поистине, этот товар поручен Аллаху, и он не продается, и если бы я продавал этот товар другому за золото, я бы продал его тебе за серебро. Но, клянусь Аллахом, о скверный, я никогда больше не буду тебе товарищем!» Потом Ала ад-Дин вернулся к начальнику Камаль ад-Дину и сказал ему: «Поистине, этот человек развратник, и я никогда больше не буду ему товарищем и не пойду с ним по одной дороге». – «О дитя мое, – отвечал Камаль ад-Дин, – не говорил ли я тебе: не ходи к нему. Однако, дитя мое, если мы с ним расстанемся, нам грозит гибель; позволь же нам остаться в одном караване». – «Мне никак невозможно быть ему спутником в дороге», – сказал Ала ад-Дин, а затем он погрузил свои тюки и отправился дальше вместе с теми, кто был с ним.

И они ехали до тех пор, пока не спустились в долину; и Ала ад-Дин хотел там остановиться, но верблюжатник сказал: «Не останавливайтесь здесь! Продолжайте ехать и ускорьте ход: может быть, мы достигнем Багдада раньше, чем там запрут ворота. Ворота в Багдаде отпирают и запирают всегда по солнцу, – из боязни, что городом овладеют рафидиты[7]7
  Рафидиты – шиитская секта. Между сторонниками двух направлений в исламе – суннитами и шиитами в средние века нередко вспыхивали жестокие вооруженные столкновения.


[Закрыть] и побросают богословские книги в Тигр». – «О батюшка, – ответил Ала ад-Дин, – я выехал и отправился с товаром в этот город не для торговли, а чтобы посмотреть чужие страны». – «О дитя мое, мы боимся для тебя и для твоих денег беды от кочевников», – сказал верблюжатник; и Ала ад-Дин воскликнул: «О человек, ты слуга или тебе служат? Я не войду в Багдад иначе как утром, чтобы багдадские юноши увидели мои товары и узнали меня». – «Делай, как хочешь, я тебя предупредил, и ты сам знаешь, в чем твое избавленье», – сказал начальник. И Ала ад-Дин велел складывать тюки с мулов, и тюки сложили, и поставили шатер, и все оставались на месте до полуночи.

И Ала ад-Дин вышел исполнить нужду и увидел, как что-то блестит вдали, и спросил верблюжатника: «О начальник, что это такое блестит?»

И начальник сел прямо и взглянул, и, всмотревшись как следует, увидел, что блестят зубцы копий и железо оружия и бедуинские мечи; и вдруг оказалось, что это арабы[8]8
  Арабы – жители городов и оседлых поселений в халифате часто именовали кочевников-бедуинов «арабами», а себя рассматривали как коренное население некогда завоеванных арабами стран и провинций.


[Закрыть] и начальника арабов зовут шейх Аджлан Абу Наиб. И когда арабы приблизились к ним и увидели их тюки, они сказали друг другу: «Вот ночь добычи!»

И, услышав, что они говорят это, начальник Камаль ад-Дин, верблюжатник, воскликнул: «Прочь, о ничтожнейший из арабов!» Но Абу Наиб ударил его копьем в грудь, и оно вышло, блистая, из его спины.

И Камаль ад-Дин упал у входа в палатку убитый; и тогда водонос воскликнул: «Прочь, о презреннейший из арабов!», но его ударили по руке мечом, который прошел, блистая, через его сухожилия, и водонос упал мертвый. И пока все это происходило, Ала ад-Дин стоял и смотрел.

А потом арабы повернулись и бросились на караван и перебили людей, не пощадив никого из отряда Ала ад-Дина, и взвалили тюки на спину мулов и уехали.

И Ала ад-Дин сказал себе: «Тебя убьет только твой мул и вот эта одежда», – и стал снимать с себя одежду и бросил ее на спину мула, пока на нем не остались рубаха и подштанники, и только.

И он повернулся ко входу в палатку и увидел перед собой пруд из крови, в котором струилась кровь убитых, и начал валяться в ней в рубахе и подштанниках, так что стал точно убитый, утопающий в крови.

Вот что было с Ала ад-Дином. Что же касается шейха арабов Аджлана, то он спросил у своих людей: «О арабы, этот караван идет из Каира или выходит из Багдада?» И ему ответили: «Он идет из Каира в Багдад». – «Вернитесь к убитым, я думаю, что владелец каравана не умер», – сказал он; и арабы вернулись к убитым и снова стали бить мертвых мечами и копьями и дошли до Ала ад-Дина, который бросился на землю среди убитых. И дойдя до него, они сказали: «Ты притворился мертвым, но мы убьем тебя до конца», – и бедуин вынул копье и хотел вонзить его в грудь Ала ад-Дину. И тогда Ала ад-Дин воскликнул про себя: «Благослови, о Абд аль-Кадир, о гилянец!» – и увидел руку, которая отвела копье от его груди к груди начальника Камаль ад-Дина, верблюжатника, и бедуин ударил его копьем и не прикоснулся к Ала ад-Дину.

И потом они взвалили тюки на спину мулов и ушли, и Ала ад-Дин посмотрел и увидел, что птицы улетели со своей добычей. И он сел прямо и поднялся и побежал; и вдруг бедуин Абу Наиб сказал своим товарищам: «О арабы, я вижу что-то вдали»; и один из бедуинов поднялся и увидел Ала ад-Дина, который убегал. «Тебе не поможет бегство, раз мы сзади тебя!» – воскликнул Аджлан и, ударив своего коня пяткой, поспешил за Ала ад-Дином.

А Ала ад-Дин увидал перед собой пруд с водой и рядом с ним водохранилище, и влез на решетку водохранилища, и растянулся, и притворился спящим, говоря про себя: «О благой покровитель, опусти твой покров, который не совлекается».

И бедуин остановился перед водохранилищем и, поднявшись на стременах, протянул руку, чтобы схватить Ала ад-Дина. И Ала ад-Дин воскликнул: «Благослови, о госпожа моя Нафиса[9]9
  Нафиса – мусульманская святая, отличавшаяся большой набожностью. Умерла в 824 г.


[Закрыть], вот время оказать помощь!» И вдруг бедуина ужалил в руку скорпион, и он закричал и воскликнул: «Ах, подойдите ко мне, о арабы, я ужален».

И бедуин сошел со спины коня, и его товарищи пришли к нему и опять посадили его на коня и спросили: «Что с тобой случилось?» И он отвечал: «Меня ужалил детеныш скорпиона»; и арабы увели караван и ушли.

Вот что было с ними. Что же касается Ала ад-Дина, то он продолжал лежать на решетке водохранилища, а что до купца Махмуда аль-Балхи – то он велел грузить тюки и поехал, и ехал до тех пор, пока не достиг Чащи Львов. И он нашел всех слуг Ала ад-Дина убитыми и обрадовался этому и, спешившись, дошел до водохранилища и пруда. А мулу Махмуда аль-Балхи хотелось пить, и он нагнулся, чтобы напиться из пруда, и увидел отражение Ала ад-Дина и шарахнулся от него. И Махмуд аль-Балхи поднял глаза и увидел, что Ала ад-Дин лежит голый, в одной только рубашке и подштанниках. «Кто сделал с тобою такое дело и оставил тебя в наихудшем положении?» – спросил Махмуд. И Ала ад-Дин отвечал: «Кочевники». – «О дитя мое, – сказал Махмуд, – ты откупился мулами и имуществом. Утешься словами того, кто сказал:

 
Когда голова мужей спасется от гибели,
То все их имущество – обрезок ногтей для них.
 

Но спустись, о дитя мое, не бойся беды».

И Ала ад-Дин спустился с решетки водохранилища, и Махмуд посадил его на мула, и они ехали, пока не прибыли в город Багдад, в дом Махмуда аль-Балхи. И Махмуд велел свести Ала ад-Дина в баню и сказал ему: «Деньги и тюки – выкуп за тебя, о дитя мое; и если ты будешь меня слушаться, я верну тебе твои деньги и тюки вдвойне».

А когда Ала ад-Дин вышел из бани, Махмуд отвел его в комнату, украшенную золотом, где было четыре портика, и велел принести скатерть, на которой стояли всякие кушанья. И они стали есть и пить, и Махмуд склонился к Ала ад-Дину, чтобы взять у него поцелуй, но Ала ад-Дин поймал поцелуй рукой и воскликнул: «Ты до сих пор следуешь насчет меня твоему заблуждению! Разве я не сказал тебе, что если бы я продавал этот товар другому за золото, я бы, наверное, продал его тебе за серебро?» – «Я даю тебе и товары, и мула, и одежду только ради такого случая, – отвечал Махмуд. – От страсти к тебе я в расстройстве».

«Это вещь невозможная, – сказал Ала ад-Дин. – Возьми твое платье и твоего мула и открой мне двери, чтобы я мог уйти».

И Махмуд открыл ему двери, и Ала ад-Дин вышел, и собаки лаяли ему вслед. И он пошел и шел в темноте, и вдруг увидал ворота мечети, и вошел в проход, ведший в мечеть, и укрылся там, – и вдруг видит: к нему приближается свет. И он всмотрелся и увидел два фонаря в руках рабов, предшествовавших двум купцам, один из которых был старик с красивым лицом, а другой – юноша. И Ала ад-Дин услышал, как юноша говорил старику: «Ради Аллаха, о дядюшка, возврати мне дочь моего дяди»; а старик отвечал ему: «Разве я тебя не удерживал много раз, а ты сделал развод своей священной книгой».

И старик взглянул направо и увидал юношу, подобного обрезку луны, и сказал ему: «Мир с тобою!» И Ала ад-Дин ответил на его приветствие, а старик спросил: «О мальчик, кто ты?» – «Я Ала ад-Дин, сын Шамс ад-Дина, старшины купцов в Каире, – отвечал юноша. – Я попросил у отца товаров, и он собрал мне пятьдесят тюков товаров и тканей и дал мне десять тысяч динаров, и я отправился и ехал, пока не достиг Чащи Львов. И на меня напали кочевники и забрали мои деньги и тюки; и я вошел в этот город, не зная, где переночевать, и увидал это место и укрылся здесь». – «О дитя мое, – молвил старик, – что ты скажешь, если я дам тебе тысячу динаров, и платье в тысячу динаров, и мула в тысячу динаров». – «За что ты дашь мне это, о дядюшка?» – спросил Ала ад-Дин. И старик сказал: «Этот мальчик, который со мною, сын моего брата, и у его отца никого нет, кроме него, а у меня есть дочь, кроме которой у меня никого не было, и зовут ее Зубейда-лютнистка, и она красива и прелестна. Я выдал ее замуж за этого юношу, и он ее любит, но она ненавидит его, и однажды он не сдержал клятву, трижды поклявшись тройным разводом; и едва только его жена уверилась в этом, она покинула его. И он согнал ко мне всех людей, чтобы я вернул ему жену, и я сказал ему: «Это удастся только через заместителя»[10]10
  Заместитель – согласно мусульманскому праву, муж, который трижды произнес формулу развода, может снова жениться на своей разведенной жене только в том случае, если она выйдет замуж за другого и вновь разведется, хотя бы на следующий день. Такой временный супруг именуется «заместителем». Разумеется, он может и не согласиться на развод.


[Закрыть]. И мы сговорились, что сделаем заместителем какого-нибудь чужеземца, чтобы никто не корил моего зятя этим делом, и раз ты чужеземец – ступай с нами. Мы напишем тебе договор с моей дочерью, и ты проведешь с ней сегодняшнюю ночь, а наутро разведешься с ней, и я дам тебе то, о чем говорил».

И Ала ад-Дин сказал про себя: «Клянусь Аллахом, провести ночь с невестой, в доме и на постели, мне лучше, чем ночевать в переулках и проходах!» – и отправился с ними к кади. И когда кади взглянул на Ала ад-Дина, любовь к нему запала ему в сердце, и он спросил отца девушки: «Что вы хотите?» – «Мы хотим сделать его заместителем этого юноши для моей дочери, – отвечал отец девушки – и напишем на него обязательство дать в приданое десять тысяч динаров. И если он переночует с нею, а наутро разведется, мы дадим ему одежду в тысячу динаров, а если не разведется, пусть выкладывает десять тысяч динаров».

И они написали договор с таким условием, и отец девушки получил в этом расписку, а затем он взял Ала ад-Дина с собою и одел его в ту одежду, и они пошли с ним и пришли к дому девушки. И отец ее оставил Ала ад-Дина стоять у ворот дома и, войдя к своей дочери, сказал ей: «Возьми обязательство о твоем приданом – я написал тебе договор с красивым юношей по имени Ала ад-Дин Абу-ш‑Шамат; заботься же о нем наилучшим образом». И потом купец отдал ей расписку и ушел к себе домой.

Что же касается двоюродного брата девушки, то у него была управительница, которая заходила к Зубейде-лютнистке, дочери его дяди, и юноша оказывал ей милости.

«О матушка, – сказал он ей, – когда Зубейда, дочь моего дяди, увидит этого красивого юношу, она после уже не примет меня. Прошу тебя, сделай хитрость и удержи от него девушку». – «Клянусь твоей юностью, я не дам ему приблизиться к ней», – отвечала управительница, а затем она пришла к Ала ад-Дину и сказала ему: «О дитя мое, я тебе кое-что посоветую ради Аллаха великого; прими же мой совет. Я боюсь для тебя беды от этой девушки; оставь ее спать одну, не прикасайся к ней и не подходи к ней близко». – «А почему?» – спросил Ала ад-Дин. И управительница сказала: «У нее на всем теле проказа, и я боюсь, что она заразит твою прекрасную юность». – «Нет мне до нее нужды», – сказал Ала ад-Дин. А управительница отправилась к девушке и сказала ей то же самое, что сказала Ала ад-Дину. И девушка молвила: «Нет мне до него нужды! Я оставлю его спать одного, а наутро он уйдет своей дорогой».

Потом она позвала невольницу и сказала ей: «Возьми столик с кушаньем и подай его ему, пусть ужинает»; и невольница снесла Ала ад-Дину столик с кушаньем и поставила его перед ним, и Ала ад-Дин ел, пока не насытился, а потом он сел и, затянув красивый напев, начал читать суру Я‑Син. И девушка прислушалась и нашла, что его напев похож на псалмы Давида, и сказала про себя: «Аллах огорчил эту старуху, которая сказала, что юноша болен проказой! У того, кто в таком положении, голос не такой. Эти слова – ложь на него».

И потом она взяла в руки лютню, сделанную в землях индийских, и, настроив струны, запела под нее прекрасным голосом, останавливающим птиц в глубине неба, и проговорила такие стихи:

 
Люблю газеленка я, чей темен и черен глаз;
Когда он появится, ветвь ивы завидует.
 
 
Меня отвергает он, другая с ним счастлива, —
То милость господняя: дает, кому хочет, он.
 

И Ала ад-Дин, услышав, что она проговорила такие слова, запел сам, когда закончил суру, и произнес такой стих:

 
Приветствую ту, чей стан одеждою служит ей,
И розы, в садах ланит привольно цветущие.
 

И девушка встала (а любовь ее к юноше сделалась сильнее) и подняла занавеску; и, увидав ее, Ала ад-Дин произнес такое двустишие:

 
Являет луну и гнется она, как ива,
Газелью глядит, а дышит как будто амброй.
 
 
И мнится: горе любит мое сердце
И в час разлуки с ним соединится.
 

И потом она прошлась, тряся бедрами и изгибая бока – творенье того, чьи милости скрыты, и оба они посмотрели друг на друга взглядом, оставившим после себя тысячу вздохов; и когда стрела ее взора утвердилась у него в сердце, он произнес такие стихи:

 
Увидев на небе луну, я вспомнил
Ту ночь, когда мы близки с нею были.
 
 
Мы оба видели луну, но глазом
Она моим, а я – ее глазами.
 

А когда она подошла к нему и между ними осталось лишь два шага, он произнес такие стихи:

 
Распустила три она локона из волос своих
Ночью темною – и четыре ночи явила нам.
 
 
И к луне на небе лицом она обратилася —
И явила мне две луны она одновременно.
 

И девушка приблизилась к Ала ад-Дину, и он сказал: «Отдались от меня, чтобы меня не заразить!» И тогда она открыла кисть своей руки, и кисть ее разделялась надвое и белела, как белое серебро. «Отойди от меня, чтобы меня не заразить, ты болен проказой», – сказала она. И Ала ад-Дин спросил ее: «Кто тебе рассказал, что у меня проказа?» – «Старуха мне рассказала», – ответила девушка. И Ала ад-Дин воскликнул: «И мне тоже старуха рассказывала, что ты поражена проказой!»

И они обнажили руки, и девушка увидала, что его тело – чистое серебро, и сжала его в объятиях, и он тоже прижал ее к груди, и они обняли друг друга. А потом девушка взяла Ала ад-Дина и легла на спину и развязала рубашку, и у Ала ад-Дина зашевелилось то, что оставил ему отец, и он воскликнул: «На помощь, о шейх Закария, о отец жил!»

И он положил руки ей на бок и ввел жилу сладости в ворота разрыва и толкнул и достиг врат завесы (а он вошел через ворота победы), а потом он пошел на рынок второго дня и недели, и третьего дня, и четвертого, и пятого дня, и увидел, что ковер пришелся как раз по портику, и ларец искал себе крышку, пока не нашел ее.

А когда настало утро, Ала ад-Дин сказал своей жене: «О радость незавершенная! Ворон схватил ее и улетел». «Что значат эти слова?» – спросила она; и Ала ад-Дин сказал: «Госпожа, мне осталось сидеть с тобою только этот час». – «Кто это говорит?» – спросила она; и Ала ад-Дин ответил: «Твой отец взял с меня расписку на приданое за тебя, на десять тысяч динаров, и если я не верну их в сегодняшний день, меня запрут в доме кади, а у меня сейчас коротки руки даже для одной серебряной полушки из этих десяти тысяч динаров». – «О господин мой, власть мужа у тебя в руках или у них в руках?» – спросила Зубейда. «Она в моих руках, но у меня ничего нет», – отвечал Ала ад-Дин. И Зубейда сказала: «Это дело легкое, и не бойся ничего, а теперь возьми эти сто динаров; и если бы у меня было еще, я бы, право, дала тебе то, что ты хочешь, но мой отец из любви к своему племяннику перенес все свои деньги от меня в его дом, даже мои украшения он все забрал. А когда он пришлет к тебе завтра посланного от властей, и кади и мой отец скажут тебе: «Разводись!», спроси их: «Какое вероучение позволяет, чтобы я женился вечером и развелся утром?» А потом ты поцелуешь кади руку и дашь ему подарок, и каждому свидетелю ты также поцелуешь руку и дашь десять динаров – и все они станут говорить за тебя. И когда тебя спросят: «Почему ты не разводишься и не берешь тысячу динаров, мула и одежду, как следует по условию, которое мы с тобою заключили?» ты скажи им: «Для меня каждый ее волосок стоит тысячи динаров, и я никогда не разведусь с нею и не возьму одежды и ничего другого». А если кади скажет тебе: «Давай приданое!», ты ответь: «Я сейчас в затруднении»; и тогда кади со свидетелями пожалеют тебя и дадут тебе на время отсрочку».

И пока они разговаривали, вдруг посланный от кади постучал в дверь, и Ала ад-Дин вышел к нему, и посланный сказал: «Поговори с эфенди[11]11
  Эфенди — господин. В данном случае имеется в виду судья.


[Закрыть]; твой тесть тебя требует».

И Ала ад-Дин дал ему пять динаров и сказал: «О пристав, какой закон позволяет, чтобы я женился вечером и развелся утром?» – «По нашему, это никак не допускается, – ответил пристав, – и если ты не знаешь закона, то я буду твоим поверенным». И они отправились в суд, и кади спросил Ала ад-Дина: «Почему ты не разводишься и не берешь того, что установлено по условию?» И Ала ад-Дин подошел к кади и поцеловал ему руку и, вложив в нее пятьдесят динаров, сказал: «О владыка наш, кади, какое учение позволяет, чтобы я женился вечером и развелся утром, против моей воли?» – «Развод по принуждению не допускается ни одним толком из толков мусульман», – отвечал кади. А отец женщины сказал: «Если ты не разведешься, давай приданое – пятьдесят тысяч динаров». – «Дайте мне отсрочку на три дня», – сказал Ала ад-Дин; а кади воскликнул: «Срока в три дня недостаточно! Он отсрочит тебе на десять дней!»

И они согласились на этом и обязали Ала ад-Дина через десять дней либо отдать приданое, либо развестись.

И он ушел от них с таким условием и взял мяса и рису, и топленого масла, и всего, что требовалось из съестного, и отправился домой и, войдя к женщине, рассказал ей обо всем, что с ним случилось. «От вечера до дня случаются чудеса, – сказала ему женщина, – и от Аллаха дар того, кто сказал:

 
Будь же кротким, когда испытан ты гневом,
Терпеливым – когда постигнет несчастье.
 
 
В наше время беременны ночи жизни
Тяжкой ношей, – они ведь рождают диво».
 

А потом она поднялась и приготовила еду и принесла скатерть, и они стали есть и пить, и наслаждаться, и веселиться; а после этого Ала ад-Дин попросил ее сыграть какую-нибудь музыку, и она взяла лютню и сыграла музыку, от которой развеселится каменная скала, и струны взывали в помещении: «О любимый», и женщина пела и заливалась.

И так они наслаждались, шутили и веселились и радовались, – и вдруг постучали в ворота.

И женщина сказала Ала ад-Дину: «Встань посмотри, кто у ворот»; и он пошел и открыл ворота и увидел, что перед ним стоят четыре дервиша. «Чего вы хотите?» – спросил он их; и дервиши сказали: «О господин, мы дервиши из чужих земель, и пища нашей души – музыка и нежные стихи. Мы хотим отдохнуть у тебя сегодня ночью, до утра, а потом пойдем своей дорогой, а тебе будет награда от Аллаха великого. Мы любим музыку, и среди нас нет никого, кто бы не знал наизусть касыд, стихов и строф». – «Я посоветуюсь», – сказал им Ала ад-Дин и вошел и осведомил женщину, и она сказала: «Открой им ворота!»

И Ала ад-Дин открыл дервишам ворота и привел их и посадил и сказал им: «Добро пожаловать!», а затем он принес еду; но они не стали есть и сказали: «О господин, наша пища – поминание Аллаха в сердцах и слушание певиц ушами, и от Аллаха дар того, кто сказал:

 
Желаем мы одного: чтоб встретились мы с тобой,
А есть – то особенность, животным присущая.
 

Мы слышали у тебя нежную музыку, а когда мы вошли, музыка прекратилась. О, если бы увидеть, кто та, что играла музыку: белая или черная невольница или же дочь родовитых?» – «Это моя жена, – ответил Ала ад-Дин и рассказал им обо всем, что с ним случилось, и сказал: – Мой тесть наложил на меня десять тысяч динаров ей в приданое, и мне дали десять дней отсрочки». – «Не печалься, – сказал один из дервишей, – и держи в мыслях только хорошее. Я шейх дервишской обители, и мне подчинены сорок дервишей, над которыми я властвую. Я соберу тебе от них десять тысяч динаров, и ты сполна выплатить приданое, которое причитается с тебя твоему тестю. Но прикажи жене сыграть нам музыку, чтобы мы насладились и почувствовали бодрость, музыка для некоторых людей – пища, для некоторых – лекарство, а для некоторых – опахало».

А эти четыре дервиша были халиф Харун ар-Рашид, везирь Джафар аль-Бармак, Абу Нувас (аль-Хасан ибн Хани) и Масрур – палач мести; и проходили они мимо этого дома потому, что халиф почувствовал стеснение в груди и сказал своему везирю: «О везирь, мы хотим выйти и пройтись по городу, так как я чувствую стеснение в груди». И они надели одежду дервишей и вышли в город и проходили мимо этого дома, и, услышав музыку, захотели узнать истину об этом деле.

И гости Ала ад-Дина проводили ночь в радости и согласии, обмениваясь словами, пока не настало утро, и тогда халиф положил сто динаров под молитвенный коврик, и они попрощались с Ала ад-Дином и ушли своею дорогою.

И женщина подняла коврик и увидела под ним сто динаров и сказала своему мужу: «Возьми эти сто динаров, которые я нашла под ковриком, дервиши положили их, прежде чем уйти, и мы не знали об этом».

И Ала ад-Дин взял деньги и пошел на рынок и купил на них мяса, и рису, и топленого масла, и всего, что было нужно.

А на другой день он зажег свечи и сказал своей жене: «Дервиши-то не принесли десяти тысяч динаров, которые они мне обещали. Это просто нищие».

И пока они разговаривали, дервиши вдруг постучали в ворота. И жена Ала ад-Дина сказала: «Выйди, открой им», – и Ала ад-Дин открыл ворота и, когда они вошли, спросил: «Вы принесли десять тысяч динаров, которые вы мне обещали?» – «О, ничего из них не удалось достать, – отвечали дервиши, – но не бойся дурного: если захочет Аллах великий, мы сварим тебе завтра химический состав[12]12
  Химический состав – аналог «философского камня» европейских средневековых алхимиков.


[Закрыть]. Прикажи твоей жене дать нам послушать музыку, от которой ободрились бы наши сердца, так как мы любим музыку».

И Зубейда сыграла им на лютне музыку, от которой заплясала бы каменная скала, и они провели время в наслаждении, радости и веселье, рассказывая друг другу разные истории; и когда взошло утро и засияло светом и заблистало, халиф положил под коврик сто динаров, а потом они простились с Ала ад-Дином и ушли своей дорогой.

И они продолжали ходить к нему таким образом в течение девяти вечеров, и каждый вечер халиф клал под коврик сто динаров. А когда подошел десятый вечер, они не пришли, и причиною их отсутствия было то, что халиф послал за одним большим купцом и сказал ему: «Приготовь мне пятьдесят тюков материй, которые приходят из Каира, и пусть цена каждого тюка будет тысяча динаров. Напиши на каждом тюке, сколько он стоит, и пришли мне абиссинского раба».

И купец доставил все, что халиф приказал ему, и потом халиф дал рабу таз и кувшин из золота, и путевые припасы, и пятьдесят тюков, и написал письмо от имени Шамс ад-Дина, старшины купцов в Каире, отца Ала ад-Дина, и сказал рабу: «Возьми эти тюки и то, что есть с ними, ступай в такой-то квартал, где дом старшины купцов, и спроси, где господин Ала ад-Дин Абу‑ш-Шамат; люди укажут тебе и квартал и его дом».