Текст книги "Тело в шляпе"

Автор книги: Анна Малышева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

– Как порошок? – поинтересовался он на следующее утро. – Удалось купить?

– В вашем районе – страшный дефицит. До ночи бегала по магазинам нигде ничего.

Санкции последовали немедленно. Меня вычеркнули из списка делегации, которая должна была ехать на какой-то там форум в Швецию, и "что-то не получилось" с выделением мне бесплатной путевки на Кипр, хотя почти всем сотрудникам газеты коммерческий отдел сделал такой подарок к отпуску.

Пришлось идти к главному – не с тем чтобы требовать поездку, а для того чтобы прояснить, будет-таки сокращение в отделе или нет.

– Сокращение? – Главный удивился. – Что за чушь.

– Но ведь Савельченко написал вам служебную записку?

– Ну и что? Он мне их тоннами пишет.

– И что же, вы их игнорируете?

– Не все, надо же его иногда потешить. Вот, например, он внес рационализаторское предло-. жение поставить плевательницы у двери каждого отдела. Умно? Умно. Разумно? Разумно. Человек толково все обосновал. – Главный расхохотался. – Жалуются сотрудники, что у их плевательниц собираются посторонние, то есть журналисты из других отделов.

– Поплевать?

– Покурить. И поплевать. Он считает, пусть каждый плюет на своем месте, у своего отдела. Логично?

Главный меня успокоил, но Савельченко все равно проходу мне не давал и мелко пакостил при каждой возможности. При этом он продолжал нежно мне улыбаться, заходить по утрам "на кофеек", в подробностях рассказывать о совершенных им накануне покупках, зачастую с предъявлением оных – "хочешь понюхать, какой я купил одеколон?", "конечно, хочу, ах, какая прелесть!", "а как тебе свитерок?", "очень элегантно, и очень к лицу". Разумеется, каждый визит заканчивался заверениями, что я всегда могу на него рассчитывать.

Однажды Савельченко столкнулся в нашей комнате с Синявским. Беседовали они довольно долго и, я бы сказала, понравились друг другу.

– Новый сотрудник? – строго спросил Савельченко.

– Никак нет, – гаркнул Синявский. – Старый сотрудник другой газеты.

– Кем же вы, если не секрет, приходитесь нашей очаровательной Сашеньке? – поинтересовался Савельченко.

– Я прихожусь ей поддержкой и опорой, – со свойственной ему скромностью ответил Синявский.

– Даже так? – как бы удивился Савельченко. – И что, серьезные намерения?

– Вы хотите спросить, собираюсь ли я на ней жениться? – Синявский временами бывал омерзительно прямолинеен.

– Я, знаете ли, как деловой человек, считаю, что все, подлежащее регистрации, должно быть зарегистрировано. Мало ли что, знаете ли, – пояснил Савельченко.

– Вот, уговорите девушку, а то ей все некогда, и к священному институту брака она относится без должного рвения, – пожаловался Синявский.

– Будете уговаривать? – спросила я не без интереса, хотя сам по себе их разговор меня тревожил.

– А как же! – Савельченко уселся поудобнее и в течение получаса излагал мне преимущества замужней жизни, а также свою вольную трактовку женской природы, тяготеющей к замужеству, как важнейшей стадии самореализации, ибо женщины, в отличие от мужчин, стремятся… И так далее, и тому подобное.

– Ладно, уговорили, – сказала я, когда он в очередной раз сделал паузу, чтоб набрать воздуха для следующей идиотической тирады. – Вы так убедительно говорили, что мне ничего другого не остается, кроме как выйти замуж за первого встречного.

– За кого? – переспросил Синявский, намекая на то, что я опять брякнула глупость. – И где ты собираешься его встречать?

– Не волнуйтесь, юноша, – сказал Савельченко, – учитывая, что нас здесь двое, думаю, вы как минимум один из двух первых встречных.

– Грустно быть случайным встречным и одним из двух, – весело заметил Синявский, – хочется быть единственным, и не встречным, а найденным.

– Где же мне тебя искать, – спросила я, – если ты уже сам нашелся?

– Спрячьтесь, а Александра вас поищет. Она девушка упорная, так что в любом случае найдет, и вы станете и встречным, и найденным, так что удастся убить сразу двух зайцев, – посоветовал Савельченко.

– Да, – Синявский разыгрался не на шутку и немедленно залез под стол, Саня, найди меня, я здесь!

Я сидела, как изваяние, и даже мысли не допускала, что буду участвовать в их молодецких забавах.

– Саня! – вопил Синявский из-за стола. – Где ты? Найди меня, найди!

В этот момент появился Майонез. Синявский продолжал орать, настаивая на том, чтобы я проявила смекалку и сообразила, наконец, где же "твой любимый первый встречный".

Майонез с минуту послушал его крики и мрачно посоветовал мне поискать моего любимого вот под этим столом, а также предположил, что "у него там, видимо, какие-то проблемы". Синявский вылез, нисколько не смутившись, а Савель-ченко, напротив, смущенно развел руками, что, мол, поделаешь, молодежь балуется.

На следующий день Савельченко заметил, что вообще-то против этого конкретного юноши он ничего не имеет, но лично ему кажется, что я заслуживаю большего, и если уж мне так важно непременно выйти замуж, что понятно для девушки моего пола (интересно, какого еще пола бывают девушки?), то он готов это обсудить.

Я сказала, что еще слишком молода как для замужества, так и для долговременных отношений с мужчинами мужского пола.

– А для кратковременных? – быстро спросил Савельченко.

– А кратковременные ниже моего достоинства, – ответила я, по-моему, очень удачно.

Вообще этим разговорам не было конца, и временами в минуты сомнений и тягостных раздумий я сама себе казалась жалкой мышью, томящейся в мышеловке, причем хвост мой был варварски придавлен.

Глава 35. ВАСИЛИЙ

Пансион для одаренных детей произвел на старшего оперуполномоченного странное впечатление. Возможно, место для санатория «Леса» в поселке Николиха, на территории которого располагался пансион, было выбрано удачно; возможно, природа в этом уголке Подмосковья была прекрасной, но сейчас, в конце сентября, оценить это уже не представлялось возможным. Деревья облетали, трава была трудолюбиво вытоптана, и единственным украшением детской площадки была огромная песочница, которая вряд ли была интересна детям хоть и младшего, но школьного возраста.

Одаренные дети мрачно слонялись по пустому двору в ожидании обеда; некоторые из них вяло собирали кленовые листья. Дежурная воспитательница призывала их предаться подвижным играм. Дети на призывы не реагировали. Василия воспитательница встретила вежливым вопросом:

"Как это вы проникли на территорию, мужчина?", на что он ответил прямо и честно: "Через ворота". Внимательно изучив удостоверение сотрудника милиции, воспитательница разрешила Василию проследовать к директору. По дороге к директору сыщика поразило роскошное убранство пансиона – в холлах стояли кожаные диваны и столики из красного дерева, инкрустированные мрамором. В стенах детского учреждения они выглядели дико. Над некоторыми холлами висели таблички «Игровая», но ни одной игрушки старший оперуполномоченный там не заметил, из чего сделал вывод, что дети здесь играют в диваны и столы.

Директором пансиона оказался молодой человек, которому Василий тоже попытался предъявить свое удостоверение, но безуспешно. Директор смертельно побледнел, замахал руками и с. криками: "Что вы, что вы, я вам верю" – выбежал из собственного кабинета. Вернувшись через несколько секунд, он извинился и представился:

"Роговцев. Игорь. Можно без отчества". Старшему оперуполномоченному поведение директора пансиона не то чтобы не понравилось, но показалось не совсем обычным. Во всяком случае, подозрения полковника Зайцева о том, что в окружении покойной Грушиной что-то не чисто, стали приобретать вполне зримые очертания.

– Нет, не думайте ничего такого, – этими словами просто Игорь начал разговор с капитаном. – Марину здесь любили, и даже очень. Да, она иногда критиковала учебный процесс, ну так что ж? Потом она никуда не сообщала эти сведения…

– Сведения?

– То есть свои соображения. Понимаете, она – учитель молодой, пришла из обычной школы, с одаренными детьми раньше не работала, и, конечно, ей многое казалось странным.

– А остальные учителя пришли из необычных школ? – уточнил Василий.

– Тоже из обычных, но у них опыта побольше. Она, собственно, просто душой радела за дело. Вот. – Игорь с каждым оловом становился все бледнее и несчастнее.

– А что же ей казалось странным?

– Не помню. То есть это не важно. Это чисто педагогические споры – как учить, чему учить. У президента фонда, при котором образована школа, есть четкая концепция развития, а Марина исходила из немного других установок.

– Например?

– Например, она не одобряла бег в мешках.

– Что? – Василий забеспокоился, в своем ли уме его собеседник.

– В программе праздника по случаю открытия было предусмотрено такое развлечение, для смеха, понимаете?

– Понимаю. И что же она имела против бега в мешках?

– Наверное, ей самой такое развлечение не нравилось.

– Ну так не бегала бы, какая проблема, – пожал плечами сыщик.

– Нет, у нас так нельзя. Все должны. Праздник-то для всех, все и должны развлекаться.

"А веселенькое у них здесь местечко", – подумал Василий.

– Постойте, Игорь, давайте поговорим серьезно. Убили человека, вашу коллегу, и мы пытаемся выяснить, не было ли у нее недоброжелателей, врагов, не было ли людей, у которых была причина желать ей смерти.

Директор переменился в лице, страшно вытаращил глаза и заорал истошным голосом:

– Я вам не позволю! Оставьте ваши грязные намеки! Как вы смеете?! Думаете, я не знаю об этих ваших милицейских штучках?!

Василий улыбнулся своей прославленной недоброй улыбкой и приготовился слушать дальше.

Директор между тем продолжал орать:

– Я обо всем доложу нашему начальству! Имейте это в виду! И не буду разговаривать с вами без адвоката!

– Вы служили в армии? – спросил Василий.

– Что? – директор растерялся. – Что вы сказали? А при чем тут…

– Я спросил – вы в армии служили? Знакомая терминология: "Я обо всем доложу". Или у вас тут армейские порядки?

– Опять?! Без адвоката, я сказал…

– Но я ведь не предъявил вам никакого обвинения. Зачем вам адвокат? Я по наивности своей просто надеялся, что вы, как законопослушный человек, к тому же педагог, захотите оказать следствию посильную помощь. В этом нет ничего опасного для вас, но вы могли бы помочь нам найти убийцу. Или вы предпочитаете, чтобы серийные убийства оставались нераскрытыми? Что ж, у каждого свои увлечения, я понимаю. Хотя странно, согласитесь, что директор знаменитого пансиона любит убийц и поощряет рост преступности.

– Да с чего вы взяли?

– Да с того, что от моих вполне невинных вопросов, которые мы задаем всем знавшим покойную вы впали в истерику.

– Всем?

– Всем, кто знал Грушину. И никто не реагировал на это так, как вы, представьте, – старший оперуполномоченный перестал сюсюкать и разговаривал с директором предельно жестко. Как правило, резкая смена тона при ведении допроса, резкий переход от ласковых интонаций к ледяным давал хорошие результаты. И директор пансиона тоже стал поспокойнее:

– Хорошо, я готов отвечать. Нет, в нашем пансионе у нее врагов не было. Наоборот, все были страшно расстроены тем, что с ней произошло.

– Это понятно. Но все-таки расскажите поподробнее, что за разногласия были у нее с руководством.

– Нет! – директор опять впал в ступорозное состояние. – Это неважно! Считайте, что мелкие педагогические споры. Из-за этого не убивают.

– Из-за разговоров о мелких педагогических спорах так не психуют, гражданин Роговцев.

Услышав слово «гражданин», директор потерял последние остатки вменяемости. Он трясся, потел, едва сдерживал слезы, но ни на один вопрос не дал вразумительного ответа. Но по-настоящему Василий удивился тогда, когда столь же замкнутыми и нервными оказались все остальные сотрудники пансиона, которых удалось застать на рабочих местах. Они все прятали глаза, краснели, нервно курили, горячо уверяли, что отношения в их коллективе были на редкость хорошими и что Марина Грушина была всеобщей любимицей, а также, пряча глаза, недоумевали, зачем милиция нервирует их всех и каждого в отдельности.

Глядя На их ужимки и прыжки, на их бегающие глаза и дрожащие руки, старший оперуполномоченный ни секунды не сомневался, что они все врут и что-то скрывают. Знать бы только – что.

Вернувшись на Петровку, Василий обнаружил на своем рабочем столе записку угрожающего содержания, написанную к тому же красным фломастером:

"Срочно к полковнику!"

После посещения пансиона для одаренных детей Василию хотелось общения с нормальными, спокойными, не истеричными людьми; ему хотелось тишины и уравновешенности. Полковник Зайцев в принципе подходил для этой цели, но только не сегодня. Стоило Василию переступить порог полковничьего кабинета, Зайцев шарахнул кулаком по столу и страшно заорал:

– Что ж ты вытворяешь, паршивец? Вопрос как вопрос, и задан грамотно, но Василий не сразу понял, чего именно от него хочет начальство и о чем, собственно, речь. Поэтому на всякий случай возражать не стал и счел за благо покаяться:

– Виноват, товарищ полковник!

– Звонили из министерства, бушевали, говорят, ты грубо хватаешь какую-то крупную деятельницу из системы народного образования.

– Я?! Да вранье это! – Возмущению старшего оперуполномоченного не было предела.

– Повторяю, поступил сигнал. Жалуется деятельница народного образования…

– Ну уж и народного! – Василий перебил начальника, что в отделе строго осуждалось, но не возбранялось. – К тому же я ее и не видел ни разу. И, в-третьих, вы сами меня в этот пансион послали, ведь помните, это ваша версия была, что надо вокруг убитой Грушиной поискать. А теперь ваши же указания…

– Капитан! – Зайцев опять стукнул кулаком по столу. Василий вскочил и вытянулся:

– Слушаю вас, товарищ полковник!

– Препираться бесполезно. Пансион пока оставь в покое. У тебя, кажется, есть чем заняться по этим убийствам.

– Но если они так засуетились ни с того ни с сего, это же верный знак…

– Я сказал – препираться бесполезно. Иди. – И полковник подвинул к себе папку с бумагами.

Старший оперуполномоченный двинулся к двери со всей возможной демонстративностью.

– Для нас ведь что главное, – тихо сказал полковник, когда Василий распахнул дверь, – чтоб не жаловались, чтоб начальство выволочек не устраивало. А так – работай, капитан, работай…

– И в пансионе? – не поворачиваясь к полковнику, так же тихо спросил Василий.

Зайцев, якобы уже ничего не слыша и якобы углубившись в бумаги с головой, рассеянно кивнул:

– Работай, работай, делай, что считаешь нужным.

Василий возликовал и рявкнул что есть мочи:

– Так точно, рад стараться!

– Вот орать не надо, – неодобрительно посмотрел на сыщика Сергей Иванович. – Тихо, без пыли, без шума.

Иными словами, Зайцев пансион не отменил, но строго велел не светиться и работать так, чтобы никто не догадался о присутствии второго отдела в подозрительном санатории «Леса».

Наведение справок о кадровом составе пансиона заняло у Леонида минут пять-семь. Оказалось, что из сорока семи предусмотренных штатных рабочих мест были заняты только шестнадцать, то есть перед сыщиками открывался невиданный оперативный простор. Леонид, которому предстояло стать лазутчиком, выбрал для себя амплуа преподавателя фортепьяно. В сущности, продержаться ему следовало пару дней, не больше, и он уверял, что глубокого и всестороннего музыкального образования, полученного им в музыкальной школе пятнадцать лет назад, должно хватить.

Получив в лаборатории фальшивый диплом Гнесинского института по специальности «фортепьяно» на свое имя, Леонид, не дожидаясь утра, которое вечера мудренее, отправился прямехонько к Рэне Ивановне Казаковой, президентше фонда "Одаренный ребенок". На прощание Гоша Малкин подарил Леониду яблоко и по-отечески поцеловал младшего товарища в лоб:

– Береги себя. Опасное дело ты затеял, сынок. Дети – это страшная, неуправляемая стихия. Одаренные дети опаснее вдвойне. Помнишь, "дети в котельной играли в больницу, в муках скончался сантехник Синицин"?

Леонид пообещал бдительность не терять и вечерком позвонить. И не обманул. Звонок раздался ровно в 21.00. Трубку снял Василий. Гоша, правда, пытался его опередить, но реакция у бывшего омоновца оказалась лучше, чем у бывшего математика. И Гоша смирился.

– Мама, – сказал Леонид Василию, – ну как ты, мама?

– Да ничего, сынок, помаленьку. – Капитан взял ручку и бумагу. Рассказывай.

– Мамочка, я сегодня домой не приеду. Не подумай ничего такого, я просто тут на новой работе задержался, и мне предлагают остаться. Здесь же санаторий, и многие учителя остаются ночевать. Да, мама, да. Приеду завтра в середине дня, после занятий. Откуда звоню? Из кабинета директора. Отсюда очень трудно дозвониться, перебои на линии.

– И более уединенного места не нашлось? – недовольно пробурчал Василий.

– Ну, мамочка, конечно, нет. Сюда звонить неудобно, здесь только один телефон. Да, люди

прекрасные, мне все нравится.

– Но ты что-нибудь нарыл?

– Еще как! Завтра, все завтра, это не горит. Целую тебя, мамуля.

– Спокойной ночи, крошка.

Следователь Гоша во время разговора беспокойно ерзал на стуле и посылал Ленечке многочисленные воздушные поцелуи.

– Похоже, Леонид решил прикидываться сентиментальным идиотом маменькиным сынком5, но что-то он там узнал, завтра расскажет, – резюмировал Василий. – Не пора ли нам, следователь, по домам? Мы консерваториев не кончали, так что вполне заслужили здоровый сон.

– Почему бы не рассказать нам этого сегодня? – Гоша был недоволен.

– Потому что он не нашел телефона без свидетелей.

– Салага! – Гоша в четные дни месяца бывал необычайно строг.

Леонид появился, как и обещал, на следующий день к обеду. Зрители в лице Василия и Гоши заняли места на подоконнике и приготовились слушать.

– Итак, девушка там мутила воду основательно, – начал Леонид, директор, трусоватый парнишка, даже предлагал ей уволиться, потому что эта ихняя Рэне просто на стенку лезла, и он нашу Грушину так и предупреждал – лучше уходи тихо, а то как бы чего не вышло.

– А она не хотела уходить? – спросил Гоша.

– Не то чтобы не хотела, а просто еще не собралась. Но у начальницы на нее зуб вырос огро-менный. И дело было уже не только в уходе или не уходе, а в том, что она боялась, как бы наша Грушина не разболтала всего, что там происходит.

– А что такого там происходит? – на этот раз вопрос задал Василий.

– Кошмар! Дурят голову нашему брату. Сумасшедшая баба придумала себе игрушку в виде пансиона для одаренных детей, не имея ни малейшего понятия ни о педагогике, ни о детях, ни об одаренности.

– Вась, ты послушай, как он заговорил! – Гоша всплеснул короткими ручками. – Нет, Вась, с его педагогических фортепьянных высот он сразу все это увидел! Особенно он об одаренности имеет обширные представления!

– Что ты разорался? – Леонид обиженно засопел. – Это ж не я придумал, я ведь с людями разговаривал, с педагогами. Они в один голос все это говорят. А потом и видно – дети запуганные, несчастные, неприкаянные, никто их не учит…

– Кроме тебя. Ты их музыке-то уже небось обучил? – Василий растопырил пальцы и постучал ими по столу. – Да и видел я этих учителей. Лживые уроды.

– Отстань. Какие-никакие там учителя, но все-таки учителя. И они все в ужасе.

– А чего ж они там сидят и в этом участвуют? – Похоже, Гоша твердо решил вывести Леонида на чистую воду.

– Деньги. Мани. В школе они получали рублей семьсот, а здесь – от пятисот баксов и дальше. Но и несмотря на это, многие уже собираются уходить, не могут больше. Так вот, наша Грушина, в отличие от остальных учителей, этой Рэне правду-матку в лицо резала. Ну, та и завелась. Вызывала директора, требовала, чтобы он ее заткнул.

– Лень, но ведь это не повод для убийства, согласись.

– Не соглашусь. Во-первых, эта Рэне сумасшедшая, а во-вторых, пансион главный проект ее жизни. Представь, а тут какая-то девчонка может ей всю песню испортить.

– Да как испортить? Не в милицию же она собиралась идти – заявлять, что детей не так учат? – встрял Гоша.

– Откуда я знаю? Может, и в милицию. Гру-шину уже об этом не спросишь. Но имей в виду, – Леонид повернулся к Гоше, – эта Рэне занимается таким бизнесом, который предполагает тесное общение с бандитами.

– Неужели похищением людей в Чечне?

– Дурак ты, как все следователи. Она занимается грузовыми перевозками. Вот и прикинь. Еще я понял, что больше всего Рэне боится прессы. И очень много денег вбухала в раскрутку пансиона – какой он замечательный, какой элитный и духовный.

– Прессы… прессы, так. Может… – договорить Василий не успел.

– Нет! – заорал Гоша. – Только не Саня! Она уже много чего наворотила.

– Вот и пусть грехи замаливает.

– Не понял. – Леонид обиделся вконец. – Ты что, не доверяешь моей информации? Хочешь, чтобы Саня меня перепроверяла?

– Дурак ты. Я хочу сделать из нее подсадную утку. Пусть изобразит из себя гадкую журналистку, которой известно нечто плохое про пансион и его начальство. Причем пусть компромат будет известен только ей. И проследим, как наша начальница себя поведет. Если она действительно за ценой не стоит и уже одна жертва у нее на счету, так она и Саню попытается прихлопнуть.

– Не много ли у тебя получается подсадных уток? – Гоша продолжал пыхать скепсисом. – Отравленный Кусяшкин, поломанная Саня.

– А-а, все равно они уже с дефектами. Это здоровыми полноценными людьми грех рисковать… – добродушно ответил Василий.

– К тому же что-то мне в это мало верится. Сумасшедшая – возможно, но не до такой же степени, чтобы каждого оппонента уничтожать, – продолжал Гоша.

– Вот и поглядим. Леня, ты мне за Саню головой отвечаешь. Будешь ее прикрывать.

– Я так и знал, что в результате хуже всех будет мне, – сказал Леонид с рыданиями в голосе.