Текст книги "И придет весна (СИ)"

Автор книги: Анна Яфор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 29

Новый год в этот раз проходит как-то незаметно. Вернее, я сама не придаю ему особого желанного значения, чтобы не расстраиваться по новой. За несколько дней до праздника случайно слышу, как Максим говорит по телефону. С кем-то с работы. И этот кто-то, кажется, просит его поменяться сменами в новогоднюю ночь.

Я замираю, почти вжимаясь в стену, у которой стою, отчаянно мечтая стать невидимкой. Не видеть, не слышать ничего. Не знать, что сейчас мой любимый муж согласится на предложение, от которого у меня все выворачивается внутри. Даже знаю те аргументы, которые он приведет, если вздумаю возмущаться. «Вера, ну ты же знаешь, сколько бывает вызовов в эту ночь! Аварии, приступы, травмы. Люди как будто специально начинают больше болеть. Только какой толк будет от больницы, если там их встретит пьяный доктор, заливающий алкоголем свою тоску от невозможности праздновать дома? У меня сердце от всего этого не на месте, ну пойми, пожалуйста!»

Как будто у меня есть хоть какой-то выбор… Разве что снова устроить сцену и заявить о разводе, да только кому из нас станет легче от этого? Мне – точно нет. И малышу нашему нет, а сам Макс и вовсе сгорит на работе, если останется один. Я ненавижу его и люблю, и не знаю, каких чувств испытываю больше. Но раз решила остаться, должна терпеть. По крайней мере, пока еще есть на это силы.

И да, я смиряюсь, делаю вид, что не слышала его разговора, а сама просто перестаю готовиться к празднику. Зачем мне елка, куча подарков, салаты и сладости, если в самую главную ночь в году останусь одна? И хорошо, если муж до утра выкрадет минутку позвонить. Знаю, проходили. Столько подобных праздников уже было в жизни за годы нашего брака. Сколько их еще впереди…

Кто-то однажды сказал, что если не ждать слишком многого, то и разочаровываться не придется. Теперь мне удается проверить эту истину на себе. Максим уходит на работу, а я ложусь спать, как в самую обычную ночь. Плотно закрываю окна, чтобы не слышать залпов салюта, отключаю звук на телефоне и стараюсь не смотреть в сторону настенного календаря, красноречиво сообщающего о наступлении нового года. Он ведь все равно придет, независимо от того, чем я буду занята. Так почему бы не выспаться? Тем более, что из-за беременности спать мне хочется почти постоянно.

И вправду постепенно становится легче. Я привыкаю к постоянным задержкам Максима, или убеждаю себя в этом. Но одинокие вечера больше так сильно не нервируют. А если и срываюсь, стараюсь поскорее снова обрести душевное равновесие. Это нужно, важно, для нас обоих. Вернее, для троих.

Акценты постепенно смещаются, теперь малыш занимает куда больше моего внимания и переживаний. Я разговариваю с ним, читаю сказки, включаю музыку, которая должна ему нравиться. И смесь обиды и боли, что проросла во мне, хоть и не сразу, но стихает. Особенно, когда я вижу, что и Максим его ждет. Иначе, чем я, не штудируя кучу литературы, не просиживая часами в интернете, чтобы получить побольше информации, но ждет. Наверное, ему проще. Он врач и многие вещи воспринимает совсем иначе. А я волнуюсь, как девчонка, из-за всякой ерунды. Прошла только половина срока, а я уже раз двадцать поменяла варианты имени, обошла почти все магазины города, где продаются детские вещи, и только засевшие где-то глубоко внутри предрассудки не позволили накупить целую кучу всего.

Макс достаточно ровно реагирует на мои капризы. Я слышала прежде, как жаловались подруги, что мужья переживают беременность иногда даже тяжелее жен, потому что у них не хватает сил терпеть постоянные смены настроения, ставшие дикими вкусы и беспричинные слезы. У меня всего этого в избытке, но он ведет себя просто идеально. Ни одного упрека за несколько месяцев. Посмеивается, шутит – и завораживает своей внезапно проснувшейся нежностью. Такой, от которой у меня сердце замирает. За это я готова простить и задержки на работе, и все остальное. Все на свете. И кажется, что у нашей семьи все же появился шанс на нормальную жизнь. Пусть не совсем такую, как мне бы хотелось, но все равно счастливую. Я очень стараюсь в это верить. Точнее, действительно верю до одного совсем не прекрасного дня.

Глава 30

Это происходит прямо во время уроков. Я стою у доски, разжевывая детям новый материал. Мел стучит по дереву, слишком сильно крошась, и я злюсь и расстраиваюсь одновременно. Буквы выходят неровными, зато пальцы перепачканы так, что придется мыть руки, прежде чем браться за что-нибудь. Раньше такое вряд ли задело бы, тем более что случается не в первый уже раз. Вот только сейчас я стала чересчур чувствительной, настолько, что готова разреветься из-за подобной ерунды.

Но внезапно ощущаю, как в животе что-то происходит. Становится щекотно и одновременно тепло, и это тепло разливается по всему телу, скапливается в груди, и тут же рвется наружу. Он шевелится! Маленький человечек, поселившийся внутри, впервые дает о себе знать, и это легкое, почти неосязаемое движение не сравнимо ни с чем. Во мне будто бы расправляет крылья и собирается вспорхнуть бабочка, но все намного восхитительней. Настолько, что я забываю о своих переживаниях, о том, что только что готова была закипеть от возмущения. Замираю на месте, прислушиваясь к собственным ощущениям. Стою и улыбаюсь, машинально начиная поглаживать живот.

В чувство меня приводят зашелестевшие по классу смешки. Выгляжу, наверно, очень глупо, но это сейчас совершенно неважно. Мне хочется петь и прыгать от счастья. А еще больше – рассказать обо всем Максиму. Не по телефону, нет, увидеть, прижаться к груди и прошептать потрясающую новость в самое ухо, перемежая слова с поцелуями. И умилиться от того восторженного трепета, который обязательно отразится в его глазах.

Не знаю, как удается дотерпеть до конца уроков. Я даже решаю не ехать на автобусе, а вызвать такси: так хочется увидеть мужа поскорее. А вдруг повезет, и он сегодня сможет оставаться пораньше? И мы вместе вернемся домой. Накупим всяких вкусностей и отпразднуем.

Сердцу тесно в груди от того, что люблю его так сильно. Его и нашего малыша. Все-таки это величайший подарок Небес. Чудо, подарившее отношениям новый шанс.

Уже в больнице, по пути к ординаторской никто не встречается. Это удивительно, обычно в такое время здесь довольно много народа. Родственники дожидаются встречи с лечащим врачом, да и сами пациенты почему-то любят выходить из палат и прогулироваться по коридорам именно после обеда. Но то, что сегодня все иначе, только радует. Может, раз людей нет, то и нагрузка у Макса сегодня поменьше, чем всегда? Понимаю, как сильно этого хочу, – и улыбаюсь собственным мыслям. Впереди замечательный вечер, полный любви и радости.

Стучусь скорее формально, не ожидаясь, пока из-за двери ответят. Поверила мужу, который не раз говорил, что на его работе я своя. Могу приходить в любое время. И даже если он занят, могу дождаться в кабинете. Да и с коллегами его хорошо знакома.

Опускаю вниз дверную ручку, набирая в грудь побольше воздуха. Чтобы, если Макс на месте, сразу ему все рассказать. И показать, вдруг малыш снова толкнется. А выдохнуть уже не могу. Так и застываю на пороге кабинета, с приоткрытым ртом и зависшими на губах словами, глядя как рука моего мужа скользит по обнаженной женской груди. Идеальной формы, да и обладательница ее очень хороша собой. Обнаженная по пояс, стоит почти вплотную к Максиму и смотрит на него так пристально, будто от того, что он делает, зависит ее жизнь. Он полностью одет, но только что это меняет? Какого черта они не заперли дверь?! Я не хочу это видеть, не хочу ничего знать! НЕ ХОЧУ!

Глава 31

Максим не похож на застигнутого врасплох. Смотрит чуть удивленно, но спокойно, глаза не прячет, вообще не выглядит хотя бы слегка взволнованным. Да и женщина ведет себя так, словно не произошло абсолютно ничего. Словно для нее в порядке вещей оказываться в такой ситуации. Даже прикрыться не пытается. Продолжает сидеть с голой грудью, вызывающе выпирающей почти в лицо моему мужу.

А я чувствую, что меня начинает мутить. Тошнота подкатывает к горлу, разливается во рту кислотой. Дыхание учащается. Давление, наверно, подскакивает, и это совершенно ужасно: не хватало еще в обморок грохнуться у них на виду.

– Дверь бы закрыли что ли… Прежде чем… – не договариваю, захлебнувшись отвращением. Разворачиваюсь и ухожу, грохнув дверью. Стараюсь сделать это посильнее, вкладывая в удар все переполняющие меня эмоции. Знаю, что не поможет, слишком просто было бы избавляться от проблем вот так, но должна сделать хоть что-то.

Тороплюсь, несколько раз спотыкаясь на ровном месте. Нога подворачивается, обжигая противной болью, и в глазах против воли начинают закипать слезы. Как же хорошо, что вокруг нет ни души. Никто не видит моего состояния, моего унижения.

Но уже у лифта догоняет Максим. Появляется из соседнего коридора, оказываясь на площадке раньше меня. Я закатываю глаза от досады: совсем забыла, что здесь есть еще один проход, гораздо короче. Побежала бы сразу к лестнице, уже оказалась бы на улице!

– Вера, в чем дело? Это что такое было сейчас?

У меня даже дыхание перехватывает от возмущения. Поверить не могу в то, что слышу. Это он спрашивает, в чем дело?!

– Вера? – требовательно повторяет Максим. – Объясни мне свою дикую выходку!

Я вскидываю руку, с размаху ударяя его по щеке. Пощечина выходит слабой, ладонь лишь слегка мажет, но глаза мужа в изумлении расширяются. А потом взгляд холодеет, наполняясь очевидным гневом.

– Ты в своем уме?

– Более чем! – выкрикиваю, на мгновенье забывая, где мы находимся и что в больнице нельзя говорить на таких повышенных тонах. – А вот ты – не уверена! Это тебе надо объяснять свою дикую выходку!

– О чем ты? – он вздергивает брови, и я едва не срываюсь на крик.

– Серьезно, Макс? Еще будешь делать вид, что ничего не понимаешь?! Ты почти что трахался у меня на глазах с другой бабой и еще спрашиваешь, что я имею в виду?!

На его скулах проступают желваки, а ноздри раздуваются. Давно не видела таким злым… Начинает говорить, медленно, с придыханием, явно старательно подбирая слова.

– Если бы я, как ты выразилась, трахался с другой бабой, то делал бы это точно не в ординаторской, куда в любую минуту может зайти, кто угодно. Это первое. Второе: Вера, что за терминология хабалки? Не могу поверить, что слышу что-то подобное от собственной жены. Ты же учительница! Тебе такие слова вообще знать не положено!

– Ты лапал ее грудь и еще будешь рассказывать, что мне положено, а что нет?!

Он снова делает вдох, и я прямо-таки ощущаю, каких усилий ему стоит сдерживать себя. Но не могу этого оценить: лучше бы сдерживался, когда лез к чужой женщине!

Максим качает головой.

– Вера, я постоянно кого-то лапаю. Иногда по несколько раз в день. Грудь, живот, задницу. И даже такие места, которые некоторые вслух не могут произнести, чтобы не покраснеть. Это моя работа, уж прости.

– Работа?! – кажется, что я задыхаюсь. – Не помню, когда это ты переквалифицировался в маммолога. И, может быть, объяснишь, почему пациентка пускает слюни в твой адрес во время осмотра?

– Она не совсем пациентка, – устало поясняет Макс. – Тоже доктор, только работает в другом отделении. Маммолога в нашей больнице нет, поэтому она обратилась к хирургу. Да, именно ко мне! – слегка повышает голос, встречая мой недоверчивый взгляд. – Я сталкивался с заболеваниями груди, не раз. И могу сказать, все ли в порядке, или нужно срочно обследоваться дальше и решать проблему.

Он на мгновенье прикрывает глаза. В самом деле выглядит усталым, но сейчас мне плевать. Все зашло слишком далеко. Даже если сказал правду, и это был обычный осмотр, я видела глаза этой женщины. И ни за что на свете не поверю, что она случайно обратилась именно к моему мужу.

– А насчет слюней в мой адрес… – Максим сдвигает брови. – Я просто спишу эти слова на действие гормонов. Ты скоро опомнишься и сама пожалеешь о том, что наговорила.

Вряд ли. И дело вовсе не в гормонах, просто я зря в очередной раз поверила ему. Да, возможно, сейчас все именно так, как он говорит. Это был обычный прием. Хотя… кого я обманываю? Закусываю губу, чтобы хоть немного прийти в чувство. Неужели он правда ничего не видит? Женщина смотрела на него точно не как на врача. Я в этом уверена. Слишком хорошо знаю подобный взгляд, потому что сама множество раз так смотрела. Только я – на собственного мужа, а она – на чужого. А значит, рано или поздно будет продолжение.

– Ты мне не веришь? – Макс рассматривает меня. Слишком пристально. И столько всего в этом взгляде: обиды, раздражения, осуждения. Вот только любви и понимания – ни капли.

– Дело не в том, верю я тебе или нет. Просто так нельзя, Максим, – я все еще пытаюсь воззвать к его здравому смыслу. – Это неправильно.

– Неправильно вести себя так, как ты, – обрезает он. Какое-то время молчит, а потом хмуро добавляет: – Знаешь, нам, наверно, в самом деле лучше пожить отдельно.

Глава 32

– Вер, а Вер? – вроде бы и слышу обращенные ко мне слова, но не реагирую. Тону в собственных ощущениях. Столько времени уже прошло, а боль никуда не девается. Червяком гложет изнутри, рвет сердце на части.

Воображение обострилось, и я без конца в красках представляю Максима… с той женщиной. И не только с ней. А что ему может помешать? Или кто? Особенно сейчас, когда мы больше не вместе.

Он регулярно звонит, интересуясь, как мои дела. Переводит деньги. Даже с тетей Таней договорился, как-то убедив ее, что будет оплачивать квартиру. Женщина долго сопротивлялась, но Макс нашел какие-то неопровержимые аргументы. И я вернулась именно туда, потому что в нашей общей после всего случившегося находиться было невыносимо.

Максим даже на УЗИ ездил вместе со мной. Но… что-то как будто окончательно сломалось между нами. Когда мы находимся рядом, во мне нарастает раздражение. Я злюсь, киплю и ничего не могу поделать с этим. А он и не пытается сделать хоть что-нибудь, чтобы изменить мое отношение. Словно его все устраивает. А может, и правда устраивает.

Кажется, мы исчерпали возможности к примирению. Во всяком случае, ни я, ни он больше не пытаемся что-то изменить. Это причиняет неимоверную боль, по крайней мере, мне, но выхода я не вижу.

– Вера! – Ирина сжимает мое плечо, слегка встряхивая и заставляя, наконец, взглянуть на нее. – Да что творится с тобой?! Нельзя же так!

Я смотрю на подругу, силясь улыбнуться. Хотя бы реветь перестала – уже хорошо. В первые дни слезы почти не останавливались, особенно когда оставалась одна.

– Ты что-то хотела?

Ира качает головой, усаживаясь рядом со мной за стол.

– Ты уже несколько часов проверяешь тетради. На улице потемнело.

– Так зима же… – все-таки выдавливаю улыбку. – Да ты и сама до сих пор в школе.

– Вер, ты со мной-то не сравнивай себя. Я репетировала с детьми. А ты так глубоко зарылась в своих переживаниях, что даже не проверила ничего. Сидишь, уставившись в одну точку. Прекращай уже страдать! Ну, не сошелся свет клином на твоем Максе! О ребенке подумай, ему каково, когда ты в таком состоянии?

Только благодаря ребенку я и держусь. Если бы не он, не знаю, как смогла бы справиться.

– Просто задумалась, – отмахиваюсь от подруги. Не хочу ничего обсуждать. Не готова. Да и к чему разговоры? Они ничего не изменят, а просто пустая болтовня сейчас только все усугубит.

– Не просто, Вер, – не отстает Ирина. – Я смотреть не могу, как ты страдаешь. Так хотела бы помочь, да только не знаю, как.

– Если правда хочешь помочь – оставь меня в покое, – я знаю, что обижаю таким заявлением, но не могу иначе.

Не способна на душевные беседы и не хочу вытаскивать наружу то, что болит. Боюсь не выдержать. Мне проще молчать, сохраняя все в себе. Боль ведь не будет вечной, она пройдет, рано или поздно. Я очень на это надеюсь. И жду. Как ждала девушка Шура, чей дневник в последнее время стал для меня чем-то вроде настольной книги. Наши с ней судьбы и переживания были разными – и все равно в чем-то похожими. Во всяком случае боль от потери любимого, от разрушенной семьи мы с ней чувствовали одинаково. И читать написанные много лет назад строчки мне легче, чем обсуждать собственные проблемы с подругой.

Ирина вздыхает.

– Ну… как знаешь. Звони, если что, – и уходит, оставляя меня одну в пустом классе.

Я бездумно листаю тетради, даже успеваю на автомате проверить несколько. А потом вытаскиваю из сумки дневник Шуры. Она ведь справилась тогда, восемьдесят лет назад. И я справлюсь. Научусь у нее. Найду ответы на вопросы, что роятся в голове. Привыкну жить без НЕГО…

Глава 33

Ленинград, январь 1942 года

Она привыкла к холоду. К тому, как ледяной ветер кидает в лицо хлопья колючего снега, стоит только выйти на улицу. К тому, что этот самый ветер воет по углам квартиры, проникая в нее сквозь потрескавшиеся, иссохшие рамы.

Шура затыкала щели обрывками старых простыней, кусочками газет, но это почти не помогало. Дуло все так же сильно, а теплее не становилось. Дров для крошечной печурки было слишком мало. Девушка давно разломала на доски все стулья и даже стол. Поесть можно было, присев на кровать. Или стоя. Или, в крайнем случае, на корточках. Зато она хотя бы ненадолго получила несколько капель тепла.

Туда же, в печку, пошли дверцы старого шифоньера. Полки книжного шкафа. И его содержимое. Было безумно жаль жечь любимые книги, но выбирать не приходилось. Ее качало от голода, а если бы не возможность немного согреться, жизнь могла бы прерваться значительно раньше.

А Шура хотела жить. Несмотря ни на что, несмотря на жуткую, разъедающую внутренности, почти не проходящую боль, смерть по-прежнему не была желанной.

Видела, как теряют силы и надежду живущие рядом с ней люди. Соседка тетя Маша просто перестала бороться. Однажды утром отказалась вставать. Зарылась с головой под тяжелое от сырости ватное одеяло, да так и осталась лежать, ожидая, когда из нее по крупицам уйдет жизнь. Ее не удалось переубедить или вдохновить хоть чем-то. Несколько дней спустя, возвращаясь из магазина, Шура встретила дочку соседки, тянущую со двора санки со страшным грузом. Пятнадцатилетняя девчонка не решалась плакать, чтобы не растратить остатки сил, лишь прятала глаза, кусая иссохшие, потрескавшиеся губы.

Таких случаев было… слишком много. Люди все чаще умирали прежде, чем наступала реальная смерть. Сдавались, отчаявшись дождаться избавления. Но Шура так не могла. Не хотела. Она должна была выжить, дождаться спасительной весны. Обязательно должна.

Решение пришло неожиданно. В один из дней девушка увидела на улице повозку с ранеными. Хрупкая девочка-медсестра прямо на морозе накладывала повязки и что-то беспрестанно говорила людям, убеждая их немного потерпеть.

И Шуре стало стыдно. Пока она жалела себя, оплакивала несправедливую судьбу, кому-то было намного, намного хуже. Кто-то умирал просто потому, что в госпитале не хватало свободных рук. А их не хватало.

Это подтвердил старенький врач, в кабинет которого пришла девушка в тот же день. Внимательно осмотрел ее с ног до головы, зачем-то пощупал пульс, заставил открыть рот и продемонстрировать зубы. Впервые за долгое время Шура улыбнулась, представив себя лошадью, которую выставили на торги. Сказала об этом доктору, но ответная улыбка на сухом, иссеченном морщинами лице вышла горькой.

– Я смотрел, нет ли у тебя цинги, дочка, – пояснил он. – Худая ты очень и бледная. Но не все так плохо, как выглядит. Работай, помощь ох как нужна. Хлеба не обещаю, но порцию горячего супа каждый день будешь иметь. Когда можешь приступить?

– Сегодня, – Шура не раздумывала. – Сейчас.

Ей некуда было спешить: дома давно никто не ждал. А работа, даже самая тяжелая, могла помочь отвлечься. Девушка была готова сделать все, чтобы это произошло. Взять побольше дежурств. Пойти на что угодно, чтобы выжить самой и, возможно, позаботиться еще о ком-то. По крайней мере, постараться.

Глава 34

Эта зима оказывается какой-то по-особенному холодной. Давно не было такой. Улицы засыпало снегом, и он продолжает мести и мести каждый день. Ветер почти не утихает. И хотя в квартире и в школе топят прилично, меня не оставляет озноб. Даже к врачу специально сходила, переживая, что подцепила какой-то вирус. Но температура нормальная, все анализы в порядке.

«Вам нужно побольше отдыхать – и никаких переживаний. Такое состояние может быть на нервной почве», – получаю просто замечательный совет. Очень правильный, да только как бы его исполнить? Уже и не помню, когда в последний раз нормально спала. То подолгу не могу уснуть, ворочаясь и воюя с роем мрачных мыслей, то отключаюсь всего на час-другой, чтобы потом неожиданно вынырнуть из беспокойного сна и лежать до утра, тоскливо разглядывая потолок.

Травы не помогают, а принимать что-то более серьезное я не решаюсь. Боюсь навредить ребенку. Ему и так, наверно, несладко приходится. Ругаю себя, что такая безответственная. Не могу сосредоточиться на беременности и перестать думать обо всем остальном.

Я дико скучаю по Максиму. Так сильно, что сама не ожидала подобных чувств. Мне физически не хватает его. Присутствия, голоса, улыбки, тепла, объятий. Будто кусок тела отодрали без наркоза, рана кровоточит без конца, а боль подчас застилает все иные мысли и переживания.

Но так ведь не должно быть. Это уже даже не любовь, ненормальная зависимость, раз и дышать тяжело без него. От подобных чувств надо избавляться, выздоравливать и идти дальше. Все понимаю разумом, но не могу. Не получается. Сердце упрямо не слушается, словно я подсознательно еще на что-то надеюсь.

Работа утомляет, не могу погружаться в нее так, как прежде. Да и не хочу. Вместе с удручающей тоской напала какая-то апатия, равнодушие ко всему. Только и жду, когда закончатся уроки и можно будет вернуться домой. Не претворяться, не заставлять себя улыбаться окружающим, не носить маску, от которой тошно.

Раньше и не подозревала, что могу так нуждаться в муже. И ненавижу его за это. Знаю, что не признаюсь, не расскажу и части того, что переполняет меня. А он не догадается. И не приедет. И ничего, НИЧЕГО не изменится!

О том, что будет после рождения ребенка, думать слишком тяжело. Конечно, Максим поможет. И деньгами, и наверняка захочет с ним общаться, но вот смогу ли я на это адекватно реагировать, не знаю.

У меня даже мелькает мысль сходить к какому-нибудь специалисту, поговорить с психологом, попытаться хоть так найти решение. Но тут же отказываюсь от этой идеи. Разве можно вывернуться наружу перед посторонним человеком? Рассказать о том, что меня терзает? Как, какими словами? Да и зачем? Ведь, если быть честной с самой собой, то я не верю, что навязанный кем-то план действий сможет помочь. Ну, не бывает так! Нельзя взмахнуть волшебной палочкой – и исправить то, что мы разломали. И от этого еще хуже. Я впервые в жизни не вижу выхода. Или просто не желаю его искать.

Неожиданный звонок в дверь прерывает череду моих невеселых размышлений. Только теперь замечаю, что ужин в тарелке, над которой я сижу, остался почти нетронутым. Даже не понимаю, что там находится. Разогрела на автомате какие-то полуфабрикаты и ковырялась, не чувствуя вкуса.

А сердце заходится от волнения: еще не дойдя до домофона, догадываюсь, кто пришел. Только к встрече совершенно не готова. Мы снова поскандалим, а потом я буду реветь и жалеть себя. И скучать. Так, может, и открывать не стоит?

Но окна квартиры выходят во двор, и Максим наверняка видел, что у меня горит свет. Да и прятаться от собственного мужа – как-то совсем по-детски.

Открываю, но остаюсь на пороге, не давая пройти в квартиру.

– Зачем ты пришел?

Снова розы, яркие, нежные, ароматные, такие красивые, что глаз не оторвать. Но только для чего? Мириться явился? Так пробовали уже, проходили, вскоре все возвращается на круги своя. И становится еще хуже. Зачем мне подарки, если завтра снова будет работа допоздна, пациентки, томно вздыхающие в его присутствии, и еще много-много всего?

– Вер, мы как дети малые с тобой. Ну, неужели не сможем договориться? – он улыбается, а меня воротит от этого его показного тепла.

– Почему же, сможем. Ты готов все изменить? Свое отношение к работе, к чужим бабам, подставляющим груди, чтобы ты пощупал? Готов выбрать меня и нашу семью, а не это все?

Максим хмурится.

– Ты хочешь, чтобы я ушел с работы?

– А если я скажу «да», ты уйдешь? – на самом деле не хочу, но мне важно видеть его готовность что-то поменять. И я нарочно выбираю то, что ему сложнее всего. Пусть откажется от самого дорогого, хотя бы на словах… если я в самом деле ему нужна.

– Вер, зачем ты так? Неужели правда думаешь, что станешь счастливой, если я буду сидеть рядом и потакать всем твоим капризам? Самой же уже через несколько дней надоест.

– А ты попробуй. Вдруг мне понравится?

– Я тебя не узнаю, – он опускает голову, так внимательно рассматривая пол под ногами, словно там рассыпано что-то ценное.

– А я – тебя, – парирую, чувствуя, как внутри снова разгорается раздражение. Все-таки лучше было не открывать дверь. По крайней мере, хоть очередного скандала избежала бы. – Ты стал совсем не тем человеком, которого любила когда-то.

– Это так странно звучит… в прошедшем времени, – задумчиво произносит Максим, поднимая на меня глаза. – Значит, больше не любишь?

Я хватаю губами внезапно ставший горьким воздух. Задыхаюсь от разрастающейся в груди боли и быстро выплевываю, не задумываясь о том, что произношу:

– Знаешь, иногда мне вообще хочется, чтобы тебя не было. Если бы ты умер, например… Поплакала бы и забыла, а не терзалась бы так, мучительно и бесконечно…

Он резко бледнеет, ошеломленно уставившись на меня, будто не верит, что услышал это. Я и сама не верю. Губы жжет, не могу не понимать, что перегнула палку. Это уже слишком, я никогда в жизни, даже в самые тяжелые минуты не желала ему смерти. Но вместо того, чтобы извиниться, сказать, что пошутила, погорячилась, продолжаю молчать. А он, простояв еще какое-то время, разворачивается и резко уходит, так и не сказав ни слова.