Текст книги "Отверженная невеста"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Анатолий Ковалев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Я не принимаю никаких одолжений ни от кого! – заносчиво отрезала певица. – Граф – мой поклонник и предложил мне на время гастролей остановиться в его доме. Это такой пустяк, о котором и говорить не стоит.

– Я ни в чем вас не подозреваю, мадемуазель, – одарил ее простодушной улыбкой Савельев. – Прошу только об одном одолжении. Если вам придется встретить графа еще раз, предупредите его: в случае возвращения в Россию ему предстоит держать ответ перед законом.

Последние слова статский советник произнес с суровой интонацией, после чего поднялся и поклонился.

– Вот моя визитка, – положил он на стол карточку, – на случай, если вы вдруг захотите мне что-нибудь сообщить.

Непрошеного гостя провожало гнетущее молчание.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Глеб, когда они остались наедине. Подойдя к окну и раздвинув двумя пальцами занавески, юноша наблюдал, как сыщик садится в казенную карету.

– Я думаю, что не было совершенно никакой срочной надобности портить мне настроение именно сегодня, накануне спектакля, – раздраженно ответила певица.

– И в самом деле, довольно странный визит, – пожал плечами доктор. – Ведь он ни о чем тебя не расспрашивал, а только сам все время говорил…

Внезапно он осекся, а Каталина закрыла лицо задрожавшими руками.

– Мы сейчас подумали об одном и том же, верно? – Кровь отхлынула от ее щек, голос заметно ослаб. – Они обо всем догадываются, Глеб. Нас с головой выдает прошлое моего отца.

– Ты хочешь сказать, что мы с тобой оказались в ловушке, еще ничего не совершив? Ведь мы шагу не сделали к намеченной графом цели…

– Этот чиновник явился как раз за тем, чтобы связать нас по рукам и ногам… – Девушка бессильно уронила руки на колени. Выражение ее остановившихся глаз испугало Глеба. – Мне плохо, братец, – прошептала она, – так плохо, будто я сейчас умру…

Глеб выхватил из жилетного кармана флакончик с нюхательной солью, который всегда держал при себе, и поднес его к запрокинутому лицу Каталины…

Через несколько часов молодые люди уже сидели в карете, в которой примадонна Казарини отправлялась на генеральную репетицию «Ифигении». Пора белых ночей миновала, и на вечерний город мягко опускались сумерки. Закат, словно написанный акварельными красками на бледном летнем небе, бросал розовый отсвет на стенки кареты, обитые изнутри серым атласом, и на лицо Каталины, казавшееся оттого румянее, чем оно было в действительности.

– Твой волшебный эликсир сотворил чудо, хотя на вкус оказался не очень приятным, – заговорила девушка, очнувшись от задумчивости. – Откуда ты узнал его рецепт? Мне кажется иногда, что ты знаешь все на свете!

– Рецепт, сестрица, как и «все на свете», я знаю из книг, – улыбнулся ее наивному замечанию Глеб. – Основной секрет состава заключается в некоей целебной травке, произрастающей в Персии. Эту травку мне долгое время не удавалось раздобыть ни за какие деньги. Но учась в Париже и случайно болтаясь вокруг Центрального рынка, я вдруг обнаружил в одном из переулков лавчонку с арабскими товарами. Владел ею диковинный одноглазый старец в белой чалме, вылитый джинн или ифрит! Я снискал его расположение знанием Корана и прочих священных для мусульман трактатов, и он был готов перевернуть для меня вверх дном весь свой товар, если бы я этого потребовал. У него я и обнаружил эту травку. Мне она не стоила ни гроша, старик навязал ее в подарок, и я основательно запасся.

Глеб замолчал, почувствовав вдруг, что девушка его не слушает, а думает о своем. Каталина в этот вечер была необычайно рассеянна.

– Знаешь, я ведь хорошо помню, как мой отец с твоим родителем собирались на маскарад к императрице Марии Федоровне, – без всякой связи с услышанным только что рассказом произнесла она. – Я капризничала, закатила им сцену, потому что тоже хотела попасть на бал. Но стоило мне увидеть их костюмы, эти страшные, такие зловещие маски римских божеств, мне сразу расхотелось веселиться, и я убежала в комнату Бориса. Он в это время сочинял стихи и растерялся, когда я ворвалась, даже заикаться начал. А знаешь почему?

– Потому что стихи он писал в большой тайне и для другой девочки, – снисходительно заметил Глеб. – Они предназначались Лизе Ростопчиной. Брат был в нее влюблен.

– Мне он тоже посвятил несколько стихов, – уязвленным тоном сообщила Каталина. – Я решила поэтому, что и на этот раз стихи пишутся для меня, и умоляла его прочесть их. Борис долго сопротивлялся, но наконец сдался, предупредив: «Только они не готовы!» Он начал декламировать, и стоило мне услышать строчку про «белокурые локоны», я сразу поняла, что героиня этих стансов – другая девочка. Я разрыдалась и убежала в свою комнату. Проплакала всю ночь, так что потом проспала весь день. Не слышала, как вернулись из Павловска наши отцы. А когда я проснулась, мне сказали, что Белозерские уехали в Москву. Больше я никогда не видела Бориса, – с грустью добавила она.

– Мой отец большой любитель погостить у кого-нибудь и пожить за чужой счет, – фыркнул Глеб. – Его внезапный отъезд говорит о том, что случилось нечто из ряда вон.

– Скажи, а твой брат сейчас помолвлен с той девушкой? – спросила Каталина, открывая свой шелковый ридикюль и роясь в нем без всякой надобности.

– С какой девушкой? – не сразу понял Глеб. – А-а, ты Лизу Ростопчину имеешь в виду! Нет, Лиза умерла шесть лет назад от чахотки…

– Пресвятая Дева Мария! – перекрестилась певица. – Как, должно быть, он горевал!

– Борис написал мне только через год после ее смерти. Какое-то время он не брал в руки пера, не сочинял стихов и даже писем не писал. Он был в отчаянии и думал о самоубийстве…

Девушка больше не проронила ни слова. Забытый ридикюль соскользнул с ее колен на пол кареты, а она не замечала этого, погрузившись в свои невеселые думы. Глеб не заговаривал с нею, предпочитая рассматривать в окне город, в котором никогда прежде не бывал. «Отец ведь всегда брал в путешествия только Бориса. Завидовал ли я в детстве брату? – впервые спросил себя доктор. – Завидую ли я Борису в данную минуту? Ведь в него, кажется, до сих пор влюблена самая красивая девушка из тех, кого мне доводилось встречать. Меня же она принимает за компаньонку, которой можно доверить свои маленькие сердечные тайны. И все же… Я не завидую ему!»

Карета въехала, между тем на Невский и двигалась теперь медленно, теснимая другими экипажами, заполонившими проспект в этот вечерний час. Тротуары также переполняла праздногуляющая толпа, в которой уже почти не осталось людей, спешащих по делу. Последние лучи садящегося солнца, соскользнувшие со стен домов под ноги прохожим, угасали, словно растертые в пыль тысячами подошв и каблуков. Лицо девушки, откинувшейся в темный угол кареты, больше не румянил закат, и оно вновь сделалось бледным. Каталина, даже печальная и подавленная, была настолько очаровательна, что любой мужчина с живым сердцем пленился бы ее красотой. Но Глеб, однажды испытав жалость к этой живой игрушке отцовского расчета, уже не мог почувствовать к девушке ничего иного. Он думал: «Жалость и любовь – эти две птицы не садятся на одну ветку! И какой смысл человеку, который, возможно, окончит свои дни в тюрьме, влюбляться в женщину, которую ждет та же участь?!»

«Ифигению» давали тридцатого июля, в самый разгар дачно-курортного сезона, когда столица наполовину пустела и светская жизнь в ней затихала. Император с семьей в это время жил в Петергофе, в недавно построенном Коттедже. Царская фамилия два раза в неделю посещала спектакли в Красном Селе, куда съезжались блеснуть своим мастерством лучшие комедианты Петербурга и Москвы. Государь Николай Павлович слыл заядлым театралом, в особенности любил комедии и водевили, но и к возвышенному жанру трагедии и оперы тоже не был равнодушен. Частенько его можно было увидеть за кулисами, в гримерных знаменитых актеров и актрис, с которыми он обычно общался запросто. «Ах, оставьте, пожалуйста! – будучи еще великим князем, сказал он как-то актеру французской труппы Сен-Феликсу Скво. – Надоели мне эти „высочества“, я слышу их на каждом шагу. Поменьше этикета. Мне хочется похохотать, пошутить. Право, такие минуты для меня большая редкость. Давайте же пользоваться случаем». Став его величеством, Николай Павлович продолжал «пользоваться случаем». Закулисная жизнь актеров порой занимала его больше, чем частная жизнь министров и других высокопоставленных лиц. Театр постепенно становился важным государственным делом, на развитие которого тратились немалые средства из казны. Еще при императоре Александре в тысяча восемьсот двадцать пятом году был заново отстроен Петровский театр в Москве, получивший название Большого, по аналогии со своим петербургским собратом. Согласно проекту бывшего директора Петровского театра Михаила Медокса болото, позорившее центр города, было осушено, речка Неглинка закована в трубу, а перед парадным театральным входом разбиты фонтаны. Вот только сам старик Медокс так и не дожил до этого великого дня. В Петербурге в тысяча восемьсот двадцать седьмом году Карлом Росси был реставрирован Эрмитажный театр. Тогда же был построен Каменноостровский театр для выездных спектаклей. Полным ходом шло строительство Александринского театра для русской труппы, а столичному Большому только еще предстояло подвергнуться серьезной реконструкции.

Недавно назначенный на пост директора императорских театров князь Сергей Сергеевич Гагарин был весьма озадачен приездом Неаполитанской оперы, хоть и был оповещен заранее. Дело в том, что сцена в Красном Селе не годилась для оперы, на ней игрались лишь небольшие камерные спектакли. Также не представлялся возможным в самый разгар лета переезд императорской семьи из Петергофа в столицу. Гагариным овладела паника, и он метался по городу, испрашивая совета то у одного, то у другого чиновника. Однако император, неожиданно приехавший в Петербург, принял князя в своем кабинете в Елагинском дворце, в присутствии Бенкендорфа, и сам разрешил непосильную задачу.

– Пусть дадут несколько спектаклей в Большом, – сказал он Гагарину, – потом перевезите их в Царское. Я по приезде из Финляндии перееду туда вместе с семьей. И тогда Александра Федоровна и дети смогут насладиться неаполитанской музыкой.

Император говорил о делах мирных и семейных, и все же его лицо, будто высеченное из мрамора, оставалось суровым и неподвижным. В свои тридцать четыре он выглядел молодо, годы и заботы словно не осмеливались коснуться этого античного лица, выражение которого так мало оживляли холодные голубые глаза.

Поклонившись государю, князь Сергей Сергеевич хотел уже было удалиться, но, подойдя к двери, замешкался, что сразу было замечено.

– Что еще? – строго спросил Николай Павлович.

– Не извольте гневаться, ваше величество, – робко проговорил директор императорских театров, – да только спектакли в Петербурге нынче не соберут полного зала.

– И то верно, – подтвердил Бенкендорф. – Петербуржцы завели моду уезжать летом на Кавказские воды. В столице днем с огнем не сыщешь даже старух и малых детей. И таких страстных театралов, какие бывали прежде, теперь уж нет!

– Вы оба, безусловно, преувеличиваете, – не поверил им Николай Павлович, но после короткого раздумья принял решение: – Партер заполним офицерами из Гатчинского гарнизона. Не все же им услаждать свой слух барабанной дробью!

Когда директор императорских театров, удовлетворенный аудиенцией, покинул кабинет, суровое лицо императора сразу смягчилось, словно он снял официальную маску и тут же надел другую, более интимную, располагающую к дружеской беседе.

– О каких таких страстных театралах ты изволил упомянуть, Алекс? – по-приятельски обратился он к шефу жандармов. Оставаясь наедине, они пренебрегали этикетом и говорили друг другу «ты», как привыкли с детства.

– Не догадываешься? – усмехнулся Бенкендорф.

– Вспомнил незабвенную мадемуазель Жорж? – Взгляд императора, который временами становился жутким, как смертоносный взор василиска, вдруг умаслился. На лице проступила третья маска. Когда император беседовал с дамами или о дамах, его ледяные глаза приобретали лирическое выражение и слегка увлажнялись.

Бенкендорф кивнул в знак того, что государь угадал его мысли, и припомнил:

– Ее дебют на русской сцене тоже состоялся в июле месяце, и тоже в Большом… Она играла Федру. Зал был тогда переполнен, яблоку негде упасть.

– А я, признаться, ее совсем не помню, – пожал плечами Николай Павлович. – Мне было, кажется, двенадцать лет… А почему ты говоришь «тоже»? У тебя есть какие-то подозрения на счет этой новой дивы… как ее?..

– Сильвана Казарини, – пришел ему на помощь Бенкендорф.

– Вот-вот… Я слышал от Виельгорского, что у нее изумительное сопрано, и к тому же девица необыкновенно хороша собой.

– У меня есть сведения, что это сопрано связано с графом Обольяниновым, который в свое время шпионил в пользу Бонапарта.

– Вот как? – поднял брови император. Маска удивления употреблялась им реже других, и только в обществе самых близких людей. – Кто же во Франции хочет нам насолить? Неужели Карл Десятый?

– Скорее всего, его преемник…

То, что правление Карла Десятого доживало последние часы, уже не было ни для кого тайной. Европа бесстрастно наблюдала за очередной французской революцией. Австрийский и английский монархи сохраняли спокойствие, не желая вмешиваться, заочно и загодя признавая новую власть. И только русский император негодовал, выходил из себя и готов был послать в Париж войска для подавления мятежников. Он прекрасно понимал, что дядя нынешнего короля Франции, Людовик-Филипп, герцог Орлеанский, взойдет на престол под трехцветным флагом, и это будет означать конец Реставрации, конец монархии, что в свою очередь возбудит и без того сильные в Европе революционные настроения. И первым делом, подобно вороху соломы, вспыхнет Польша. Император и Финляндию собирался посетить только за тем, чтобы проверить тамошние настроения. Финны были недовольны губернатором Закревским, назначенным на этот пост еще Александром Первым и проводящим слишком русификаторскую политику. Отставка губернатора была уже не за горами. «За семь лет даже не удосужился выучить язык!» – возмущался Закревским Бенкендорф. «Надо подыскать на его место более образованного человека», – соглашался с ним император. Они намеревались выехать в Выборг 31 июля вдвоем, в открытой кибитке. Накануне отъезда шеф жандармов собирался на представление Неаполитанской оперы.

– Надеюсь, Алекс, ты не упустишь эту певчую птичку, – напутствовал его многозначительной улыбкой император.

– Не беспокойся, Никс, – качнул головой Бенкендорф, – из моей клетки она не выпорхнет…

После первого акта Глеб, дежуривший все это время в уборной примадонны, встретил возвратившуюся со сцены Каталину шутливой похвалой:

– Однако ты меня удивила, сестрица! Голос у тебя и впрямь недурен…

Обычно скупой на восторги и похвалы, он с трудом выдавил из себя этот комплимент, но певица его не оценила.

– Оставь, оставь, братец, – отмахнулась она с раздраженным видом. – Публика принимает холодно. Императорская ложа пуста… Марселина! – крикнула она служанке. – Запри дверь, встань снаружи в коридоре и никого не впускай!

– Ну, а ЭТОТ здесь?

Каталина сразу поняла, кого он имеет в виду, и ее лицо окончательно омрачилось.

– Здесь, – сквозь зубы произнесла она. – И возможно, сейчас явится сюда.

В ее глазах застыла тоска жертвы, обреченной на заклание, девушка нервно теребила и сгибала веер, рискуя его сломать. А Глеб не сводил взгляда с ее платья, греческой туники небесно-голубого цвета. Античная мода в начале девятнадцатого века была популярна в Европе, и в гардеробе его матушки имелось похожее платье. На миг он будто провалился в прошлое и увидел маменьку в Тихих Заводях. Она сидела прямо на траве, прислонившись спиной к стволу дерева, и читала ему сказки Гофмана. Он лежал, положив голову ей на колени, и внимал тихому, любимому голосу…

– Не нравится мне твой вид, сестрица. – Глеб раскрыл докторский саквояж, с которым никогда не расставался. – Выпей-ка еще бальзамчику!

– Лучше бы ты мне яду налил! – выпалила вдруг она.

Рука доктора дрогнула, и он, наливая бальзам в бокал, уронил несколько багровых капель на белую скатерть. Темно-красные пятна, тут же расплывшиеся на ней, выглядели как кровь.

– Сударыня, к вам господа офицеры! – скрипучим голосом сообщила через дверь Марселина. – Впустить?

– Молодые или старые? – поинтересовалась певица.

– Совсем еще юнцы! – с неожиданной кокетливостью хихикнула пожилая француженка.

– Впусти! – разом повеселев, приказала Каталина.

Глеб, не желая ни с кем встречаться, удалился за ширму, прихватив с собой саквояж. Оттуда, в щель между створками, он мог наблюдать за происходящим в артистической уборной.

Первым на пороге возник невзрачный молодой человек, коренастый, невысокого роста, с жидкими волосами цвета пшеницы. Его шевелюра уже кое-где поредела и образовала на лбу порядочную залысину, состарив юношу лет на десять. Хороши у офицера были только большие серые глаза, излучавшие в данную минуту восторг и преклонение.

– Прапорщик кирасирского полка Ростопчин, – представился он по-французски, поклонившись и вручив приме Неаполитанской оперы роскошный букет алых роз.

Следом за ним в дверь, нагнувшись, вошел другой кирасир, в мундире штабс-капитана, высокий, статный, с красивым открытым лицом. Его каштановые кудри, свободно падавшие до плеч, и глаза редкого изумрудного оттенка показались девушке знакомыми. И еще до того, как он, представившись, вручил ей куда более скромный букет белых роз, Каталина узнала Бориса Белозерского.

Комплименты, бурно расточаемые молодым Ростопчиным, она пропустила мимо ушей. Певица, не отрываясь, смотрела на Бориса, вконец его смутив. Борис не узнавал ее. Самая долгая память у любящего сердца, а он никогда не любил смуглую непоседливую девочку, певшую при нем колыбельные песни своей кукле. Он знал, что где-то существует юная графиня Обольянинова, но что графиня эта, взяв псевдоним, нынче поет в опере, даже предположить не мог. Чтобы не встречаться взглядом с горящими черными глазами примадонны, штабс-капитан уставился на полный бокал, налитый Глебом, и поинтересовался, не слишком бойко выговаривая французские слова:

– Мы помешали вам? Вы, вероятно, собирались перекусить в антракте? Я слышал, многие артисты так делают. Пение очень утомляет…

– Я не перекусываю во время представлений, я слишком волнуюсь для того, чтобы чувствовать голод. А это не вино, – Каталина тщетно искала его взгляда, – это бальзам для… голоса. Господа, – неожиданно обратилась она к офицерам по-русски, – вы можете говорить на своем родном языке. Я родилась в Одессе и все прекрасно понимаю.

– Не только прекрасно понимаете, но и говорите почти без акцента! – восхитился прапорщик Ростопчин.

– Немногие русские дамы умеют так же хорошо говорить, как вы! – подхватил Белозерский.

– А куда вы направитесь после Петербурга, если не секрет? – Граф Андрей ласкал взглядом красавицу, даже не собираясь скрывать охвативших его пламенных чувств.

– Предполагается несколько спектаклей в Царском Селе, – сообщила она.

– В Царском также намечается бал-маскарад по случаю возвращения государя императора из Финляндии, – припомнил князь Борис.

– В таком случае, я заранее вас ангажирую на тур мазурки! – возбужденно воскликнул Ростопчин. – Нет, на два тура!

– Не откажите оставить и за мной два тура вальса, – добавил Белозерский.

Глеб, все это время скрывавшийся за ширмой, кусал губы. Его до крайности взволновало присутствие брата, которого он не видел целых семнадцать лет. Они расстались еще детьми и поддерживали связь только редкой перепиской. Однако над Глебом висела угроза Обольянинова – не раскрывать инкогнито под страхом смерти. «Будь он проклят со своим шпионством!» – мысленно твердил Глеб, переполняясь ненавистью к графу и презрением к себе.

Тем временем, получив от Сильваны Казарини согласие танцевать с ними на балу, молодые люди откланялись.

Спектакль закончился при непрерывных овациях. Теперь в уборной примадонны и в примыкающем к ней коридоре толпились не только офицеры, но и господа в штатском. Комната утопала в цветах, в ней стоял неразборчивый гул многих голосов – гул растревоженного пчелиного улья. Каталина за считаные минуты получила в свой адрес тысячи восторженных комплиментов. Ее сравнивали с самыми выдающимися оперными певицами современности – Джудитой Пастой и Генриеттой Зонтаг. Девушка, поворачиваясь во все стороны, отвечая всем сразу и не разбирая имен и лиц, принимала поздравления. Двое-трое богатых аристократов рискнули пригласить примадонну отужинать в ресторане, в самой великосветской компании, но она отказала, не давая себе труда обидеться или рассердиться. «Нет, нет, господа! – восклицала она, картинно поднося пальцы к вискам. – Мне необходимо отдохнуть в тишине. Я совершенно разбита после спектакля!»

В театре она была королевой, а дома ее ждал унизительный допрос. Венсенн рвал и метал, не понимая, как могло случиться, что «рыбка не клюнула» на столь соблазнительную приманку.

– ОН даже не дослушал оперу до конца, уехал после первого акта! Что это значит?!

– Очевидно, музыка Траэтты ему не по вкусу. Немцы весьма патриотичны и щепетильны в отношении музыки. Его превосходительству, видимо, больше по душе Глюк или Моцарт, – с насмешливой улыбкой предположила Каталина и добавила с деланой обидой: – Возможно, я тоже не в ЕГО вкусе. ЕМУ, наверное, нравятся белокурые пруссачки.

– Что за глупости! – вспылил дворецкий. – ОН клевал на всяких…

– Значит, я оказалась хуже всех! – парировала Каталина. Она не скрывала своего удовлетворения оттого, что план отца не удался с первого захода. Завтра Бенкендорф с императором отбывают в Финляндию, и на следующем представлении его ложа будет пустовать. Тяжесть последних дней будто свалилась с ее сердца, девушке все время хотелось смеяться.

– Зря радуетесь, мадемуазель! – прошипел ей в лицо Венсенн. – ОН, скорее всего, оставил вас на десерт и воспользуется случаем, когда вы переберетесь вместе с труппой в Царское Село. То-то я погляжу, как вы посмеетесь тогда…

– Послушай, ты, кабацкое отродье! – внезапно вспыхнул дотоле молчавший Глеб. – Как ты смеешь оскорблять даму! Да еще свою хозяйку!

– Хозяин у меня другой, да и она никакая не дама! – скривился дворецкий. – Подумаешь, певичка! Да я таких дам имел, может, сотню…

– Ты с кем разговариваешь, свинья?! – Глеб вскочил и застыл в угрожающей позе, подавшись вперед.

– Со свиньей и говорю, сопляк, клистирная трубка! – нагло рассмеялся Венсенн. – Вы оба – позор для ваших родителей! Вы бросили в грязь свои титулы, господин князь и госпожа графиня, теперь вы всего-навсего докторишка с певичкой. Тьфу! – в сердцах сплюнул он и вновь оскалился в мерзкой улыбке, но неожиданно рухнул на пол, получив сокрушительный удар ребром ладони в переносицу.

Рука у молодого доктора оказалась словно из железа. Дворецкий потерял сознание.

– Ты нажил себе смертельного врага, братец! – в отчаянии всплеснула руками Каталина. – Этот хам все равно не мог бы оскорбить меня, оскорбить может лишь равный… Не надо было с ним спорить, через несколько минут он уполз бы в свое логово, а теперь…

– Ну, знаешь ли, я не намерен больше терпеть выходки этого прохвоста! – отрезал Глеб. – Он нас ни в грош не ставит, не потакать же ему!

Между тем дворецкий пришел в себя. Он медленно ощупал распухший нос, с трудом поднялся и, шатаясь, сделал шаг в сторону Глеба.

– Ты за это заплатишь, щенок! – В руке у него мелькнул нож.

– Венсенн, вы забываете, какая миссия возложена на доктора Роше! – закричала Каталина.

Дворецкий ответил сдавленным рычанием и набросился на Глеба, но тот успел перехватить его руку с занесенным ножом и со всей силы ударил Венсенна локтем в солнечное сплетение. Бывший каторжник кулем повалился на пол. На этот раз обморок оказался более глубоким. Грудь дворецкого вздымалась изредка и еле-еле, дыхания слышно не было.

– Это кошмар… – дрожащими губами вымолвила певица. – Что же теперь делать?

– Вели-ка Марселине принести сюда крепкого кофе, – спокойно сказал доктор, рассматривая свой трофей – нож дворецкого, – а я схожу за саквояжем. Думаю, без лекарства на сей раз не обойтись…

Спустя некоторое время они вдвоем сидели в столовой и мирно пили кофе. Венсенн отдыхал на кушетке в гостиной, откуда раздавался его громкий заливистый храп. Обморок плавно перешел в глубокий сон, и будить дворецкого доктор пока не собирался.

– Сколько он так может проспать? – косилась на дверь гостиной Каталина.

– Сколько мне будет угодно, – пожал плечами Глеб. – Волью ему в рот еще несколько капель лекарства, и он не встанет еще сутки. Это нам только на руку. Я кое-что обнаружил в его вещах…

– Ты рылся в его вещах?! – широко раскрыла глаза девушка.

– А что здесь такого? Ведь мы как-никак шпионы! – усмехнулся доктор. – Он-то в моих постоянно роется. Да и в твоих тоже.

– И что же ты нашел?

– Представь себе, список тайных агентов с адресами в Петербурге. Эта бумажка должна заинтересовать нашего общего друга, господина Савельева, который к тому же питает к Венсенну симпатию, родственную моей.

– Ты хочешь передать этот список Савельеву? – еще больше встревожилась Каталина.

– Не только хочу, но и непременно сделаю это. Господин статский советник навсегда избавит нас от каторжника, который, не ровен час, кого-нибудь зарежет. А также Савельев снимет с нас подозрения в отношении шпионажа. Нужно действовать немедленно, пока это человекоподобное животное крепко спит. – Глеб отставил чашку с недопитым кофе, поднялся и пошел к двери.

– Постой! – окликнула его Каталина. Она подошла к молодому человеку вплотную и заглянула ему в глаза. – Ты решаешься развязать войну с моим отцом… Он страшный человек. Ты все хорошо взвесил?

– Я не вижу иного выхода, сестрица, – доверительно произнес он. – Никогда не прощу твоему отцу, что он впутал тебя в эту грязную историю. Главное, зачем? Если бы у него хватило соображения снабдить меня какими-нибудь тайными бумагами, я бы в два счета сделался в Третьем отделении своим человеком и был бы ему неоценимым партнером…

– Глеб, я всегда мечтала о таком брате, как ты, – призналась девушка, по-прежнему пристально и серьезно глядя ему в глаза.

– Я никудышный брат, – ответил он, скрывая смущение. – Не веришь? Спроси Бориса при случае. Но все равно спасибо.

Юноша взял ее руку и прикоснулся к ней губами.

Каталина нежно погладила его белокурые волосы и восхищенно спросила:

– А где ты научился так здорово драться?

– В Сорбонне у нас был один студент-полукровка, англичанин из колоний. Он вырос в Индии и одинаково хорошо владел боксом и индийской борьбой. Я брал у него уроки того и другого…

Дождавшись сумерек, Глеб отправился в особняк статского советника Савельева на Мойке. Он скрыл от Каталины еще одну находку, обнаруженную в комнате Венсенна: неотправленное письмо ее отцу, в котором сообщалось о визите Савельева и о его недвусмысленном предупреждении в отношении дела барона Гольца. Глеб разорвал шпионское послание на мелкие клочки и злорадно бросил их в реку: «Пусть графа отправят в Сибирь! Он это вполне заслужил…»

На рассвете восьмого августа большая дорожная карета, запряженная четырьмя рысаками, въехала в столицу. Виконтесса де Гранси приказала кучеру нигде больше не останавливаться на ночь (ей хватило одной ночевки на постоялом дворе в России, чтобы принять такое решение). Путешественники спали сидя, укрывшись пледами, с трудом вытягивая затекшие ноги. Кучер, всю ночь нахлестывавший лошадей, под утро тоже начал задремывать на козлах. Уставшие, голодные рысаки миновали заставу, окраинные улицы и теперь не торопясь, никем не понукаемые влекли карету по Невскому проспекту, в этот ранний час еще почти пустому. Спящий кучер уронил поводья, его голова безвольно моталась из стороны в сторону, как у мертвеца. И эта большая дорожная карета, траурно-черная, с зашторенными окнами, казалась призраком среди других экипажей, порождением ночного тумана, исторгнутого болотистой столичной землей. В конце концов лошади сами остановились возле открытых дверей кофейни. Их привлек сладкий запах свежевыпеченного хлеба, и они пошевеливали раздутыми ноздрями, жадно впивая его.

Виконтессе в этот миг впервые за много лет приснился Евгений Шувалов. Он, еще совсем юный, плыл на лодке по Яузе, с молоденькой девушкой в розовом платье. Незнакомка прикрылась от солнца летним ажурным зонтиком, и лицо ее невозможно было разглядеть. Елена смотрела на них с берега, ожидая, когда причалит лодка. Евгений, обращаясь к своей спутнице, твердил одну и ту же фразу, возбужденно и порывисто, сперва громко, потом все тише и тише: «Это не мой ребенок! Я отказываюсь от него!» Жестокие слова эхом отражались от пустынных берегов Яузы, множились и звучали на разные лады. Елену лихорадило, несмотря на палящий летний зной, ее будто с ног до головы окатывали ледяной водой. И она видела, что лодка плывет уже не к ней, а к противоположному берегу…

…По телу спящей женщины прошла сильная судорога. Поморщившись от боли, виконтесса открыла глаза и, взглянув в окно, сразу поняла, что карета находится на Невском. Она узнала место, хотя не была в этом городе много лет. Все попутчики спали, граф Сергей и повар Жескар поочередно всхрапывали, будто о чем-то переговаривались. Место Майтрейи пустовало, дверца кареты была приотворена.

Индийская принцесса стояла на тротуаре и завороженно наблюдала, как над незнакомым городом поднимается солнце. Ее заспанное милое лицо доверчиво обращалось то к высоким роскошным особнякам, то к зеркальным витринам закрытых еще магазинов, то к прохожим, которых с каждой минутой становилось больше. На юную индианку тоже оборачивались, она со своей экзотической красотой была похожа на великолепную орхидею, случайно уроненную на сырой петербургский тротуар.

– Милая моя, – ласково обратилась к ней виконтесса, выходя из кареты и накидывая на плечи Майтрейи кашемировую шаль, – ты вышла в легком платье, этого делать нельзя. В этом городе коварный климат. Знаешь здешнюю поговорку: «Утренний ветерок с Невы не задует и свечи, но может задуть человеческую жизнь!»

И будто в подтверждение ее слов с Невы потянуло пронзительным дуновением.

– Элен, меня почему-то пугает этот город, – тревожно произнесла принцесса.

– Не только тебя, – с усмешкой ответила де Гранси и серьезно добавила: – Только не надо показывать ему своего страха…

Снятый для виконтессы особняк на Фонтанке был обставлен с роскошью «а-ля Бонапарт». Торжественно-пышный ампир, уже поднадоевший в Европе и постепенно вытесняемый более скромным и практичным бидермейером, здесь торжествовал повсеместно. Мебель в римском стиле и обои из красной юфти с позолотой, украшавшие гостиную, сразу вызвали у Елены приступ раздражения.