Текст книги "Искатель, 2002 №12"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Максим Дубровин,Лора Андронова,Сергей Борисов,Олег Матушкин,Боб Грей
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

– Ты идешь со мной?

«Откажись, – молил Кельман. – Откажись, я не потяну тебя силой. Скажи, что у тебя много дел и некогда по поселку шляться».

Арина взяла у него опустевшую тарелку и недовольно пробурчала:

– И не вымыть теперь. Опять придется песком оттирать. – Она зябко повела плечами. – Конечно, иду. Должен же там быть хоть кто-то, не одурманенный этой дрянной жижей.

В пути они молчали. Арина размышляла о том, как можно вытурить из поселка обнаглевшего иноземца, а Кельман украдкой поглядывал на ее потрескавшиеся губы, на тонкую шею, на шрамик на щеке.

«Я никогда этого не сделаю. Никогда. – Он нащупал припрятанный за пазухой нож и крепко сжал рукоять. – Я убью Сирила. Пусть это невозможно, все равно убью. Уничтожу, как слизняка, как мокрицу».

– Итак, вы пришли.

Площадка возле источника была совершенно безлюдна, если не считать одинокой фигуры возлежащей на ступенях.

Кельман втянул ноздрями воздух, и голова его закружилась. Здесь было влажно. Казалось, крошечные, невидимые капельки воды рассеяны повсюду, и стоит лишь сложить ладони ковшиком, немного подождать – и волшебная жидкость дождем прольется в руки.

– Господи, помоги мне, помоги мне, Господи.

Сухой, непослушный язык с трудом ворочался во рту, каждое движение причиняло страдания. Только глоток, только самый маленький глоточек. Силуэт стоящей рядом жены расплылся, распался на отдельные фрагменты. В нем больше не было ничего человеческого – просто набор линий, изгибов, выпуклостей и впадин.

– Я жду, – голос Сирила подстегнул, взбодрил, в нем чувствовался звон ручья, а значит – спасение.

– Что с тобой? Тебе плохо? – спросила Арина, но Кельман услышал лишь какое-то невнятное скрежетание.

Он вскинул руку с ножом и несколько раз ударил жену – в грудь, в живот, в горло. Она закричала, и в этом крике было больше недоумения и обиды, чем боли.

Вокруг Кельмана пылала пустота. Он был один среди языков пламени, среди дышащих жаром печей и труб. Искрящаяся, волшебная влага была здесь, рядом, надо было лишь пробиться к ней сквозь что-то чужое, ненужное, мешающее. Когда Арина упала на землю, перед ним открылся светящийся коридор, в конце которого его ждал источник. Опустившись на колени, Кельман благоговейно коснулся синей холодной поверхности. Он пил и чувствовал, как меняется вкус воды, как она становится все более пресной, как уходит из нее особая, колдовская свежесть.

– Ну, хватит уже, – недовольно сказал Сирил, хлопнув его по плечу. – А то лопнешь.

Кельман поднялся, сделал несколько шагов и замер. Перед ним, на мокрой от крови каменной плитке, лежала Арина. Она была еще жива и легкие, почти неощутимые мысли кружились в ее голове. Но Кельман увидел другое – прозрачную жемчужную пленку-кокон, охватывающую все ее худое, нескладное тело. Кокон покрывали хитрые письмена и рисунки.

– Наставница, – прошептал Кельман непослушными губами. – Ее дар был – учить детей.

Он беспомощно огляделся и заметил, что такое же перламутровое сияние окружает и его самого, и пробегавшего невдалеке мальчишку.

– Читающий по звездам…

Кельман не мог как следует рассмотреть знаки у себя на груди, но знал, что они один в один совпадают со сложной вязью зигзагов и дуг на коконе Сирила.

– А ты… А мы… – Кельман вдруг заметил, что длинноносый смотрит на него с дружеским, почти родственным пониманием и сочувствием.

Его глаза больше не казались стеклянными, они были живыми, ясными, излучали тепло и свет.

– Пойдем, брат. Пора. Дор-Сур успокоился и нам здесь больше нечего делать, – сказал он, указывая на притихший вулкан.

– Но куда?

Сирил пожал плечами.

– К Хохочущему водопаду. Или к устью Кар-реки. Вдвоем нам под силу многое.

Сергей БОРИСОВ

ЖЕЛЕЗНАЯ ЛОГИКА

– Как тебя угораздило? – спросила Маруся.

Виктор вытер платком повлажневший лоб.

– Я, я не хотел, я нечаянно…

– Где бумага? – оборвал этот жалкий лепет Кошельков.

Травников на негнущихся ногах направился к столу. Выдвинул ящик, достал увесистый том. Книга открылась там, где притаился сложенный вчетверо листок.

– Зачем же ты меня позвал? – хмуро поинтересовалась Маруся. – Авось обошлось бы… Теперь деваться некуда.

– Для гарантии, – плаксиво проговорил Виктор. – Думал, Сухневу заподозрят или Кулика. А что было делать? Из-за монет фальшивых на нож идти? На пулю? Я ж не знал, что все так обернется.

– Кто же тебя, такого симпатичного, на перо посадить захотел? – Кошельков помахал в воздухе листком. – Лисов? Да? Этот может, серьезный мужчина.

С Виктором Травниковым Маруся Фроленкова познакомилась в университете. Сразу не разобралась, что за человек, потому ухаживаний не отвергла. Дело шло к свадьбе, потом как-то затормозилось. А когда дошло до определения постинститутского пути, намечавшийся холодок стал совершенно явственным, сменившись студеным ветром. Они еще встречались от случая к случаю, и всякий раз Виктор спрашивал:

– Зачем в прокуратуру пошла? Ведь собачья работа!

Сам он после университета подался в услужение к господину Лисову, адвокату, репутация которого периодически страдала из-за обвинений в связях с криминальным миром города. В прокуратуре его фирму называли «Лисов и братки» или «Лисьей норой», к ее сотрудникам относились с презрением, но в профессионализме не отказывали.

– Достойные противники! – говорил Павел Федорович Кошельков, и следователь Фроленкова была полностью согласна с коллегой.

Раз за разом Виктор защищал интересы братков с золотыми цепями на бычьих шеях, отдыхал на Лазурном берегу и на людях кручинился о расставании с Марусей, что не мешало ему не пропускать ни одной юбки. Об этом Марусе в подробностях поведала их однокурсница, с которой они мило посидели пару часов в баре. В это Маруся поверила сразу. Виктор был жадным человеком, а жадный человек слаб и склонен к самообману. Маруся не могла представить рядом с собой алчного и безвольного человека. А вот за Кошельковым наверняка как за каменной стеной.

– Виктор звонил, – как-то вечером сказала мама. Теперь Маруся и Виктор не встречались вовсе, а его звонки не вызывали ничего, кроме раздражения. – Очень просил позвонить.

– Хорошо, – вздохнула Маруся.

Виктор снял трубку тут же.

– Понимаешь, завелась паршивая овца, а Лисов хочет все стадо под нож пустить.

История была рядовой. Из конторы исчез важный документ, и теперь никто не поручится за благополучный исход одного прибыльного дельца.

– Ладно, приеду. Хотя Лисов твой – негодяй и скотина!

– Что случилось? – спросил ее Кошельков.

Она рассказала в двух словах.

– Я с тобой съезжу, – подумав, сказал Павел Федорович.

Оно и к лучшему. Мужчина рядом заставит Викго-ра держать дистанцию, впрочем, вряд ли он сейчас будет заниматься такими глупостями, как реанимация приказавшей долго жить влюбленности.

Через сорок минут они входили в контору «Лисов и братья». Самого Лисова не было, а братьев у него не было в принципе, однако хозяин распорядился оказывать следователям всяческое содействие в пределах разумного. Минувшим вечером он наставлял Травникова:

– Чтобы из этих стен ни звука не ушло!

– Я ее сто лет знаю, – божился Виктор.

Появление Кошелькова оказалось неприятным сюрпризом, но Маруся заявила: они работают в паре или уходят – вдвоем. На Виктора было больно смотреть, однако пришлось согласиться.

И начались разговоры. Павел Федорович был упрям и напорист. Маруся не отставала. Спустя час следователи определили круг подозреваемых из пяти человек. Еще через час стало ясно, что один из ответов каждого из попавших в круг далек от правды. Маруся и Павел Федорович стали итожить информацию. Кошельков растопырил пятерню и загнул указательный палец:

– Мадам Дегтярева говорит, что не брала документ, вообще никогда не брала чужого, и еще она полагает, что это сделал Кулик. – Павел Федорович загнул следующий палец. – Твой Виктор…

– Он не мой! – вскинулась Маруся.

– Пусть не твой, – кивнул Кошельков. – Он бумаженцию эту в глаза не видел и достаточно осмотрителен, чтобы пускаться в авантюры, наконец, у него есть подозрение, что Сухнева знает, кто виноват, но молчит. Караянц утверждает, что документ не брал, с Сухневой прежде знаком не был, хотя все отчего-то считают, что она ему протежировала с самого начала; ко всему прочему Караянц, как и Дегтярева, уверен, что к похищению причастен Кулик. Тот в свою очередь клянется, что не виновен, а бумаги прибрала к рукам Сухнева, а Дегтярева мстит, показывая на него, просто он ей отказал во взаимности. «Мизинец» у нас – госпожа Сухнева: не брала, украл Виктор, а за нее, кстати, может поручиться Караянц, так как знает ее еще с института. Что ж, все понятно.

И Марусе тоже. Если третье утверждение Дегтяревой верно, тогда первое и третье утверждения Кулика лживы, что невозможно, так как неверно лишь одно из трех. Следовательно, Кулик не брал документ, а из этого следует, что третье утверждение Караянца – ложь. Но если так, то его второе утверждение – правда, а третье Сухневой – ложь. В таком случае второе ее утверждение – правда. Железная логика. Документ украл Виктор!

– Значит, Кудрявый тебя на сокровищах подловил, – сказал Кошельков, помахивая документом.

Маруся вспомнила о фальшивых монетах, о которых говорил Виктор, и кое-что для нее стало проясняться. Что до Травникова, тот вздрогнул:

– Откуда про Кудрявого знаете?

– Я много чего знаю. Классный специалист тебе попался, мошенник со стажем. – Кошельков посмотрел на Марусю. – Раньше Кудрявый чужим ремеслом не баловался, но не устоял, подпольным спиртным занялся. Перебежал кому-то дорожку, конкуренты его и прижали, в суд потащили, чтобы по всем правилам закатать лет на шесть. Документик этот, – Павел Федорович кинул листок на стол, – и закатает. Вот и решил Кудрявый изъять компромат. Вспомнил свое «археологическое» прошлое и разыграл как по нотам. Где он тебя прищучил?

– В Коломенском, – понурился Травников.

– Ты туда, конечно, не красотами любоваться ездил. Помнится, ресторан там есть шикарный, «Манна» называется. Посидел ты там, поел-покушал, пора и до дому. Подходишь к машине, а у бордюрного камня как блеснет что-то. Монета старинная! Дальше что было?

– Я ее поднял. А там еще одна. И еще… И уже не серебряные – золотые!

Кошельков перехватил инициативу:

– Ты их собрал, и тут подходит к тебе импозантный мужчина. Позвольте, говорит, полюбопытствовать. Цап монеты и давай их вертеть. Поздравлять стал: дескать, вы стали обладателем редчайших экземпляров двойного наполеондора. Или то царские червонцы были?

– Наполеондора, – склонил голову Травников.

– Стареет Кудрявый, – огорчился Кошельков. – Хотя главное – результат. После поздравлений мужчина представился, мол, археолог, нумизмат, и рассказал, что в этих местах стояла в Отечественную конница французского маршала, любимца Бонапарта. Видимо, кто-то из драгун припрятал монеты, а сам потом голову сложил. Коломенское в этом году подновляли к Дню города, асфальт перестилали, вот и вывернули клад… Только властям не сообщайте – оберут как липку, по инстанциям затаскают, что да как. Владейте и распоряжайтесь. Сам бы купил с удовольствием, да не располагаю свободными средствами. Но отвезти к одному знатоку могу. И отвез он тебя к человечку, который тут же отвалил изрядную сумму, и ты на радостях принялся тратить ее налево и направо. А через недельку является к тебе этот покупатель и заявляет: ошибочка вышла, монеты фальшивые, извольте денежки обратно. Ты, разумеется, расстроился, но пообещал наскрести, тем более что покупатель не один пришел, а с двумя амбалами. Или тремя?

– Двумя, – прошептал адвокат.

Кошельков хмыкнул.

– Тут-то и довели до твоего сведения, что монеты покупались для местного халифа преступного клана. И тот так осерчал, что решил поставить продавца на «счетчик». Цифра, которую они назвали, тебя в землю вогнала. Собрать деньги ты не сумел, о чем и сообщил во время следующего визита. Тебе заехали в челюсть, после чего сказали: если стыришь один документик из дела Вени Кудрявого, дело будет считаться улаженным. В противном случае мать сыра земля примет бездыханное тело сотрудника адвокатской конторы «Лисов и братья».

Плечи Виктора затряслись. Он плакал.

– А ведь достаточно было задать себе несколько вопросов, – продолжал Кошельков. – Почему никто не нашел монеты раньше, откуда взялся всезнающий эксперт, наконец, стояли ли здесь французские драгуны? – и все затрещало бы по швам. Теперь с тебя Лисов три шкуры спустит, на улицу вышвырнет с «волчьим билетом». Веню Кудрявого мы заставим от тебя отстать, а вот с Лисовым, не взыщи, сам разбирайся.

Маруся подошла к Кошелькову и положила ему руку на плечо.

– Павел Федорович, на минутку.

Они вышли в коридор.

– Что, жалко? – спросил Кошельков.

– Нет. Но зачем добивать? Был бы он только жадным, но он же еще и не семи пядей во лбу. С самого начала мог сообразить, что здесь не все чисто. Серебро, в отличие от золота, окисляется, и серебряная монета, пролежи она столько лет в земле, утратила бы блеск. Глупо карать за тупость.

Кошельков никогда не шел на поводу у женщин. А тут будто сломалось что-то.

– Пусть Лисов его с миром отпустит!

Павел Федорович медлил с ответом. И вдруг понял: не хочет Маруся, чтобы ее равнодушие к судьбе Виктора выглядело как банальная месть обманутой возлюбленной, пусть даже это она, а не Виктор, пошла на разрыв их отношений.

– Надо подумать, – пробормотал Кошельков и открыл дверь.

Глянцевые потеки слез сохли на щеках Травникова.

– Мы постараемся тебе помочь, – начала Маруся. – Но с условием: ты исчезаешь из моей жизни – ни звонков, ни случайных встреч. Согласен?

Виктор торопливо закивал и стал еще противнее Кошелькову.

– Уйдешь без клейма. – Павел Федорович придвинул к себе телефон и, сверившись с записной книжкой, набрал номер. – Веня… – Пять минут спустя он дал отбой и повернулся к Травникову: – С Кудрявым я уладил. О документе забудет, о тебе – тоже. Но с адвокатурой советую завязать! Оставь нас.

Травников пулей вылетел из кабинета.

– Теперь надо Лисова прижучить, – сказал Кошельков. – Другой возможности не вижу. Лисов имеет полное право расправиться с предателем с присущей ему кровожадностью. Значит, нужно собрать на него компромат, вчинить, так сказать, встречный иск.

– Пороки, нелады с законом… – начала перечислять Маруся.

– Нет. Болезнь! Господин Лисов клептоман. Человек состоятельный, а так и норовит что-нибудь стащить. На этом и подловим.

Чашников снова взялся за телефон. Поговорил с кем-то и сладко потянулся.

– Поехали.

Маруся послушно двинулась к двери. По дороге Чашников рассказал, что есть у него в окружении Лисова верный человек.

– Обязан мне по гроб жизни. По его словам, в данную минуту господин адвокат находится в Пассаже, куда отправился с намерением приобрести подарок жене и себе что-нибудь по мелочи. Если он там, что-нибудь стащит…

«Стукачок» не подвел. Лисов был в Пассаже. С Кошельковым он не раз встречался, а вот Марусю в лицо не знал, поэтому она барражировала в непосредственной близости от адвоката, переходившего от прилавка к прилавку, тогда как Павел Федорович наблюдал за ними от дверей.

Маруся не заметила, как Лисов опустил в карман инкрустированную зажигалку «ZIPPO», но это не ускользнуло от взгляда продавщицы. Женщина не стала кричать – не на базаре! – просто дала знак охраннику, и тот преградил дорогу покидавшему зал адвокату.

Разразился скандал. Лисов полыхал негодованием, продавщица стояла на своем. И тут Лисов допустил ошибку. Ему не надо было доставать из кармана зажигалку.

– Эта? Эту зажигалку я купил у вас четыре дня назад. Вечная гарантия! Ха! Я, между прочим, курю, много курю, а прикурить через раз получается. Хотел поменять, да вас пожалел, думаю, чего мелочиться? Но теперь не спущу!

– Можно взглянуть?

Адвокат обернулся, увидел Кошелькова и побледнел. Следователь взял зажигалку, щелкнул крышкой и показал зажигалку Марусе. Та взглянула, предъявила удостоверение и сказала:

– Будем оформлять.

– Свидетелей не хватит! Охранник и продавщица – лица заинтересованные.

– Других доказательств достаточно. Зажигалки «ZIPPO» работают на бензине. Если бы зажигалкой пользовались, фитиль был бы обгоревший. А у этой – чистенький.

– Вор должен сидеть в тюрьме, – процитировал Жеглова следователь Кошельков. – Хотя есть другие варианты…

Они поженились весной, Маруся Фроленкова и Павел Кошельков. Так бывает: от службы – к дружбе, а там и любовь не за горами.

Несостоявшийся супруг Маруси, новая звезда столичной адвокатуры Виктор Травников, которого вышибли с работы с незапятнанной репутацией, как ни странно, оказался человеком слова – сгинул. Он так и не узнал, как же ему удалось выкрутиться из щекотливой ситуации.

Глава адвокатской конторы «Лисов и братья» тоже оказался человеком здравомыслящим, мало что клептоман. Взвесив все «за» и «против», он согласился отпустить предателя на все четыре стороны. В обмен Кошельков замял дело, благо что работникам магазина такая реклама была не в радость.

– И не надо ничего рассказывать клиентам, – посоветовал Павел Федорович. – А то ведь и я могу рассказать, какие порядки у вас в конторе – документы пропадают! – и какие странности у ее хозяина.

– Не беспокойтесь, – буркнул адвокат. – Буду молчать. Вы сами не распространяйтесь.

– А нам это ни к чему, – засмеялся Павел Федорович.

Эта тайна объединила Марусю и Павла Федоровича, которому по весне предстояло стать просто Пашей, а к зиме ближе – папой.

Следователь Маруся Фроленкова хотела работать до последнего, а уже месяцев через пять после родов снова появиться на службе.

– И не думай, – говорил ей супруг. – Забудь о работе на три полных года. По закону положено! А мы у закона на страже.

Олег МАТУШКИН

ЯБЛОНЕВЫЙ САД

«Глаза у него бледные. Выцветшие, линялые, как застиранная, выгоревшая на солнце рубашка», подумал Этьен, стоя у кровати старика Ростона, который неподвижно лежал, откинувшись на подушку. «Какой же он древний! Он, наверное, древнее, чем нетающий лед в антарктических ледниках».

Старый Жан приоткрыл губы, на его лице можно было заметить недовольство, наверняка он догадался, о чем думает Этьен. Но вслух ничего не сказал. На морщинистом, землистого цвета лице Жана Ростона не отражалось никаких эмоций, оно было неподвижно, – прорезанная глубокими складками дряблой старческой кожи глиняная маска. Если он и думал о чем-то, угадать ход его мыслей было не под силу даже Этьену Тойлю, его племяннику и самому близкому родственнику. Поэтому Этьен просто стоял и ждал, что скажет старик, прекрасно понимая, что человек, который прожил такую долгую жизнь, имеет право заставлять ждать других.

Наконец старый Жан направил свой тусклый взгляд на Этьена и произнес всего лишь два слова:

– Я согласен, – и снова погрузился в отрешенное раздумье.

Больше ничего и не требовалось говорить. Этьен молча кивнул медсестре, и та передвинула капельницу и подкатила кресло-коляску. Вдвоем они переложили старика на кресло и повезли по длинным белым коридорам хосписа. Мягко поскрипывали каучуковые колеса, одна за другой проплывали мимо стеклянные двери, ведущие в светлые кельи, где доживали свои дни старики, – немногие люди, кто еще помнил двадцатый век, двигатели внутреннего сгорания, брюки на помочах и платиновые кудри Мэрилин Монро.

Медсестра Люси Батен была удивлена, но ничем этого не показывала – профессиональная сдержанность. Удивление вызывал старик, который как будто походил на всех прочих, но чем-то все же неуловимо отличался. Уже который раз его племянник, одетый в строгий костюм, как и подобало человеку немолодому и солидному, приходил к старику и задавал один и тот же вопрос, согласен ли тот на «процедуру». Старик отвечал согласием, и его увозили, но после он неизменно возвращался.

Люси довелось видеть немало стариков, которые соглашались и которых увозили, но ни один из них не вернулся, и это было в порядке вещей. Эвтаназия для тех, кто слишком стар, чтобы жить, была давно принята обществом, ибо современные средства медицины позволяли обеспечить человеку клиническое бессмертие, но не давали возможности продолжать полноценную жизнь после того, как организм исчерпал свой естественный ресурс. Люси видела многих стариков, которые, просуществовав несколько лет подобно амебе, впадали в апатию и соглашались. Но, как и все в жизни, подобное происходило лишь однажды. Чем бы ни была эта «процедура», это нечто отличное от эвтаназии, возможно, прямо противоположное.

Вход в секретную лабораторию на минус девятом этаже правительственного исследовательского центра был возможен только по спецпропускам категории «цэ», и, остановившись возле двойных дверей из трехдюймового бронестекла, Этьен поблагодарил сотрудника службы безопасности центра за помощь в транспортировке Жана Ростона. Дальше коляску со стариком и капельницу повезли Этьен и Николя д’Орви, товарищ Этьена и коллега по работе. Оба они являлись сотрудниками правительственной спецслужбы, курирующей секретные научные разработки.

Ровно в двенадцать ноль-ноль они вошли в лабораторный корпус, а в двенадцать ноль две за ними закрылись двери бокса «Б-21». Оставив старика на попечение д’Орви и персонала лаборатории, Этьен прошел сквозь черную матовую стену и оказался по другую сторону стеклянной перегородки, отделявшей комнату наблюдения от лабораторного бокса. Здесь уже собрались все, кто должен был присутствовать во время эксперимента, – люди с непроницаемыми лицами, одетые в строгие костюмы. Кроме своего шефа Робера Дюбуа, Этьен больше никого не узнал, и о том, сколь высокие посты занимают эти люди в правительстве и секретных структурах, он мог только догадываться.

– Мы готовы, – произнес Этьен, обращаясь к Дюбуа.

Краем глаза он наблюдал за реакцией сидящих в комнате людей. Холодные глаза, немигающий взгляд, лица неподвижны, как восковые маски, – типичные клиенты мадам Тюссо. Эти люди практически никому не известны, их имена знают немногие, их должности – государственная тайна, равно как и род их деятельности. Их планы неведомы, а цели недостижимы для простого человека. Они наделены властью, эти таинственные пришельцы из мира высших сфер, они способны изменять ход истории, играть судьбами тысяч людей и даже целых народов, они могут практически все. Только одно для них невозможно – повернуть время вспять.

– Начинайте, – сказал Дюбуа и передал Этьену электронный блокнот.

Осторожно держа блокнот в руках, Этьен вышел из комнаты наблюдения обратно в бокс и стал рядом с Николя. Они молча смотрели на Жана Росто-на, который был подключен множеством проводов к огромной машине, занимавшей половину помещения. Они смотрели на Жана, а на них смотрели невидимые за матовой перегородкой люди в строгих костюмах. Один из сотрудников лаборатории включил машину, и десятки огоньков замигали на приборной панели. Другой, облаченный в докторский халат, отсоединил капельницу и ввел Ростону специальную инъекцию. Старик шумно вздохнул и открыл глаза.

– Время двенадцать ноль девять, начинаем эксперимент, – сказал Этьен, голос его слегка дрогнул, тогда Этьен кашлянул, прежде чем продолжить. – Филипп, подача импульса.

– Подача импульса начата, – эхом откликнулся техник, стоящий у машины.

– Жано, сопровождение сигнала.

– Готово, – ответил другой техник.

Этьен наклонился к Жану.

– Ты готов?

Старик едва заметно кивнул. Этьен Тойль открыл блокнот, который до того держал в руках, и на крошечном дисплее прочел вопрос:

– В городе Тивинь в 1971 году жил человек по имени Людвик Меерхоф, отец известного политического деятеля Карла Меерхофа. Вопрос: состоял ли он в период с 1970 по 1980 в партии Леперстоера, и если да, то участвовал ли в Конгрессе 1976 года? Это все.

Старик снова кивнул, потом облизал губы, еще раз вздохнул и закрыл глаза. Сомкнулись лишенные ресниц веки, неподвижной складкой застыли губы. Все его лицо приобрело твердость каменной маски – всего лишь на мгновение – и тут же снова оттаяло. Дрогнули веки, медленно приподнялись, и на Этьена обратился взгляд Жана – другого, чем тот, которого он знал. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, но потом стариковский взгляд снова потускнел, стал прежним, знакомым. Жан Ростон засопел, учащенно дыша.

– Повторить вопрос? – спросил Этьен.

– Не надо, я помню, – проворчал в ответ Ростон. – Меерхоф действительно жил с 1971 по 1975 в Тивине, но в партии никогда не состоял, а на Конгресс приезжал только в качестве журналиста. Вот и все.

Этьен покосился на стену из матового стекла. Рядом с дверью в стене должен был зажечься сигнал в том случае, если ответ старика не удовлетворял тех, кто находился за стеной. Но сигнал не горел, все было в порядке.

– Спасибо, дядя, – сказал он старику, и тот улыбнулся в ответ одними уголками губ.

Дверь в матовой стене бесшумно открылась, и в бокс вошел Робер Дюбуа. Он вежливо забрал у Этьена блокнот, затем поблагодарил Ростона.

– Напоминаю: все, что вы слышали в этой комнате, и все, что узнали по нашему поручению, является государственной тайной и разглашению не подлежит. Еще раз благодарю за сотрудничество, – и вышел своей мягкой скользящей походкой.

Этьен и Николя взялись за ручки кресла и покатили старика к выходу. Теперь старому Жану Ростону предстояло вернуться в хоспис – до следующего раза.

Из памятной записки членам специальной правительственной комиссии по вопросам использования темпоральной машины Лювиля:

«Тайм-джамперами называются люди, способные с помощью машины Лювиля высвобождать темпоральную энергию своего сознания для перемещения во времени в объективное прошлое. Число индивидов, наделенных подобной способностью, крайне мало, и задача поиска подобных людей весьма трудоемка, поэтому рекомендуется очень осторожно использовать их в целях комиссии. Ни в коем случае недопустимо принуждение к сотрудничеству и какие-либо насильственные методы в отношении этих людей. Для работы с ними рекомендуется привлекать родственников и наиболее квалифицированный персонал».

Молодой Жан Ростон стоял на дорожке сада, посыпанной гравием и обнесенной с двух сторон низенькой, в полметра высотой, изгородью из корявых деревянных столбиков. Он стоял и смотрел вперед, на простиравшийся перед ним яблоневый сад, на ряды низкорослых деревьев с узловатыми ветвями, обсыпанными, как бумажными конфетти, маленькими белыми цветами. «Яблоневый цвет в саду дядюшки Франсуа», подумал он. Это же весна шестьдесят первого года, президент де Голль и первый русский космонавт.

Он снова был молодым, снова стоял в саду, которого больше нет, любовался убеленными цветами яблонями, вдыхал свежий весенний воздух и радовался жизни. Над головой у него небо, чистое и прозрачное, как свежевымытое оконное стекло, и голубое, как юношеские мечты. Его мечты.

Он ждал опять, как и в прошлый раз, и в позапрошлый, и в самый первый, свою подружку Аве-лину, ждал шелеста ее кружевного платья и запаха цветочного венка у нее на голове. Они встретятся здесь, в саду, потом пойдут обедать к тете Флоре и дяде Франсуа, а потом…

Потом у него впереди вся жизнь. Снова он переживет все взлеты и падения, счастливые и ужасные моменты своей жизни, может быть, не слишком интересной, но и не слишком скучной. Такой, какой она была и в прошлый раз, и в позапрошлый, и в самый первый. Он снова будет радоваться рождению сына и его школьному диплому, победам в велогонках. У них будет такой милый домик в Оверне и сад точь-в-точь, как этот.

– Привет, Жан, – нежно прозвенел голосок Авелины, и он вспомнил, как через двенадцать лет она будет умирать в больнице, несчастная, исколотая морфием, и на ее бледном, сведенном судорогой лице не будет этой лукавой улыбки, которую он так любил.

А в восемьдесят четвертом он похоронит сына, на воспитание которого положил столько сил и надежд. Нет, сколько бы счастья ни было в его жизни, оно не перевесит боль от этих утрат. Пожалуй, когда он вернется, надо сказать Этьену, что это был последний раз. Последняя жизнь, последний сеанс в этом темпоральном кинотеатре, пусть у него есть билеты на тысячу сеансов вперед – ему это не нужно. Он слишком устал от этой жизни.

– Идем же, Жан, – улыбается Авелина, и он идет следом за ней.

Остался один год до их свадьбы. Двенадцать счастливых лет до ее смерти. И целая жизнь до того дня, когда Этьен задаст вопрос.

Этьен Тойль стоял у окна своего кабинета, расположенного на тридцать восьмом этаже ведомственного здания. Было пять часов пополудни, и окно Этьена в западной стене подвергалось обычному в это время дня световому штурму. Сквозь опущенные жалюзи пробивалось солнце, оно использовало каждую щелочку в металлической занавеске, каждый промежуток между тонкими полосками, чтобы просунуть свои лучи, ослепить, облить своим горячим светом все, что в пределах его досягаемости. Казалось, за окном целый океан света, который так и норовит пролиться в комнату, просочиться сквозь неплотно подогнанные металлические полосы.

Этьен вспоминал, как точно так же мальчишкой он щурился на закат, стоя на пригорке в яблоневом саду дяди Жана. Это было так давно – когда старик Ростон еще был совсем не старым, а сам Этьен – юн годами и душой и полон надежд. Он очень любил бродить в саду и мечтать о будущем, и еще, расположившись в тени деревьев, пить прохладный сидр. Жаль, ему не так часто доводилось бывать у Ростона – старик жил в Оверне, а родители Этьена – в Нанте.

Этьен повернулся спиной к окну, окунул взор в приятную полутьму кабинета и заметил Николя, который тихо вошел, пока Этьен созерцал пылающий за окном золотой костер.

– Выпьем чаю? – предложил хозяин кабинета.

– Лучше кофе, – отозвался д’Орви, поставив на стол Этьена свою чашку, почерневшую изнутри от кофейного налета.

– В наши годы пить много кофе вредно, – наставительно произнес Этьен. – Все-таки мы с тобой уже не мальчики.

– Верно. Но мне хочется кофе. Знаешь, мы вряд ли будем такими, как твой дядя, нам дай бог одну жизнь прожить в свое удовольствие.

– Дядя. Что мы знаем о том, как он живет? – сказал Этьен, разливая по чашкам кипяток и открывая пакетик с кофейным порошком.

– А ты его никогда не расспрашивал об этом? – поинтересовался д’Орви.

– Расспрашивал, но он отвечает неохотно. Он вообще почти не разговаривает последние годы, наверное, живет только джампингом. Мы – живые люди в его прошлом, а здесь мы лишь тени, потому он не любит говорить с нами.

– Тени из будущего, звучит-то как, а? – усмехнулся Николя, прихлебывая горячий кофе.

– А ты представь себя на его месте. Он просто ждет следующего погружения, следующего раза, когда снова окажется молодым и здоровым, когда будет жить полной жизнью. А здесь, в наше время, он не живет, он просто существует. Разве тебе хотелось бы такой жизни?