Текст книги "Искатель, 2002 №12"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Максим Дубровин,Лора Андронова,Сергей Борисов,Олег Матушкин,Боб Грей
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Дон промолчал.

«Все будет в порядке», – твердил Тони, уворачиваясь от прохожих, норовящих задеть его плечом. Что хуже – они могли зацепить кейс: высокий мужчина, банковский служащий по облику, чуть не наподдал его коленом, а юная мамаша едва не ударила коляской. Собственная жизнь не слишком беспокоила Антонио Монтечино. Он был фаталистом – чему быть, того не миновать. Но, как человек богобоязненный, считал величайшим грехом лишить жизни ни в чем не повинного. Вот и уворачивался… Правда, дон Маурицио уверял, что от случайного сотрясения взрывчатка не сдетонирует, но лучше подстраховаться.

Тони перешел улицу и остановился у дверей супермаркета. Взглянул на часы. Нахмурился. Его усердие обернулось тем, что он явился раньше назначенного срока.

– Ты войдешь в магазин в полдень, – говорил Фаринелли, – и сдашь кейс в камеру хранения. Это металлические ячейки, как на вокзалах, с ключами. Заперев бокс, возьми магазинную тележку. Веди себя естественно, набери чего-нибудь… Ровно в 12.07 ты должен быть у полок с арахисовым маслом. Джо Фостер явится сам, эти полмиллиона он никому не доверит. Незаметно отдашь ему ключ от ячейки – и к кассе. На улице подойдешь к витрине книжного киоска. Отражение покажет, как Джо Фостер садится в машину. Когда автомобиль вывернет на проезжую часть, нажмешь кнопки. В каком порядке?

– 1, 4, 2, 3.

Маурицио Фаринелли кивнул.

– Взрыв разнесет Фостера. Только его.

Антонио Монтечино смотрел на дона влюбленными глазами. Он знал, что Маурицио Фаринелли так продумает акцию возмездия, что, кроме Фостера, ни одна живая душа не пострадает.

– И не вздумай подобрать что-нибудь из того, что вылетит из машины.

Разумеется, дон имел в виду не ошметки человечины, в конце концов Тони не каннибал какой-нибудь, а купюры.

– Позвольте спросить, дон Маурицио. Зачем использовать настоящие деньги? Проверить, фальшивые они или нет, у Фостера все равно не будет времени.

Фаринелли взглянул на него с сожалением. Тони тут же обругал себя, хотя минуту назад хвалил за то, что такой «умный вопрос» вдруг возник у него в голове.

– У нас много врагов, – снизошел до объяснения дон. – Мы не должны разубеждать их в том, что играем честно. И платим по счетам.

– Но полмиллиона!..

– Жадный теряет все, – веско проговорил Маурицио Фаринелли.

Дон был прав. Как всегда. Действительно, мало ли от чьей руки погиб Джо Фостер! У него недоброжелателей хватало. Чтобы обвинить клан Фаринелли и начать вендетту, которая пострашнее войны за зоны влияния, нужны доказательства, а ни одно из них не будет стопроцентным. Что с того, что Фостер взлетел на воздух сразу после встречи с посыльным соперничающей «семьи». Совпадение! Деньги-то – вот они, пятьсот тысяч отступного за район порта, остающегося под контролем Маурицио Фаринелли. Деньги настоящие! Можете проверить. Каждую бумажку не удастся, большинство сгорит с машиной, но что-то наверняка выбросит взрывной волной. А во всеуслышание хвастаться тем, что устранил соперника, дон Маурицио не будет. Умный человек. Не чета Антонио Монтечино.

Секундная стрелка сделала три оборота. Тони подумал, что торчать у дверей магазина еще хуже, чем слоняться по торговому залу. И вошел в супермаркет.

Ячейки камеры хранения отливали холодным стальным блеском. Многие были приоткрыты. Из замков торчали ключи. Тони поставил кейс в ближайший бокс, замкнул дверцу и сунул ключ в карман. Ухватив за ручку тележку, покатил ее между полок, забитых продуктами.

Он бросил в тележку несколько упаковок мороженых овощей и просто мороженое в высоком литровом стакане. Стал перебирать пакетики с кофе-эспрессо, а сам все размышлял над тем, как же ему повезло. И нарадоваться не мог.

Подумать только, его, простого воришку, принимают в лоно «семьи»! Пройдет этот день – и жизнь Антонио Монтечино изменится. Ему не придется пробавляться мелкими кражами, а если суждено вновь угодить за решетку, то за что-нибудь, внушающее уважение. Например, за вымогательство или грабеж. А к таким заключенным отношение соответствующее – почтительное. Ему ли не знать! Не один срок за спиной.

Вспомнить, что ли, старое? Напоследок! Тони огляделся украдкой, поискал глазами видеокамеру под потолком. Обнаружив, повернулся к ней спиной и сунул за пазуху блок лезвий «Жиллет». Туда же отправились крем после бритья, открывалка для собачьих консервов, фонарик и батарейки к нему… Куртка мало-помалу раздувалась у талии. Тони расправил ее, добиваясь округлости, естественной для упитанного мужчины, любителя гамбургеров. Он так увлекся, что чуть не опоздал объявиться у полок с арахисовым маслом в 7 минут первого.

Джо Фостер был менее пунктуален, он появился через две минуты. Тони уже стал беспокоиться, не случилось ли чего со злейшим врагом Маурицио Фаринелли. Не случилось, вот он, точь-в-точь как на фотографии, которую ему показал дон Маурицио.

Проходя мимо, Фостер повел плечом, подставляя карман плаща. Туда Антонио и бросил ключ от ячейки. Слов не потребовалось – пластиковый ярлычок, прикрепленный к ключу, информировал, замок какой ячейки он готов открыть.

Тони поспешил к выходу. Расплатился. Девушка за кассовым аппаратом протянула сдачу и поблагодарила за покупку. Тони подхватил сумку с овощами и мороженым и двинулся к дверям.

Будто из-под земли, рядом с ним выросли двое мужчин в серых костюмах и взяли в «клещи». Тони чуть не заплакал. Как глупо! Так просто! Он даже не пытался сопротивляться, когда «секьюрити» повлекли его за собой. При этом один мужчина разговаривал с кем-то по мобильному телефону, очевидно, с дежурным из полицейского участка, а другой держал руку у живота Тони, готовый воспрепятствовать, если тот захочет избавиться от улик.

«Все прахом, – думал Тони. – Сейчас оформят…» Препровождение в участок, а затем в камеру его не очень пугало, не впервой, но дон Маурицио! Он подвел его. Джо Фостер останется жив. Тони представил, что произойдет, когда Фостер обнаружит в «дипломате» взрывчатку, что подумает, кого заподозрит, и ему стало так стыдно, что хоть в петлю.

Он. оглянулся. Джо Фостер стоял у ячеек камеры хранения. С «дипломатом». Тони дернулся, но «секьюрити» были настороже, прижали руки к бокам. До брелока не дотянуться… С другой стороны, дон Маурицио сказал: «В машине» – значит, в машине. К тому же, столько людей вокруг! Антонио Монтечи-но был в отчаянии.

И тут двери, ведущие на улицу, распахнулись. В проеме возникли две фигуры в масках. У одного из безликих был обрез охотничьего ружья, у другого – пистолет.

– Все на пол!

Для придания веса словам человек с ружьем пальнул по ближайшим полкам. Брызнуло кетчупом. В зале кто-то истошно закричал. «Секьюрити» выпустили Тони и распластались на цементных плитках пола. Тони последовал их примеру, не выпуская из поля зрения Джо Фостера. Тот опустился на четвереньки, потом лег, подсунув под себя кейс.

Тем временем человек с пистолетом орудовал у касс. Девушки выгребали из лотков деньги и ссыпали в сумку, которую подставлял грабитель.

На улице завопила сирена. Сквозь окно Тони было видно, как у солидного «Бьюика», принадлежащего Фостеру, замер полицейский «Мустанг». Открылась дверца, тучный негр-полицейский ступил на асфальт, его напарник остался за рулем.

Тони понял, что приехали за ним. Сообщить об ограблении было некому, а если и сообщил кто, то так скоро полицейские не обернулись бы, да и не были бы так беспечны.

Полицейский вразвалку направился ко входу в магазин, но был остановлен водопадом осколков. Это бандит с обрезом выстрелил в витрину.

Негр повалился на асфальт, зашарил рукой по бедру. Вытащил «кольт», выставил его над головой, нажал на спусковой курок раз, другой. В соседнем стекле появились две дырки.

– Не стреляйте! – заорал грабитель с пистолетом. – У нас куча заложников.

Полицейский стал по-рачьи отползать к «Мустангу». Вести переговоры с бандитами он был не уполномочен, это прерогатива начальства. И оно не замедлило появиться в окружении десятка автомобилей с бешено вращающимися огнями на крышах.

Пока шли переговоры, Антонио вел себя тише воды, ниже травы. Как и «секьюрити», лежащие рядом. Бандиты требовали беспрепятственного отхода, и добились своего. Тони удивился покладистости полицейских, но потом вспомнил, что на носу выборы мэра, и кровавые разборки в центре города начальству ни к чему. Грабителей попытаются задержать где-нибудь на окраине…

– Мы выходим! Предупреждаю, если что – я продырявлю ему голову.

«Ему» – это Джо Фостеру. Тони увидел, как грабитель с обрезом схватил Фостера за плечо и рванул, заставляя встать на ноги. Тот неуклюже поднялся. Кейс выпирал острыми гранями из-под плаща. Но бандитам было не до того, чтобы интересоваться, что прячет под одеждой заложник. Прикрываясь «живым щитом», они двинулись вперед. На тротуаре замешкались, потом налетчик с пистолетом о чем-то спросил Фостера, и тот показал на «Бьюик». Один из бандитов сел за руль, другой вместе с Фостером разместился на заднем сиденье. Автомобиль тронулся с места сквозь строй ощетинившихся стволами полицейских.

Тони достал брелок. «Секьюрити» не обращали на него внимания. С легким сердцем он стал нажимать на кнопки. Ничего не произошло. Пот выступил на лбу. Тони стал нажимать снова: 1, 4, 3… – да нет же! – 2, 3.

Взрыв потряс улицу. Двери «Бьюика» сорвало с креплений, капот закувыркался в грохочущем воздухе. Ударная волна разметала витринные стекла – как целые, так и остатки разбитых выстрелами. Кривые, как ятаганы, осколки влетели в магазин, и два из них вонзились в ногу и спину Тони.

Через пять минут его перевязывал полицейский врач. Толстый негр-полицейский подошел к бледным и помятым «секьюрити», спросил устало:

– Ну, где ваш воришка?

Охранники переглянулись и не ответили. Если бы не Антонио Монтечино, прикрывший их, осколки достались бы им.

Тони, которого укладывали на носилки, тоже молчал. Молчал и счастливо улыбался.

Боб ГРЕЙ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЛАЯЛ

Каждую неделю по пятницам я отправляю письмо губернатору штата Мэлу Аттисону. Ненавижу! Что и излагаю без малого двенадцать лет. Моему упорству позавидовал бы и мифический Сизиф!

Полиция давно махнула на меня рукой. Надо отдать им должное – быстро разобрались, что вреда от меня ни на грош. Была бы возможность, обязательно сотворил какую пакость, но ведь нету такой возможности, нету…

Журналисты были упорнее, но и они отступились. А поначалу подозревали, что в моих посланиях кроется что-то помимо уличной брани, террористом считали, недоумки.

Соседям тоже наплевать на старого маразматика. Лишь бы не бросал объедки из окна, а так им без разницы – жив я или давно загнулся в своем кресле.

Что до родни, ее у меня нет, если и есть где родственничек, так я не знаю. Признаться, и знать не хочу.

Когда пьяный водитель еще не сшиб меня, оставив на тротуаре с переломом шейки бедра, я частенько выезжал на общественные мероприятия, которые Мэл Аттисон прямо-таки обожает.

– Друзья! Граждане! Братья! Наша великая страна в опасности!

Это его типичное вступление, тот еще оратор, Цицерон недоделанный. Любит перед людьми покрасоваться. И когда был мэром Литл-Крика, и сейчас, перебравшись в губернаторское кресло. Всякие там ассоциации, движения, все ему рады. Расфуфыренные, ошалевшие от безделья домохозяйки, мелкое чиновное жулье, сдвинутые на спасении человечества интеллигенты. При других обстоятельствах я такую компанию за милю обходил, но тут у меня был свой интерес.

Близко к Аттисону меня, правда, не подпускали – гориллы его бдят, точно Форт-Нокс охраняют.

– Сюда, пожалуйста. Сюда… – а сами плечами оттирают. Но бывало и круче: – Куда прешь, скотина?!

Случалось такое, впрочем, нечасто, чтобы они языки или руки распускали. Пусть мэр у нас персона регулярно избираемая, а все же лишний раз имеющих право голоса лучше не обижать. Так Мэл Аттисон своих телохранителей настраивал, соответственно они и действовали, редко-редко срывались – чего-чего, а доводить людей до белого каления я умею.

Короче, приходилось метать издали. Не камни, конечно, а взгляды. Испепелить мэра, однако, не удавалось. Вместо того чтобы превратиться в головешку и рассыпаться золой, Аттисон безостановочно скалил зубы и молол благоглупости. Это он умеет, жучила.

Водителя, отправившего меня на госпитальную койку, отправили в тюрьму. Но мне от этого было не легче. Кость срослась плохо, и с тех пор я лишен возможности вживую лицезреть эту толстокожую скотину. Только по телевизору, куда Мэл Аттисон так и норовит пролезть при каждом удобном случае. Должен вам сказать, что не могу отказать себе в удовольствии плюнуть в его мерзкую харю, стоит ей появиться на экране. Маленькое, но удовольствие. Плохо лишь, что потом приходится за собой самому и убирать. Ясное дело, занимаюсь я этим без охоты, и от обиды, злости и горечи подвываю, как дряхлый, беззубый и никому не нужный пес.

А в иные времена я был о-го-го! Особенно когда работал у Джулиано Старецци.

Хуже его лавки не было во всем Литл-Крике. Денег итальяшка платил мало, но после тюрьмы, откуда меня выпустили под надзор местной полиции, деваться было некуда. Обидно до жути: ну ткнул в баре ножиком какого-то ниггера, так мало что оттрубил срок, еще и повязали работой у задрипанного макаронника.

– Эй, ты, – цедил бакалейщик.

Это он мне! Американцу в четвергом поколении! Разумеется, я не откликался. Тогда Старецци принимался поносить меня последними словами. Знал, гад, что не могу я сделать то, чего требует душа – пересчитать ему все зубы, а заодно и ребра. Мигом обратно за решетку угодил бы, у поднадзорных это запросто, с ними не церемонятся.

Так и жил я, страдая от бесчеловечного отношения, даже похудел от мыслей, как судьбу свою наладить. И материальное положение, естественно. Тут-то мне и подфартило. Мэл Аттисон, градоначальник Литл-Крика, решил пополнить городскую казну, улучшив собираемость налогов. Бурную деятельность развил, но почему-то особое внимание обратил на домашнюю живность в лице лучших друзей человека, то бишь собак.

К величайшему огорчению муниципалитета и Ат-тисона лично, не все собачники Литл-Крика проявляли себя законопослушными американцами. И тогда Атгисон распорядился отсчитывать энную сумму каждому, кто даст налоговой инспекции сведения о злостных неплательщиках. Вот так!

Это я уже потом узнал, что в Европе, в Бельгии, скажем, и в Швеции, такими вещами занимаются профессионально подготовленные фининспекторы, но мы-то не в Европе, для нас такие штучки внове. С другой стороны, деньги и усердие общественности подчас эффективнее, чем должностные полномочия специально отряженной на дело личности. Но это я так, к слову, кое-какие наблюдения, почерпнутые из собственного опыта.

Как бы то ни было, Мэл Атгисон дал высочайшее распоряжение, и началась в Литл-Крике потеха…

В детстве мы с такими же, как я, шпанистыми ребятами обожали пугать громким лаем парочки, расположившиеся на часок в кустах городских скверов. Вы бы видели, как они улепетывали! То-то смеху было. И надо заметить, среди нашей малолетней и малорослой шайки я был первым из первых, никто не мог лучше меня тявкать, гавкать, лаять и выть. Аж дрожь по коже!

Вот когда пригодилась мне наука детства. Каждый вечер выходил я на охоту, методично исследуя угодья под названием Литл-Крик. Богатые угодья!

– На Вязовой аллее заплатили Джонсы, Крауксы, Харперы и Ароновичи, – сообщали мне налоговики.

– И все?

– Все.

– Маловато…

– То-то и оно. Разведаешь?

– А как же!

Располагая информацией о тех, кто, скрепя сердце, все-таки заплатил «собачий» налог, я обходил стороной дома, которые ни в малейшей степени не занимали ни меня, ни моих работодателей. Прочие строения – очень даже интересовали.

Я останавливался у ограды и высматривал следы пребывания или отсутствия собаки. Истрепанные игрушки, прокушенные мячики, плошки с остатками пищи, коробки из-под сухого корма… Если что-нибудь из этого попадалось на глаза, я начинал тихонько скулить и призывно гавкать, изображая сгорающего от похоти кобеля или, знамо дело, сучку. И если кто-то думает, что все это так просто, он глубоко заблуждается. Шотландский волкодав никогда не откликнется на призыв той-терьера, а немецкая овчарка – на скулеж таксы. Порой приходилось задействовать весь свой арсенал, прежде чем из-за дверей слышалось повизгивание и ответный лай.

Попались, голубчики!

Оставалась сущая безделица: явиться наутро к налоговикам и с чистой совестью добропорядочного гражданина заложить владельца псины.

– Получите!

Я принимал причитающееся вознаграждение и отбывал восвояси.

Жизнь моя обретала смысл и краски, материальное положение стремительно улучшалось. Денег хватало. Их хватало даже на то, чтобы раз в месяц прокатиться в столицу штата, чтобы провести пару часов в объятиях не самой дорогой девчонки.

Я свысока поглядывал на едва сводящего концы с концами Старецци, но на рожон не лез. Тайное чувство превосходства и без того тешило самолюбие. К тому же, до конца испытательного срока оставалось все меньше – еще чуть-чуть, и я вновь обрету всю полноту пока еще урезанных гражданских прав. Не стоило искать приключений на собственную голову, куда разумнее было ждать и… заниматься делом.

Тиссовая аллея, Липовая, Яблоневая… Жители Литл-Крика, как выяснилось, очень любили животных и очень не любили отрывать от своего бюджета лишний доллар, поэтому я уверенно смотрел в будущее. Тем более что сбоев в ночной «работе» почти не было – талант, он либо есть, либо его нет.

Разок, правда, случилось непредвиденное. Через пять минут после того, как я начал «концерт» перед импозантным особнячком в стиле первых поселенцев, я услышал ответный лай.

– У-у-у! Вау! Вау!

И что-то показалось мне в этом лае неестественным. Потому я не ретировался, потому и увидел, как открылась дверь на веранду и в освещенном проеме появился старательно гавкающий мальчишка. Я чуть не выругался в голос. Шутник! Люди вкалывают, а он развлекается. С трудом подавив жгучее желание надрать проказнику уши, я скрылся в темноте.

Мэйн-стрит, Гарден-стрит, Даунинг-стрит… Я трудился, не жалея горла, и ничто не предвещало, что счастливые денечки на исходе, что грядет ужасное разочарование и близок финал.

Финал, как и положено, наступил неожиданно. Неприятности всегда случаются в неподходящий момент – когда ты на подъеме, когда полон сил, планов и надежд. Громадный, ужасный, лохматый, с безумными глазами, и что самое прискорбное – сгорающий от любви кобель (это я потом узнал, что кобель) пулей вылетел из калитки и, не обнаружив вожделенной подружки, страстно призывающей его, как дьявольская собака Баскервилей накинулся на человека, так некстати оказавшегося рядом и, очевидно, спугнувшего потенциальную возлюбленную.

– Уйди, дрянь! – истошно возопил я.

Мое нежелание быть покорной жертвой только распалило кровожадную тварь. Она кинулась…

– А-а-а! – заорал я что было мочи, подозревая, что сейчас покину юдоль земных страданий и перенесусь в мир иной, в мир, безусловно, лучший, куда, впрочем, отчего-то никто не торопится.

– Назад!

Это кричал не я, кричал плечистый мужчина, кубарем выкатившийся из дома. Хозяин пса насилу оторвал от меня свое ненаглядное чудовище, но собака успела измочалить мою правую руку и проверить, что прочнее – ее клыки или мое горло.

– Вы в порядке? – спросил мужчина, держа кобеля за ошейник.

Я промычал что-то невразумительное. Тогда я еще не знал, что слово «дрянь» и протяжное «а-а-а» были последними звукосочетаниями, беспрепятственно вырвавшимися из моего горла.

– Ты в порядке? – спросил хозяин, обращаясь к псу. Чудовище радостно оскалило клыки.

Спасибо, «скорую» вызвал. Приехали быстро, перевязали, уложили, вкололи что-то теплое, через секунду полыхнувшее огнем в жилах.

– Как себя чувствуете? – склонился надо мной человек в белом комбинезоне.

Я закатил глаза. Хуже не бывает!

Потом были больница, операции, трубки в гортани, хитрые приборы, позволяющие с грехом пополам выдавливать что-то, отдаленно напоминающее слова.

– Есть хотите?

– …чу.

– В туалет?

– …чу.

Так и изъяснялся. С грехом пополам. Будь у меня деньги, возможно, мне бы помогли по-настоящему, но я был беден, как церковная мышь, а какому служителю медицины нужен нищий экс-уголовник? Что с него возьмешь?

Такие дела… А кто во всем виноват? Мэл Аттисон! Искуситель! Змей! Если бы не его дурацкое распоряжение, если бы не его «антикобелиная» акция, ничего бы не произошло, ровным счетом ничего. Не было бы ночной «охоты», не было бы и похотливого чудовища… Я бы спокойно доработал свое в бакалейной лавке Джулиано Старецци и отправился на все четыре стороны. Я бы пел, кричал, смеялся и трепался со всяким встречным-поперечным, будь у меня на то желание. Мэл Аттисон лишил меня этого счастья.

Как же я его ненавижу! Кстати, к кобелю у меня претензий нет, что взять с неразумной псины? Тем более ее так и так пристрелили через неделю. Сама виновата, не надо было пасть разевать. Я ненавижу Аттисона! К тому же, сволочь этакая, через полгода он взял да и сменил гнев на милость в отношении владельцев собак. К избирательной кампании готовился. В губернаторы.

Как же хочется все ему припомнить! Жаль, не получится. А ну как фонд «За гуманное отношение к животным и людям», благотворительностью которого я теперь существую, возмутит мое прошлое? Нет, я кушать хочу.

Но как же хочется все-все ему высказать! И не эпистолярно, а громко и гордо. Я даже телефончик узнал, личный, который в справочниках не значится. Трубку снять и позвонить… Не могу! Молчу. Пишу письма.

Перевел с английского С. Борисов

Максим ДУБРОВИН

САМАЯ ГЛАВНАЯ РОЛЬ

Было страшно, точно без брони

Встретить меч разящий в упор,

Увидать нежданно драконий

И холодный и скользкий взор. Н. С. Гумилев

Дорога пылила под копыта. Солнце, с утра теплое и нежное, теперь раскалило доспехи до состояния адской жаровни. Пот пропитал рубашку, и она неприятно липла к спине. Из-под войлочной шапочки на голове теплая капелька сползала на щеку, но вытереть ее, не снимая перчаток и шлема, было невозможно. Все тело невыносимо чесалось. Глупая муха, невесть как забравшаяся под латы, только добавляла неприятностей. Она то ползала, щекоча лапками грудь, то принималась, истерично жужжа, биться внутри доспехов. Страшно хотелось пить. И в туалет хотелось. Но больше всего хотелось повернуть коня назад, броситься на всех них, размахивая мечом и громко крича… Глупо. Впереди еще целый день.

Тварь выскочила из леса прямо на дорогу метрах в десяти от меня и, угрожающе рыча, двинулась навстречу. Из разинутой пасти в пыль капала бурая тянущаяся слюна. Клыки зловеще вытянулись вперед. Рыжая шерсть дыбилась на загривке. Желтые с треугольными зрачками глаза горели яростью и ненавистью…

И голодом.

Сильнее всего животное напоминало помесь льва с волком. И размером с медведя.

Оборотень.

Так не договаривались. На миг картинка застыла: замер привычный ко всему скакун, ожидая действий всадника, замерла рука, потянувшаяся было к мечу, даже муха за пазухой прекратила попытки вырваться на волю. А потом…

– Колобок, колобок, я тебя съем, – и ухмылка на всю пасть.

Рука безвольно падает вниз. Беспомощный взгляд назад… и, наконец…

– Стоп! Стоп!! СТОП!!! Это что такое?!! Кто пустил? Уберите оборотня с площадки! НЕМЕДЛЕННО! – Колобок уже спрыгнул с режиссерского кресла и быстрыми мелкими шажками бежал к нам, на ходу доставая грязный носовой платок. Блестящая потная лысина играла с моими латами в «солнечного зайчика». Я улыбнулся – случайный страх быстро отступал, сейчас он ему…

Подбежав к присевшему оборотню, Колобок схватил его за шкирку, как нашкодившего щенка, и попытался оттащить в сторону.

– Тупое, безмозглое животное! – орал режиссер, тщетно пытаясь сдвинуть с места улыбающуюся тварь. Свободной рукой он хлестал зверя по морде, не обращая внимания на страшные зубы. Побросав папки со сценарием, к месту происшествия спешили Люся и Муся, ассистенточки-пятикурсницы. Влетит теперь девчатам – Колобок в ярости страшен. Оборотень покосился на девушек и, оценив их как противника не опасного, остался сидеть. Неизвестно, сколько бы могло продолжаться это представление, не появись «в кадре» новые персонажи.

Кусты за спиной у животного затрещали, и на дорогу выпал Валера – смотритель «зоопарка». На ходу отряхивая от сухих веточек и пожухлой листвы форменный комбинезон, он бросился к месту конфликта. На бедре болталась кобура с электростеком. Следом за Валерой спешил незнакомый парень с поводком, видимо, помреж с соседней площадки – ясно ведь, что оборотень удрал из другого фильма. Просто так, погулять на «натуру» их не выпускают. Завидев Валеру, уже тянущегося за стеком, оборотень перестал ухмыляться и явно приуныл. Лизнув напоследок Колобка в щеку, он лениво потрусил к поимщикам и позволил нацепить на себя поводок. В руках у остолбеневшего от такого хамства режиссера остался клок рыжей шерсти. Уже почти утащенный в чащу, зверь вдруг опять заупрямился и, повернувшись к нам, тоскливо завыл. Вот тут я его и вспомнил.

Четыре года назад Сергей Ванадьевич Трюковский, за глаза – Колобок, снимал «Вой в ночи». Специально для этого фильма был выращен Бим. До дрожи в коленках страшный, но с веселым шаловливым характером. Обычно суровый Колобок просто таял, когда его видел, и давал ему всякие ласкательные прозвища: Бимка, Бимушка, Бимчик и даже Бимуля. Ну, привязался наш гений к оборотню-геноморфу.

Потом съемки закончились. Фильм прошел в прокате на ура и поднял хорошие сборы. И, как обычно бывает в таких случаях, руководство компании надумало склепать сериал, по мотивам, так сказать. Колобок сериалов не снимал, и Бима передали в «лапы» Слимберга… А оборотень начал сбегать. Безошибочно угадывая, где сейчас идут съемки у Колобка, он возникал в самый неподходящий момент на площадке и, как преданный пес, лез со своими чувствами к рассерженному режиссеру. Его ловили и уводили, он удирал и вновь находил Колобка. Трюковский всегда ярился и ругался, но было видно – ему нравится. Не имея возможности забрать зверя домой, он иногда тайком (об этом знала вся студия) пробирался в «зоопарк» и часами общался с любимцем. Увы, скоро эта идиллия должна была закончиться. Сериал «Вечный вой» шел к концу. Падала его популярность, падали доходы – оборотень приелся зрителю. В ближайшее время Биму предстояло переезжать в Америку, в парк аттракционов «Киномонстры».

«Киномонстры» – вторая, и единственная кроме сериалов-сиквелов, возможность геноморфов продлить творческое существование, своего рода пенсия. Почетная отставка. Потеха для туристов. Иногда, очень редко, обитателям «Киномонстров» удавалось ненадолго вернуться в кино, пережить «вторую молодость». Так было, например, с Кинг-Конгом восемь лет назад, когда Колобок снимал «Кинг-Конг против Годзиллы». Но сейчас он снова развлекает детишек в парке. Быть там и Биму.

Наконец оборотня увели, и на площадке воцарилась тишина. Почти наверняка съемок сегодня уже не будет. Трюковский – человек настроения. Сейчас он всех прогонит и пойдет тосковать в бар.

– Все свободны. До утра. Завтра съемки в павильоне. Круз приехал. Работаем восьмую сцену «Благословение короля». – Колобок говорил все громче, явно накручивая себя, эмоции требовали выхода. «Сейчас он в кого-нибудь вцепится», – успел подумать я, отступая в тень.

– Вадик! – поздно, Вадик – это я. – Задержись на минутку.

Я понуро поплелся к режиссеру, на ходу снимая осточертевший шлем. Мимо с виноватой улыбкой шмыгнула Люся (или Муся).

– Вадик, – голос главного был обманчиво-ласков, – тебе нравится роль?

– Нравится, Сергей Ванадьевич.

– Так какого беса ты так хреново играешь? – теперь он почти орал. – Ерзаешь в седле, будто на осу сел. Болтаешься в этом… – он не нашел слов и для наглядности постучал по нагруднику, – как сосиска в консервной банке.

– Жарко… доспехи эти… – я вяло оправдывался.

– Ты АКТЕР, Вадик. – голос стал уже мягким и вкрадчивым, ударные слоги Колобок мяукающе растягивал. – И если во время съемок ты отвлекаешься на жару, зуд или свой мочевой пузырь – значит, ты плохой актер. А мне нужен хороший. И я найду хорошего. А ты будешь до конца дней играть «кушать подано»… – И, наконец, резким тоном отрубил: – Последнее предупреждение! Свободен!

Я попятился к трейлеру костюмера, пока он не передумал. Сегодня что-то слишком быстро. Угроз я не боялся. У меня это уже восьмое «последнее» предупреждение, а полфильма уже снято. Паром на переправе не меняют. Но все равно неприятно.

Быстро избавившись от доспехов, я переоделся. Освобожденная муха тут же принялась биться в окошко трейлера, подтверждая высказанную кем-то мысль, что жизнь – вечная борьба. Грима на лице не было – весь съемочный день я должен был провести со шлемом на голове – поэтому просто умылся и вытер насухо вспотевшую под шапочкой голову. Уже причесываясь, перед наскоро распыленным на двери зеркалом, я обнаружил, что настроение мое улучшается. Впереди был почти целый день, абсолютно свободный и ничем не обремененный. Можно провести его с Ясей. Даже нужно провести его с Ясей. Только дождаться конца смены и забрать ее из кафе.

Я снова глянул в зеркало. Еще минуту назад на меня смотрел угрюмый неприятный тип, обиженный на весь мир. Теперь из глубины улыбался довольный собой и жизнью молодой человек. Красивое мужественное лицо: чуть великоватый, прямой нос, густые брови, голубые глаза, улыбка, опять же, до ушей. Типичный киногерой – мечта любой девчонки. Эта физиономия выручала меня не раз: в школе, в кабинете директора, на экзаменах в актерское, да и с Ясей сыграла роль не последнюю. Зеркало начало тускнеть и испаряться. Сунув в карман почти пустой баллончик, я пообещал себе не забыть купить новый.

Почти счастливый, я выскочил из «костюмерни» и с удивлением обнаружил, что Трюковский никуда не ушел. Он стоял на лужайке и задумчиво смотрел в чащу, куда уволокли Бима. Прокрадываясь сзади него на цыпочках, я приостановился и услышал, как он пробормотал: – Ну, надо же, опять сбежал. А они говорят – эмоционально уплощен…

Добравшись до стоянки мобилей, я быстро отыскал свой и, не мешкая, покатил в город.

* * *

Неторопливо двигаясь в сторону Москвы, я прикидывал: до МКАДа минут двадцать, да по городу еще с полчаса, да пока найду место для мобиля – у студии всегда давка – еще минут десять. Итого – час. Значит, к трем буду в кафе, у Яськи как раз смена кончается. И пойдем-ка мы… в кино.

Кино я люблю с детства. Тогда только начиналась Эра Натурального Кинематографа. Компьютерные фильмы, неожиданно для самих киношников, стали сдавать позиции. Особенно фантастические – с монстрами разными, тварями, инопланетянами. Ну, не глянулись народу рисованные чудища, оцифрованные вампиры и прочая искусственная нечисть. Стоило надеть на глаза новые визоры, как они превращались в картонных персонажей древних кукольных мультфильмов, в то время как все настоящее становилось объемным, красочным и по-настоящему живым. Тогда стали появляться на съемочных площадках биологи, генетики и прочая ученая братия. А в ген-лабораториях закипела работа.