Текст книги "Искатель, 2002 №12"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Максим Дубровин,Лора Андронова,Сергей Борисов,Олег Матушкин,Боб Грей
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

– А это! Это что?!

Конечно, моя дура не вытерпела и теперь во всей красе стояла на пороге, смеясь своим беззвучным смехом. Она была искренне обрадована приездом гостьи – это было вне всяких сомнений. Но Александра едва не потеряла сознания – мне пришлось поддержать ее за локоть.

– Господи, – прошептала она наконец. – Кто это?

– Это моя служанка, точнее, она пытается у меня служить, – успокаивал я свою невесту, делая знаки идиотке, чтобы сгинула с глаз. Та поняла и ушла, и тут же в кухне раздался грохот посуды. Наверняка она решила в честь гостьи перепортить все продукты, но сейчас мне было не до того.

– Не бойся, она совершенно безобидна, – уговаривал я Александру. – Дура абсолютная, но предана мне до невозможности. Хотя, надо сознаться, это бывает в тягость. Она может выполнять только самую примитивную работу, а о готовке лучше забыть.

– Зачем же ты взял ее? – Александра уже немного пришла в себя, но все еще со страхом косилась в сторону кухни.

– Потому что никто другой не согласился. Знаешь, тут особенно не из чего выбирать.

Она опомнилась и деловито открыла сумку.

– Ну, вот что, я сюда не на каникулы приехала. Хочу тебе кое-что показать. Я была у юриста, и он объяснил мне, каким путем нужно идти. Если ты не можешь выяснить имя и гражданство отца, можно действовать иначе. Например, заявить, что…

Она углубилась в юридические термины, но я почти не слушал, с наслаждением глядя на ее густые рыжеватые волосы, нежное лицо, серьезные серые глаза. Господи, какой прекрасной она мне показалась! Еще прекраснее, чем прежде. Конечно, это произошло потому, что я невольно сравнивал ее с уродиной, которая, судя по звукам, сейчас разносила на части кухню, но все же… Я был влюблен, как никогда. Влюблен заново.

– И ты должен вернуться со мной в город, – деловито завершила она, складывая бумаги. – Это глупо – прятаться от проблемы. Ее все равно нужно решать.

– Здесь – не нужно, – с улыбкой ответил я, обводя взглядом стены.

– Но тут невозможно жить, – бросила она, закрывая сумку. – Видишь, я даже вещей с собой не взяла. У тебя ведь есть машина? Быстренько собирайся, мы еще успеем к вечернему поезду.

Я был ошеломлен таким напором. В глуши, где часы и минуты никакого значения не имеют, постепенно привыкаешь к другому ритму и к другим ценностям. Сейчас, вспоминая о своей городской депрессии и о стоянии в очередях, я не мог поверить, что все это происходило со мной. То был не я, не я настоящий. Мое место оказалось здесь, и хотя такой жизни вряд ли бы кто-то позавидовал, мне тут было почти хорошо.

– Давай немного подумаем, – выдавил я наконец. – Это ведь не так срочно.

– Как раз срочно, у меня лекция завтра в полдень, – отрезала Александра. – И я не собираюсь ее пропускать. Ну, где твои вещи? Я помогу собраться. А эту, – она резко обернулась в сторону кухни и сделала гневный жест, – отпусти туда, откуда она явилась.

– Но я не могу так сразу!

– Если ты не уедешь со мной, я уеду одна! Сегодня же вечером!

Это меня добило. Я вышел в кухню и увидел мою дурочку, скорчившуюся на табурете перед окном. Она тяжело вздыхала, бессмысленно глядя на чисто подметенный двор.

– Ты все слышала? Поняла что-нибудь? – спросил я, останавливаясь у нее за спиной.

Кивок и новый вздох. Вздыхать, она умела так выразительно, что это вполне заменяло ей речь.

– Получишь жалованье за полный месяц и даже, – заколебался я, – еще за месяц вперед. Ведь я должен был предупредить тебя об увольнении. Вот, бери!

– А-оо… – простонала она, отворачиваясь от моей руки с деньгами.

– Прекрати эту комедию!

Служанка упорно сидела ко мне спиной. Мне было ее невыносимо жаль. Как видно, она была счастлива в моем доме, несмотря на все его убожество. Кто знает, что ждало ее в родной деревне? Побои, голод, унижения?

– Вечером ты возьмешь свой мешок и уйдешь отсюда, – повторял я. – Я уезжаю, тут никого не останется. Я уезжаю навсегда, поняла?

На пороге кухни появилась Александра.

– Да, не слишком много у тебя барахла. Я все уже собрала. Иди посмотри, может, возьмешь что-то еще?

Дурочка съежилась, услышав ее голос. Александра покачала головой, глядя на нее, и молча исчезла.

Через час мы с ней слегка поссорились. Я попытался оказать сопротивление и уговорить ее повременить – хотя бы, переночевать здесь. Дурочка слонялась по двору, то и дело закатывая глаза к небу и издавая скулящие звуки – выла, как собака по покойнику. В ответ на мои робкие возражения Александра вспыхнула как порох – это за ней водилось:

– Я не собираюсь потакать твоим глупым фантазиям! Если ты не вернешься в город сейчас, не вернешься уже никогда!

– А может, мне и не нужно возвращаться, – не сдавал я позиций. – В городе я был болен, а тут – смотри – совершенно пришел в себя!

– Пришел в себя?! Да ты с ума сошел! – возмущалась она. – Если общество этого кретинского создания тебе дороже университетских друзей и меня, тогда…

– Да вовсе не дороже, просто я не могу вот так сразу…

Она махнула рукой.

– Как знаешь. Но я уеду, предупреждаю тебя! Уеду одна!

Мне в голову пришла блестящая мысль. Я предложил компромисс – она уедет сегодня вечером, а я последую за ней в ближайшие дни. Она ведь должна понять, что я не могу бросить этот дом на произвол судьбы. Тут нужно кое-что сделать, позаботиться о сохранности вещей, продуктов, известить почтальона, чтобы больше не доставлял газету… Да мало ли что еще!

Александра была в бешенстве. Она твердила, что я сошел с ума, и наконец хлопнула дверью, уединившись в ванной комнате. Я вышел в огород и покопался там немного, чтобы успокоиться. В доме было тихо, на переднем дворе – тоже. Такой тишины мне больше нигде не найти. Я поднял глаза и увидел двух птиц, лениво пересекающих бледное жаркое небо. Хотел ли я возвращаться? Должен ли был? Я уже и сам не знал.

Только через два часа, приведя в порядок несколько грядок, я решился войти в дом. Моя идиотка деловито копошилась на кухне, отскребывая от нагара ржавую кастрюлю. Ее котомка лежала в углу наготове.

– Где она? – спросил я.

Служанка грустно посмотрела на меня и указала пальцем в сторону калитки, видной из окна.

– Ушла?!

Та закивала и снова сгорбилась над кастрюлей. Я обежал дом, затем выскочил за ворота. Александры не оказалось нигде. Правда, багажа у нее с собой не было, одна дамская сумка, но как же она должна была рассердиться, чтобы уйти пешком, в такую даль, по дикой жаре! И даже не попросила меня подвезти ее до станции!

Я завел машину и бросился в погоню, но до самого поселка не увидел ни одного человека. Был самый жаркий час, и все как будто вымерло. В поселковом магазине, стоявшем у дороги, мне сказали, что такой женщины не видели, но за это время проехало два грузовика. Возможно, она была в одном из них. Я вернулся домой с тяжелым сердцем и накричал на мою бедную дуру, которая ровным счетом ничего не соображала и только жалобно попискивала, скорчившись в углу и обняв свою нищенскую котомку. Она вылезла оттуда только вечером, когда я зажег лампу и сел читать. Мне ничто не лезло в голову, и я волей-неволей смотрел на дурочку, уютно устроившуюся на полу у моих ног. Она радостно и виновато встречала мой взгляд и, не осмеливаясь нарушить тишину, еле слышно что-то мычала. Совсем как прежде.

– Господи боже, – вздохнул я. – Ну, чему ты радуешься, чему?

Звезды в эту ночь светили ярче, чем прежде. Я вышел перед сном во двор и едва не ослеп – созвездия, казалось, опустились ниже обычного и изменили свои очертания. Большая Медведица вытянулась в длину и сияла, как неоновая вывеска на казино. Звезды стали разноцветными – лиловатыми, розовыми, голубыми. Атмосферное явление? Моя дура, тоже заметив это, стояла на крыльце и радовалась, как дитя, хлопая в ладоши и глядя на небо. Со зрением, во всяком случае, у нее все в порядке.

На другой день я намеревался уехать, но не сделал этого. Спросите, почему? На рассвете, когда я еще валялся в постели, нас опять посетил придурковатый почтальон. Его встретила моя служанка, переговорила с ним за калиткой и с радостным лицом вернулась в дом. Когда я наконец встал, меня ждал сюрприз. Ей в конто веки удалось приготовить завтрак. Кусок зачерствевшего хлеба, который я купил в лавке, и ломоть свежайшей жареной свинины. Я ел и таял от счастья.

– Молодец, – похвалил я ее. – Очень вкусно.

Она замычала от радости.

– А где ты взяла мясо? – спросил я, разделываясь со вторым куском.

– Эу-ее, – указала она в сторону своей деревни.

– Из дома прислали? – догадался я. – Почтальон привез?

Она застенчиво улыбнулась. Я уже настолько привык к лицу этого безобидного монстра, что научился различать на нем эмоции. Моя дура была очень смущена и весьма польщена похвалой.

– Старайся, – сказал я, – и тогда у тебя все получится.

Долгий радостный вздох. А потом она снова припала к моим ногам. Поверите ли? Я уже и к этому привык.

Нет, я не уехал ни в этот день, ни назавтра. Александра, возможно, говорила правду – я болен. Болен страхом перед большим городом, где меня заставят доказывать, кто я. Дурочка снова приготовила чудесный обед – жаркое с подливкой. Просто невозможно было поверить, что ее корявые руки способны на такое. После обеда я съездил в поселок, прикупил кое-какие продукты, поговорил с продавцом.

– Ну что, уедешь теперь? – спросил он, глядя поверх моей головы. – Я видел твою барышню, она тут сигареты купила, когда к тебе ехала. Красотка.

– Нет, остаюсь.

– Как я и думал, – заявил он, упаковывая продукты в пакет. – В гостях хорошо, а дома лучше.

И ухмыльнулся. Выйдя из магазина, я увидел молодую женщину в бесформенной одежде, которая истово крестилась перед церковью, собираясь туда войти. Рядом стояла коляска с маленьким ребенком. Она перекрестила пухлое личико малыша, тот начал отмахиваться и заплакал. Я миновал их с чувством раздражения. В таком возрасте детей не следует приобщать к религии. Что они понимают? Это просто насилие. Когда они станут старше, то сами сделают выбор.

Отличный ужин, и снова удивительные звезды.

В моем доме телефона нет. На другой день звонил в город Александре с поселковой почты. Трубку никто не снимает, отвечает автоответчик. Я продиктовал, что собираюсь с мыслями и в самое ближайшее время приеду.

Работа над диссертацией продвигается, но не так гладко, как прежде. Больше всего мне хочется копаться в огороде. Возможно, Александра права – я одичал. Общаюсь только с моей дурочкой и уже привык к ее лицу. Она смотрит на меня, как на бога, и талдычит что-то на своем индюшачьем языке.

Ночью проснулся от кошмарного сна. Снилась Александра. Она подошла к постели и протянула руку к моим губам. В ее жесте не было угрозы – скорее, упрек и мольба. Она была обнажена, а на ее лице и теле зияли темные провалы, будто отовсюду были вырезаны куски плоти. Я вскрикнул и открыл глаза. Рядом была моя дура – она стояла на коленях и смотрела на меня с умилением. Я ее прогнал.

Новый день, новый сюрприз. Уродливый почтальон снова привез газету. Дома я открыл ее… Сперва ничего не понял, а потом расхохотался. Университетские друзья – разумеется, с подачи Александры, подшутили надо мной. Газета явно была отпечатана на принтере и являла собой набор невероятных иероглифов. Помню, я сам как-то послал своему профессору первого апреля газету на древнегреческом, но на этот раз шутка зашла слишком далеко. Чтобы прочитать текст, мне предстояло сломать шифр этого языка. Это был явный намек на то, что у меня слишком много свободного времени.

Были в газете и фотографии. Какой-то полуразвалившийся поселок – дощатые стены, ленивые собаки, пыльные улицы. А также несколько уродливых лиц крупным планом. Интересно, когда это Александра успела заснять мою служанку? А в том, чтобы размножить и слегка изменить ее лицо, чтобы та сошла за нескольких людей сразу, явно поучаствовали университетские компьютерщики. Шутники…

Забавно.

Перевернул последнюю страницу газетки и увидел то, от чего сперва засмеялся, а потом нахмурился. Я был заснят в огороде, в рабочих штанах и соломенной шляпе. Текст под снимком гласил… Не знаю, что. Все было написано иероглифами.

«Если это месть, Александра, то очень неуклюжая месть, – подумал я. – Но мы с тобой еще потолкуем. Неужели ты считаешь, что, поселившись в глуши, я утратил все свои навыки?»

Я принял вызов и позабыл обо всем остальном. Конечно, я не Франсуа Шампольон, расшифровавший некогда надпись на Розеттском камне… Да и, честно говоря, шансов у меня было меньше, чем у него, ведь там, кроме египетских иероглифов и демотического письма, красовалась еще и греческая надпись, которую мог прочесть любой и таким образом сопоставить известные знаки с неизвестными… В газете никаких подсказок не было. Но я все же двинулся путем Шампольона и, прежде всего, стал искать группы знаков, которые были бы как-то выделены. Я надеялся обнаружить нечто вроде египетских картушей – овалов, куда заключались имена фараонов и богов. Это сразу бы дало ключ ко всему остальному… Узнав несколько букв, узнаешь их все. Я искал картуши в статье, помещенной под моей фотографией, – ведь там должно было упоминаться мое имя. Так я сразу бы определил, какую основу имеет этот способ письменности.

Никаких картушей не было. Это я принял за очередную издевку. Ведь, если мои приятели решили надо мной подшутить, они должны были использовать мой конек – древнеегипетский. Это было бы вполне естественно! А они сыграли нечисто… Я пересмотрел газету – ни одного картуша… Никаких подсказок. Сам Шам-польон развел бы руками…

Так. Пойдем другим путем. Я углубился в текст, на этот раз пытаясь выделить группы знаков. Самым главным для меня было понять, был ли принцип этой письменности таким же сложным, как у древних египтян. То есть были ли тут группы согласных звуков, двух и трехбуквенных иероглифов, а также знаки-определители, помещаемые в конце слова. Те, что не читались, а служили для обозначения определения слова. Все эти шагающие ноги, корабли, птицы…

Я бился над газетой до вечера и едва заметил мою дуру, которая стояла рядом и жалобно подвывала, оповещая, что ужин давно готов. Я встал, наскоро съел великолепные отбивные с консервированным зеленым горошком. Если так пойдет и дальше…

Но что же, наконец, с газетой?

Я работал до поздней ночи и уснул за столом.

Первые подвижки. Может, это смешно, что я так рьяно взялся за расшифровку шуточной газеты, забросив диссертацию и более насущные вопросы, но для меня это дело чести. Я обнаружил, что метод Шампольона, на которого все мы молимся, в этом случае неприменим. Это письмо – в самом деле, чисто смысловое. Здесь нет ни букв, ни групп букв. Значит, стоит воспользоваться методом Гораполлона, который шестнадцать столетий назад заявил, что древнеегипетское письмо – это только рисунки, рисунки и рисунки. Что ж, вперед.

Честно говоря, я так и думал. Мои приятели не стали бы себя утруждать изобретением новой письменности, только чтобы посмеяться над моим затворничеством. Они просто нарисовали комиксы и поместили между ними несколько фотографий… Шутка забавная, но надо сказать, плоская.

К вечеру расшифровал статью про себя. То есть приблизительно, конечно, но все же смысл я понял. Известный ученый вернулся на родину, соседи в восторге. Таков общий смысл. Какие соседи! Я тут совершенно один. И стоило ли огород городить ради такой примитивной заметки!

Кстати, об огороде… Последние часы перед закатом я провел там. Выпалывая сорняки, все время думал о том, стоит ли мне возвращаться в город, где любят так нервно и шутят так плоско…

Расшифрована почти вся газета. На это ушла неделя. Ну и ну! Небогатое воображение у моих прежних знакомых. Они сочинили какие-то деревенские новости, извещения о свадьбах и некрологи… Все так примитивно, так мелко… Ничего забавного в газете не оказалось. Неделя, кажется, пропала впустую.

Почтальона больше не было. Никто мне не пишет, и газету больше не привозят, хотя я оплатил подписку на полгода. Нужно бы съездить в поселок, поскандалить на почте, но лень… А может, они ее не выпускают, потому что новостей никаких нет?

Ужин сегодня был намного хуже. Я ел почти с отвращением, часто принюхивался к жареному мясу и, наконец, спросил служанку, не считает ли она, что мясо начинает тухнуть?

Она грустно развела руками. Хорошо, продолжал я, а где она его держит? В холодильнике ничего нет, кроме консервов. Дура указала на подвал. Я поморщился:

– Ты с ума сошла, там слишком тепло. Еще много осталось?

Она показала руками, сколько, а я покачал головой. Судя по ее жесту, там оставалось еще не меньше двадцати килограммов первосортной свинины… Но только тухлой. Какая жалость!

– Закопай мясо за оградой, – приказал я. – Сейчас же, пока мы не задохнулись от вони!

Но она пошла возиться по дому и начала копать только ночью, когда я уже ложился спать. Если эта упрямица что-то вобьет себе в голову, спорить с нею бесполезно.

Газета расшифрована полностью. Я до последнего момента надеялся наткнуться на какую-то шутку, но прогадал. На месте моих знакомых, я никогда бы не убил столько времени и усилий на то, чтобы полностью воссоздать облик захолустного листка, где печатаются новости, интересные только для местных жителей. И никакого сарказма в статьях… Никаких уколов, намеков – ничего! Разве что снимки… Рожи якобы местных жителей, которые они создали на основе пиратского снимка моей прислуги. Да еще моя фотография в огороде. Это совсем неостроумно.

Сам принцип письменности, который они использовали, стар, как мир, а то и еще старее. Интересно, как бы звучал этот язык, если бы кому-то вздумалось на нем заговорить? Вечный вопрос. Как бы звучал древнеегипетский из уст Аменхотепа? Древнегреческий – из уст Гомера? Шумерский?.. Мы можем только предполагать.

Питаюсь отвратительно. Банка с фасолью и банка с помидорами. Мяса больше нет. Моя дура ходит грустная. Вот недотепа! Положи она мясо в холодильник сразу, оно бы не протухло!

Но разве ей втолкуешь…

Снова думаю о городе. Документы… Их у меня нет. Что там говорила Александра о других возможностях их получить? Пытаюсь вспомнить и не могу. Все, что происходит за пределами ограды, потеряло для меня всякий смысл.

Вспомнил, что когда искал в доме семейные архивы, в подвал не спускался. Да там и быть ничего не могло, кроме пауков и старой рухляди. И все-таки, я решил посмотреть. А вдруг? Ну, а вдруг? И я вернусь в город, и получу, наконец, новый паспорт…

Спустился в подвал, попытался зажечь свет. Лампочка не загорелась, да и неудивительно. Со смерти дедушки тут вряд ли кто-то побывал, кроме моей дуры, а ей свет не нужен. Она, судя по моим наблюдениям, свободно ориентируется в темноте.

Принес свечу и стал осматривать подвал. От земляного пола исходила ужасная вонь, а проветрить помещение невозможно. Окон нет, а если оставить открытым люк, неизвестно, какая дрянь поползет отсюда в дом. Начиная с ящериц, кончая…

В углу мелькнуло что-то розовое. Я остановился, поднес свечу ближе. Тряпки. Склонился, поднял верхнюю… Это был помятый женский пиджачок с золотыми пуговицами, весь в каких-то пятнах. Под ним – серая замшевая сумка и туфли на высоком каблуке.

Пиджак Александры. Ее сумка, ее туфли. Ее юбка, чулки, белье…

В сумке паспорт, ключи, деньги – все…

Я выскочил наверх как ошпаренный, схватил прислугу, копошившуюся в кухне, и стал ее трясти. Сказать сначала ничего не мог – не было слов. Потом выдавил:

– Почему в подвале ее вещи? Где она? Где?

Дура ревела, как корова, но не пыталась сопротивляться, хотя была очень сильна. Я уже говорил, что она с легкостью поднимала меня на руки и относила в спальню.

– Ты знаешь, где она?!

– Ы-ы-ы… – Долгий рыдающий звук. Я уже успел понять, что он означает «да».

– Где она?

Рыдания постепенно смолкали. Потом она подняла ко мне свое кошмарное лицо, робко улыбнулась и, протянув руку, погладила меня по животу.

– Что?

Еще одно поглаживание. Она коснулась моего рта, непрерывно что-то бормоча, опустила руку ниже, погладила мне горло, грудь и снова положила ладонь на живот. А потом с неожиданной смелостью хлопнула меня по заду и засмеялась.

– Ты рехнулась? – пробормотал я, хотя никогда и не сомневался, что она не в своем уме.

Дура метнулась к плите, схватила сковороду, показала мне ее, сделала вид, что режет мясо большим ножом, потом взяла тарелку, поднесла ее к моему рту… И вся пантомима повторилась, закончившись игривым шлепком. Это было безумие…

– Ты что хочешь сказать… – выдавил я наконец. – Я спрашиваю тебя: где Александра?

Она с раздражением указала сперва на мой живот, потом на свой. И тут я начал понимать.

– Ты хочешь сказать, что…

– Ы-ы-ы! – обрадовалась она.

– Ты ее… Убила? – Я не чувствовал своих губ.

– Ы-ы-ы! – простодушно подтвердила дура.

– Отнесла в подвал, да? – Это говорил не я, кто-то другой. Я не мог бы этого произнести. Никогда бы не смог, но тем не менее слышал свой голос, и этот голос звучал на удивление буднично. – Ты убила ее, чтобы я не уехал отсюда? Разделала, как тушу, потому в подвале такая вонь? Александра все это время… Была там?

Она едва не прыгала от счастья. Наконец-то у нас получился связный разговор.

– И я… И мы с тобой… Эта свинина, которую ты жарила, была… Ею? И почтальон ничего тебе не привозил. Я ведь не заметил у него никакого свертка…

– Ы-ы-ы!

Я очнулся и ударил ее по лицу, тут же отдернув руку. Мне показалось, чтсг кошмарные мелкие зубки прокусят мне пальцы, но этого не случилось. Дура приняла оплеуху, как нечто должное. Она стояла передо мной, опустив лицо, и даже не плакала больше. Я мог ее бить, пока не забил бы до смерти, а она не проронила бы ни звука.

Немедленно бежать отсюда! От этой людоедки, сделавшей и меня людоедом, от этого ужасного дома, от всего! К людям!

Я выскочил во двор и завел машину. Потом мне пришла в голову мысль, что нельзя оставлять преступницу одну – она сбежит. Я бросился обратно, вытащил дуру из дома, скрутил ей руки своим ремнем и повалил на заднее сиденье. Туда же бросил улики – вещи Александры. Тварь не проронила ни звука, даже глазом не моргнула. Была на удивление спокойна – будто архаическая статуя. Меня даже в этот момент ужасала власть, которую я имел над нею.

Я выжимал максимальную скорость, не замечая ни дороги, ни времени. В голове вертелись ужасные мысли. Вот так – я сбежал в глушь, спрятался от проблем, нанял сумасшедшую прислугу, съел с ней на пару свою невесту… Меня чуть не вырвало, но я выдержал.

Через некоторое время вдали показались строения. Я еще не успел прийти в себя и потому не сразу понял, что в открывшейся мне картине что-то не так. Не было церковного шпиля, не было магазина, где я покупал продукты, не было главной улицы под названием Почтовая… Не было…

Людей.

Людей тоже не было. А были на улицах чудища с такими же деформированными лицами, как у моей прислуги. Я стал кричать и кричал, оглушая себя, до тех пор, пока не нажал на тормоз и не остановил машину. Я хотел развернуться и рвануть отсюда, но в последний момент почему-то остановился. Мне показалось, что я сошел с ума, а значит, ехать куда-то бесполезно. От себя не уедешь.

Моя дура сидела сзади и радостно визжала, приветствуя через стекло односельчан.

Я поехал не в ту сторону.

Я попал в ее деревню.

Тут все такие.

Меня привели в чувство чудовища. Они дали мне какое-то горячее соленое питье, и голова понемногу перестала кружиться. Один из них со мной говорил – долго, спокойно, ласково. Он говорил целый час, прежде чем я стал кое-что понимать из его речи.

Газета не была подделкой. Это была настоящая газета, только здешняя. После того как ко мне устроилась прислуга отсюда, ей стали привозить газету из родной деревни.

А прежний почтальон… На каком-то перекрестке он встретился со здешним, и тот забрал у него письмо Александры. А что с ним было потом?

Добрососедская услуга…

Я просто поехал не в ту сторону.

Снова затмение, снова соленое питье, снова этот… Человеком назвать его не могу. Он принес мне какие-то бумаги. Я их прочел – все-таки здешней письменностью уже овладел, а потом опять лишился чувств.

Это было свидетельство о браке моих родителей. Теперь я знал, кто мой отец. Теперь у меня была справка. Наконец-то я ее нашел. И нашел его.

Он рассказал мне все, когда увидел, что я в состоянии слушать и понимать. Моя мать сошлась с ним от одиночества. Отец не отпускал ее в город, а в этой глуши не из кого было выбирать. Они встретились случайно. Мать отправилась на прогулку и ушла слишком далеко от дома… И если с первого взгляда он показался ей уродом, то в его глазах, она тоже не была красавицей. И потом, они жили по соседству… Их разделяло только несколько километров выжженной солнцем земли, и с этой точки зрения, они были равны. Она привыкла к нему…

Там, за их захолустной деревней, говорил он мне, простирается огромный мир. Там тоже города, машины и заводы, войны и революции, преступления и жертвы… Законы, которые нужно соблюдать, и беззакония… Весь мой мир отражен в их мире, как в зеркале, а зеркало стоит в таком глухом углу, где никого это не интересует. В поселке на моей стороне многие знают… Но молчат. Потому что в деревне ссориться с соседями не принято.

И на моей стороне все давно привыкли к тому, что почтальон может привезти газету, напечатанную иероглифами. А сюда иногда попадают наши газеты. Их читают, хотя и с трудом, в основном – объявления. Из них можно узнать много полезного… Так ко мне попала моя служанка. В ее деревне работы не было.

Мой отец отсюда, и поэтому меня они не съедят. Они едят… Да, людей. И не видят в этом ничего ужасного. Насколько я понял, они ловят случайных путников на дорогах. Иногда, накануне своих больших праздников, промышляют в поселке. Но мясо для них – деликатес, поэтому жертв немного. Да и все их праздники давно уже у нас известны, так что в определенные дни люди просто стараются оставаться дома и относятся к этому философски. Сила привычки…

Впервые показался на улице. Сделал несколько неуверенных шагов, потом еще несколько. Он шел рядом, поддерживая меня под локоть. Народу было немного, но перед магазином стояла молодежь. Увидел знакомое лицо – если это можно назвать лицом. Она обрадовалась, кинулась ко мне, я закричал… Он меня унес обратно в дом. Снова затмение.

Выяснилось, что моя бывшая прислуга считается местной красавицей. Она бедная, но порядочная – так сказал мне отец. Я уже видел других девушек – верно, они еще уродливее… Или я просто к ней привык? Она приходит иногда в гости и смотрит так умильно, что меня тошнит… Стараюсь больше спать и не думать. Главное, не думать.

Единственная надежда – что я безнадежно сошел с ума и теперь просто-напросто коротаю время в смирительной рубашке, напичканный наркотиками, затерянный в тумане, в кошмарных снах. Сошел с ума от стояния в бесконечных очередях, и никуда не выезжал из города, и не возвращался в родительский дом, и не было ничего, не было! Когда я думаю об этом, становится легче.

Бежать? Если бы меня удерживали туг насильно, я бы бежал. Я бы отдал жизнь, чтобы сбежать. Но меня никто не держит, они считают меня своим. Я могу покинуть эту деревню в любой момент, но именно поэтому и остаюсь. Свобода может связать хуже рабства. У меня есть право выбора, и я медлю… Медлю… И куда бежать после того, что стало с Александрой? После того, как узнал про своего отца?

Здешняя мясная лавка…

Обращаются со мной – лучше некуда. Живу в доме отца, он от меня почти не отходит. У него большая семья, но он с любовью говорит о моей матери, объясняет, что расстались они только потому, что она хотела, чтобы я родился и вырос на другой стороне. Он не смог ее отговорить и сам отвез к деду. Но зачат я был тут.

Говорю уже свободно, читаю тоже. У него на книжной полке тоже есть собрание сочинений Эдгара По! В переводе…

Это, как подойти к зеркалу и увидеть там вместо себя уродливое чудище. Но чудище повторяет твои движения и гримасы, и вот ваши пальцы соприкасаются на стекле: твои – снаружи, его – изнутри… И это кошмар, но это и правда, потому что зеркала не лгут. Даже кривое зеркало отражает тебя, и только тебя, и спорить с этим невозможно.

Он называет меня «сынок». Он – это все, что у меня осталось на свете. У него на столе в кабинете стоит фотография моей матери. И еще одна – он и моя мать за свадебным ужином, вокруг чудовища, а на столе…

Обмороки прекратились, теперь мне гораздо лучше. Жизнь продолжается. Чтобы вернуться обратно, достаточно сесть в машину и несколько часов подскакивать на сельских проселочных дорогах… Так просто, что даже смешно. Так просто, что невозможно.

Мне некуда возвращаться, не к кому. Моя семья здесь. Я уже получил новый паспорт – кстати, безо всяких проволочек, и скоро женюсь на самой красивой девушке в деревне. Правда, она бедна, но зато очень порядочна, замечательно готовит и обожает меня до безумия. До такой степени, что носит меня на руках.

Ее зовут Лигейя.

Следующую страницу я напишу на языке, который никто из вас не поймет.

Боб ГРЕЙ

КАМЕРА ХРАНЕНИЯ

Наконец-то ему доверили настоящее дело. Тони Монтечино был счастлив. Перспектива оказаться на электрическом стуле его не пугала.

Он шел по улице и насвистывал, радуясь редким лучам солнца, пробивающимся сквозь частокол небоскребов. Кейс приятно оттягивал руку. Пятьсот тысяч долларов мелкими купюрами – вес не слишком большой, но ощутимый. Пластиковую взрывчатку, укрытую в стенках «дипломата», в расчет можно не принимать – легкая вещь, но мощная.

Тони сунул руку в карман куртки, достал ключи от автомобиля. Ключи были нанизаны на металлическое кольцо. На нем же болтался пульт-брелок управления автосигнализацией. Четыре кнопки на пульте имели различные, но одинаково мирные функции, а вот если быстро нажать в такой последовательности – 1, 4, 2, 3 – раздастся взрыв. Кейс разлетится в клочья, как и человек, который держит его в руках.

И начнется война. Впрочем, война между кланами подспудно идет уже не один год, и смерть Джо Фостера может стать рубежом, после которого победа Маурицио Фаринелли не будет вызывать сомнений. Сознание, что и он приобщен к этому великому делу, наполняло Антонио Монтечино гордостью. Он погладил пальцем брелок и убрал его. До поры.

– Запомнишь? – спросил дон Маурицио. – 1, 4, 2, 3.

– Запомнил, – почтительно наклонил голову скромный «солдат» мафии.

– Повтори.

– 1, 4, 3, 2. Простите. 1, 4, 2, 3.

Дон Маурицио поджал губы. Тони и не подумал обидеться. Если и были у него какие-никакие достоинства, так это исполнительность, во-первых, и скептическое отношение к своим умственным способностям, во-вторых. А еще – бесстрашие, отчасти являющееся следствием того и другого.

– Все будет в порядке. Обещаю! – поклялся он.