Текст книги "Западня"

Автор книги: Анна Малышева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Теперь по домам, отдыхайте, – напутствовала она их. – Впереди три выходных. Во вторник собираемся в нашем кинотеатре, как обычно. Лида, вытри бровь, у тебя над глазом грим остался. Ну, счастливо!

И, не дожидаясь, когда все разойдутся, она уселась в машину. Если бы кто-нибудь из этих ребят знал, до чего ей не хотелось ехать домой! Она торопилась только для видимости. На самом деле ей некуда и незачем было спешить.

Однако ехала Ирина по привычке быстро – насколько позволяло движение.

Лучшая подруга – Татьяна – часто советовала ей завести кота. Ирина только усмехалась:

– А может, еще сову или ворона? Платок на голову – и я буду натуральная ведьма!

– Ну, так заведи собаку, – настойчиво твердила подруга. Она так давно знала Ирину, что ее маленький рост и горб Татьяну не смущали. Она воспринимала их как нечто должное и особо не деликатничала. Большинство людей, с которыми общалась Ирина, старались не замечать ее уродства. Но она видела – их взгляды все равно возвращались к ее спине, будто горб притягивал их. В лучшем случае, к ней относились с жалостью. Как-то, еще в институте, она услышала за спиной (или за горбом, если говорить точнее), как две сокурсницы обсуждали ее. Одна говорила:

– Ведь лицо у нее приятное, ты обращала внимание?

Могла бы нравиться мужчинам. Неужели это не лечится?

– Если б такое было у меня – я бы повесилась, – решительно отвечала ей другая. – Не представляю – как с этим жить?

Ирине тогда было всего двадцать лет. Поэтому она сбежала с лекции и долго мыкалась в сквере возле института. Она даже плакать не решалась. Ей было стыдно – прохожие увидят у нее на глазах слезы, и каждый подумает, что она, конечно, страдает из-за своего горба. Никому и в голову не придет, что у нее может быть другая причина плакать. Больной зуб, например. Заваленный экзамен.

Смерть родственника. О ней не станут судить, как о нормальном человеке. Пожалеют про себя и пойдут прочь, радуясь, что сами ходят без этого украшения между лопаток. И она не плакала. Ирина вообще плакала редко.

У родителей она была единственная. Других детей мать иметь не смогла. Вся ее любовь, вся жалость обрушивалась на Ирину, давила ее, не давая вздохнуть. Когда девушка, еще будучи студенткой, пожелала жить отдельно, отец купил для нее кооперативную квартиру. Ее переселение не вызвало никаких опасений у родителей. И это тоже оскорбило ее. Родители нормальной девушки забеспокоились бы – а вдруг дитя начнет водить парней, собьется с дороги? Ее родители по этому поводу не переживали. Возможно, они бы даже радовались, если бы Ирина стала жить с каким-нибудь парнем. Но она этого не делала. Даже не пыталась. Хотя был один момент, о котором она даже теперь вспоминала со жгучим стыдом, хотя с того вечера прошло почти двадцать лет.

На всем курсе она одна имела отдельную квартиру. И неудивительно, что многие курсовые вечеринки проходили именно у Ирины. Она с увлечением готовилась к ним.

Денег, благодаря родителям, у нее тоже было больше, чем у других студентов. Она закупала продукты, вино, водку, даже цветы. Прибирала и украшала свое жилье. Наряжалась. В то время Ирина еще пускалась на маленькие уловки, чтобы как-то скрыть свой горб. Отрастила волосы до пояса, сделала химическую завивку и носила их распущенными. Она надеялась, что эта прическа как-то прикроет спину. Однако увечье было слишком заметным, и она обманывала только саму себя. «Парашют», как она называла свой горб, был все равно заметен сквозь жидкие кудри.

В тот вечер она причесалась тщательнее обычного.

Нарядилась в свободное цветастое платье, скрывающее фигуру. Надела туфли на самых высоких каблуках, какие только могла вытерпеть. К ней пришла почти вся ее группа – отмечали окончание учебного года. И конечно, пришел Володя.

Он был иногородний, приехал из Куйбышева. Конечно, там был свой педагогический институт. Но его манила Москва, и он этого не скрывал.

– Еще успею пожить на родине, – говорил он девчонкам в доверительной беседе. – Хоть будет что вспомнить.

На факультете русского языка и литературы, где училась Ирина, он был единственным представителем сильного пола.

Остальные парни в основном учились на факультетах иностранных языков и географическом. Татьяна усматривала в этом тонкий расчет – она вообще была подозрительна.

– Вот увидишь, он женится на москвичке, затем и полез в наш малинник, – убеждала она в тот вечер Ирину, помогая ей резать салат. Остальные девчонки накрывали на стол, подкрашивались, поправляли прически. Многие пригласили парней с других факультетов – не танцевать же друг с дружкой! Татьяна пришла без кавалера.

– Ну и пусть женится, – улыбалась Ира, поглядывая на дверь. Володя уже пришел. Наверное, разбирал пластинки в большой комнате.

– В таком случае ему нужна невеста с приданым, – заметила Татьяна, сурово кромсая ножом редиску. – По-моему, сам он гол как сокол. Правда, симпатичный, не спорю. Он тебе нравится?

Он ей правился. Правда, Ира старалась об этом не думать, да и не стоило думать. Она это знала и без глубоких раздумий. Среднего роста, коренастый – не чета задохликам-очкарикам! Выгоревшие на солнце каштановые волосы, изумительная сахарная улыбка, ямка на подбородке. И он действительно любил литературу. И еще театр. Пожалуй, не меньше, чем Ирина – самая страстная театралка на курсе.

– В принципе, тебе он идеально подходит, – неожиданно бросила Татьяна.

Ира грохнула разделочной доской – та просто выскользнула у нее из рук. Татьяна решила, что подружка обиделась, и примирительно добавила:

– А что такого? Тебе он нравится, сама говоришь. Ты обеспечена по горло. Родители помогают. Тебе и муж-учитель не страшен!

– Ты с ума сошла, – нервно выговорила Ира. Она пыталась улыбаться, но улыбка сползала на сторону. – Ты что – издеваешься?!

Но Татьяна и не думала издеваться. Как выяснилось, она просто не брала в расчет физический недостаток лучшей подруги. Она забыла о нем – именно из-за этой способности Ира так с ней сдружилась. При ней она не ощущала себя несчастной калекой.

– Знаешь, что? – азартно предложила Татьяна, когда Ира немного успокоилась. – Я с ним побеседую. Да ты не бойся, просто выясню, как он к тебе относится. Не поташу в ЗАГС на аркане, не переживай! Все сделаю аккуратненько.

Ира назвала ее дурой, но Татьяна не обиделась.

Вечеринка прошла блестяще. Стол был настолько заставлен блюдами, что некоторые закуски пришлось ставить в два этажа… Кто хотел – выпивал, закусывал. Кто наелся – тут же шел танцевать. В соседней комнате горел ночник – Ира не умела засыпать без света. Там медленно переступали на месте две тесно слитые парочки, которым мешал яркий свет и лишние зрители. Туда она и не думала заглядывать. Ей там нечего было делать.

– Потанцуем? – предложил Володя.

– Ты меня? – Она застыла с вилкой, на которую был насажен кусок рыбы. Никогда в жизни ее не приглашали на медленный танец.

Оказалось, что он приглашает именно ее. Она отложила вилку, встала, откинула за спину волосы. Ладони мгновенно сделались мокрыми и горячими, она украдкой вытерла их о платье. Чувствовала себя абсолютной дурой. Клоуншей – только рыжего парика не хватает. Уродиной. Старой девой. Все на нее смотрели, и это сковывало ее движения: Она танцевала намного хуже, чем умела, и проклинала себя за то, что согласилась. Это оказалось слишком горько, чересчур похоже на пародию. Это было не для нее.

Музыка смолкла. Нужно было переставить пластинку. Этим занимался Володя, и все танцующие заторопили его, стали делать заказы. Он отпустил Иру и поднял руку:

– Все, все! Ставлю «Гаммаполис»!

Эта пластинка венгерской «Омеги» появилась у Иры на днях – отец купил по знакомству, за бешеные деньги, зная, как дочь увлекается музыкой. К ней еще не успели привыкнуть и ставили весь вечер. Самым увлекательным было то, что среди парней, которых привели с собой Ирины подруги, оказался венгр – студент их же института. Дьюла бойко говорил по-русски и охотно переводил на слух слова песен; Девчонки были в восторге. Особенно всех растрогала песня «Гаммаполис-1». Космонавт прощается со своей девушкой: «Быть может, ты уже моя, но „Гаммаполис“ ждет меня. Если тебе станет грустно – посмотри в окно, и ты увидишь те края, где „Гаммаполис“ ждет меня». Примерно так декламировал подвыпивший Дьюла.

– Потанцуем еще? – предложил Володя, когда поставил пластинку. Уже пошло вступление, и она с удивлением увидела свою руку – рука сама собой поднималась и тянулась к его плечу. «Я ведь не хотела больше танцевать…»

Володя обнял ее за талию. Нагибаться ему не пришлось – в конце концов, он тоже не слишком вышел ростом.

– Знаешь, со мной тут говорила Танька, – сообщил он, наклоняясь к ее лицу.

«Какой стыд, боже мой…» – мелькнуло у нее, и она уставилась в пуговицу на его рубашке. "

– Она, по-моему, выпила лишнего, – продолжал Володя, чутко выбирая направление танца, чтобы не столкнуться с другими парами. Танцевали почти все – даже те, кто до сих пор интересовался только закусками.

– Может быть, – шепнула Ира. – Я видела, она пила водку.

Их вынесло в коридор. Здесь было сумрачно и прохладно. Ирина отошла к стене и прижалась к ней спиной.

Так ей было легче. Теперь у нее как будто совсем не было спины. Во всяком случае, никто не мог на нее смотреть.

«Я тоже хлебнула лишнего, – думала она, глядя, как в двери одна задругой возникают танцующие пары. – Скорее бы все они ушли. Плакать хочется».

– Жарко… Кстати, ты знаешь, Танька мне тебя сватала, – сообщил Володя, промокая шею носовым платком и показывая свои сахарные зубы. – Представляешь?

Рехнулась девка. Говорит, что ты бы за меня пошла. Совсем пьяная, на ногах не стоит! Я ей сказал, чтобы она никому про эту фишку не говорила – а то смеху будет! Сваха отыскалась! И откуда она это взяла?!

– В самом деле, – твердым возмущенным голосом ответила Ира. – Откуда? Слушай, может, ей плохо? По-моему, она в ванной. Спасибо, что предупредил, она и впрямь напилась!

Она улыбнулась ему и бросилась в ванную. Дернула дверь, зажгла свет. Никого здесь не было. Она заперлась изнутри, пустила в ванную мощную струю воды, умылась.

Хотела выйти к гостям, но не выдержала – села возле стены, прислонилась пылающей щекой к скользкому холодному кафелю. Володя говорил с ней дружески, без тени издевки. Он в самом деле хорошо к ней относился. Он просто хотел предупредить распространение сплетни, которую пустила пьяная Татьяна. Он говорил с ней, как с хозяйкой вечеринки, со «своим парнем». Он потанцевал с ней, чтобы сделать приятное, отблагодарить за угощение. Он ничем ее не обидел. Предлагал вместе посмеяться над недоразумением. И даже не смотрел на ее горб. Но в эти минуты Ира всерьез хотела умереть. Что нужно сделать?

Есть бритва. Можно повеситься – при ее росте она легко найдет подходящее место. Да хоть на сушилке для полотенец! Она думала об этом деловито, без эмоций, как будто самоубийство было чем-то обыденным и необходимым – вроде подкрашивания губ, подтяжки чулок. Еще одна косметически-гигиеническая мера. «Так больше жить нельзя, и я не хочу так жить!» Ее взгляд метался по стенам ванной. В дверь постучали, она услышала девичий голос:

– Занято?

– Сейчас! Пять минут! – крикнула она в ответ. Девушка ушла. Нужно было встать и выйти к гостям. Глупо кончать самоубийством при стольких свидетелях. Ее тут же спасут. Это будет очередной повод ее жалеть. Вроде второго горба.

Эта мысль так и подбросила ее с пола. Она встала, поправила волосы, внимательно посмотрела в низко висящее зеркало. В этой квартире все было приспособлено к ее маленькому росту. «Быть может, ты уже моя, но „Гаммаполис“ ждет меня», – доносилось сквозь запертую дверь. Наверное, песню поставили во второй раз. Она нравилась всем – ведь пелось про любовь, а они были молоды. Ей эта песня тоже нравилась.

Ирине той весной исполнилось двадцать три года. А нынешней весной – сорок два. И сейчас она вспоминала о том давнем вечере, как о самом фантастическом, немного стыдном любовном приключении в своей жизни. Как-никак, она испытала все полагающиеся при этом чувства.

Или почти все.

«Выпила глоток шампанского и расчувствовалась, старая грымза!» – сказала она себе, заводя машину во двор.

За воспоминаниями она доехала до дома незаметно. Как всякий опытный водитель, она водила машину на автомате. Ирина поставила свой «Москвич» в гараж. По пути к подъезду машинально здоровалась со старухами, гуляющими по двору. Их выманил теплый, совсем летний вечер.

Войдя в подъезд, вспомнила, что забыла купить хлеб. "Ну, ничего, буду стройнее, – решила она, преодолевая ступеньки. – А все-таки я устала сегодня. Вообще не стану ужинать. Лягу спать. Если бы у меня была собака – пришлось бы сейчас выводить ее на прогулку. Нет, так лучше.

По крайней мере, я свободна. Надо позвонить маме, я давно – не звонила. Быть может, ты уже моя, но «Гаммаполис» ждет меня… Да, не надо было пить".

Ирина проверила показания счетчика. За электричество она тоже не платила больше месяца – все было некогда. Ирина любила, когда ей некогда, когда надо спешить, торопиться, мчаться через весь город на машине. Иногда она наполняла свои дни совершенно бессмысленной суетой – только затем, чтобы устать к вечеру и без единой мысли в голове завалиться спать. Но теперь она точно знала, что суетится не напрасно. Спектакль удался! Все это говорят. Да она и сама это знает.

В прихожей она скинула туфли, сунула ноги в мягкие тапочки. Какое блаженство – это после десятисантиметровых каблуков! Ирина пошла в спальню, твердо решив не ужинать. Сейчас она ляжет и сразу уснет. Сейчас она ляжет…

Пока она, стоя на пороге спальни, нашаривала рукой выключатель, ей послышался какой-то шорох. Будто впереди, в темноте, кто-то шаркнул по полу ногой. Она остановилась – на секунду, не больше. Темнота всегда пугала ее, и ей часто чудилось, что там кто-то живет, шевелится, что оттуда кто-то смотрит на нее. Стоило включить свет – и все оказывалось чепухой. Она нащупала выключатель, и под потолком вспыхнула люстра..

– О господи, – услышала она свой удивленный голос. – Как ты сюда…

В следующий миг Ирина заметила кое-что еще. И прежде чем она успела подумать, настоящий это пистолет или просто игрушка, раздался громкий хлопок, и пуля отбросила ее назад, в коридор.

Глава 9

– Жена Мулевина выглядела скорее как его дочь. Хрупкая, маленькая блондинка, с плоской грудью подростка и испуганными серыми глазами. Глядя на нее, не верилось, что это мать двух детей – пяти и полутора лет от роду.

Самой Анастасии было двадцать четыре года:

Известие о смерти мужа настигло ее не сразу. Компаньон Мулевина сдержал свое слово, позвонил в Мариенбад, в гостиницу, где занимала номер Анастасия. Русскоговорящий портье записал его печальное сообщение. Но записка лежала в ячейке для ключей два дня – Анастасии наскучило сидеть в Мариеибаде, и она уехала в Прагу, прихватив с собой обоих детей. В какой гостинице остановится – не сказала, на сколько уехала – тоже. Только в пятницу вечером она переступила порог своего отеля, и портье со всей возможной деликатностью вручил ей записку.

Первые несколько минут женщина возмущалась. Она считала, что над ней кто-то грубо и зло подшутил. Потом, поднявшись в номер, позвонила в Москву. Сперва в свою квартиру, где услышала собственный голос на автоответчике, и больше ничего. Потом позвонила компаньону мужа. И в понедельник утром она уже сидела в кабинете у Балакирева – ссутулившись, зажав руки между колеи, глядя на него с отчаянной надеждой и страхом, как будто он был всемогущ и мог воскресить ее мужа.

– Я так не хотела туда ехать, – убито говорила она. – А он просто выталкивал меня – езжай, тебе нужно отдохнуть. Какой там отдых с двумя детьми! Это он хотел от нас отдохнуть, так бы сразу и говорил! Малышка ему мешала, она у нас беспокойная…

Балакиреву пришлось рассказать, как ее муж провел время с Ватутиной. Когда до женщины дошел смысл его слов, она резко переменилась. Все детское, трогательное в ее облике исчезло. Она как будто окаменела, глаза сразу высохли.

– Ясно, – глухо сказала она, когда следователь закончил рассказ. – Ничуть не удивляюсь.

– Что – и раньше такое бывало?

Женщина кивнула и не стала ничего объяснять. Балакирев видел, что ей очень тяжело. Анастасия достала из сумки бутылочку с минеральной водой, резко свинтила крышку, забрызгав свои белые шорты, напилась и вздохнула:

– Так это она его убила?

– Сомневаюсь. Дело в том, что эта девушка погибла за три дня до вашего мужа. Ее зарезали в Измайловском парке.

– Поделом! – бросила она и снова припала к бутылочке. Потом попросила разрешения закурить, но, сделав две затяжки, раздавила сигарету в пепельнице. Она раскраснелась и часто подносила руку к горлу, будто что-то ее душило. – Я не пропаду одна, я ничего не боюсь! Но мне просто обидно! Почему он так ко мне относился? Я в компьютерах понимаю не меньше его, мы вместе создали дело, партнеры к нам относились как к равным! А как только дела пошли хорошо – он решил, что я должна сидеть дома и рожать детей! Я ему просто мешала, он мне завидовал! И ведь наверняка рассказывал этой шлюхе, что жена у него – толстая старая стерва! У меня уже был такой случай – позвонила вечером какая-то дура и пропищала, чтобы я отдала ей Валеру! Я ей сказала – берите, если желаете! Она меня подстерегла у подъезда, и представьте – выяснилось, что она старше меня лет на десять! А уж толще килограммов на двадцать!

И Анастасия неожиданно расплакалась. Между всхлипами она успела выяснить, сколько лет было Ольге, как она выглядела. Балакирев показал ей фотографию девушки:

– Взгляните. Заодно подумайте – может, видели ее раньше?

Та вцепилась в снимок, придирчиво его рассмотрела и вернула с пренебрежительной гримаской:

– Не видела и не много от этого потеряла. Послушайте, так вы кого ищете? Того, кто ее убил, или того, кто зарезал моего мужа?

– Обоих ищу, – ответил Балакирев, пряча снимок Ольги в папку. – Скажите, что, на ваш взгляд, пропало из квартиры? У вас было время осмотреться, вы ведь приехали вчера?

Она всплеснула руками:

– Да что там осматриваться?! Пропало все, что было в сейфе! Вы же сами видели – он пустой!

– А что именно там было?

Анастасия достала из сумки листок с записями. Оказывается, вчера вечером, сразу по приезде, она составила опись похищенных ценностей. Как видно, скорбь по убитому супругу не отбила у нее памяти. Балакирев внимательно прочел список. Женщина точно указала сумму похищенных денег – восемь тысяч шестьсот пятьдесят долларов. А также перечислила драгоценности – золотое кольцо с изумрудом и двумя бриллиантами, серьги с такими же камнями, золотой браслет с девятью сапфирами, платиновые запонки мужа – ромбовидные, без камней, серебряные ложки, вилки и ножи – набор на двенадцать персон, чайные ложки – серебро с позолотой – тоже двенадцать штук, старый серебряный портсигар и два простых обручальных кольца.

– Портсигар и обручальные кольца мне достались от дедушки, – жалобно сказала она. – Это фамильные ценности. Представьте, бабушка с дедушкой их даже после войны не продали, хотя жили плохо, а теперь все пропало!

Обидно ужасно!

Насчет денег она оговорилась, сказав, что муж, конечно, мог истратить некоторую сумму, пока она отдыхала в Мариенбаде. Но сколько – она не знает, он ей по телефону не докладывал. Уж конечно, не все, и даже не половину. Покойный любил выпить, показать себя во всем блеске, особенно перед хорошенькими девушками, но денег на ветер не бросал. Тут он исповедовал твердые принципы – иначе бы они никогда не набрали денег на хорошую квартиру. Мулевин начинал свой бизнес с нуля и привык на всем экономить.

– Хорошо еще, что нас ограбили после того, как мы квартиру купили, – вздохнула Анастасия. – А если бы до… Тогда бы я с детьми на улице осталась. А так хотя бы квартира цела.

– Больше ничего в сейфе не было? – поинтересовался Балакирев.

– Я все написала. Правда, я что-то не вижу, где его заколка для галстука. Миленькая такая заколка, золотая, с аметистом. Я еще раз посмотрю в его гардеробе, может, вчера проглядела. Надеюсь, что хоть ее не украли. – И, внезапно воодушевившись, женщина воскликнула:

– Но у меня в голове не укладывается – как он открыл дверь посторонним?!

Вы не представляете, сколько он мне крови испортил этой сигнализацией! Я была против, чтобы он ставил эти чертовы датчики во всех комнатах! В марте уже нарвалась на милицию – приехала с детьми из больницы и забыла отключить эти чертовы датчики! И приехали такие головорезы с автоматами… Колька так испугался, что штанишки обмочил. Да и я натерпелась.

Пришлось им показывать паспорт, прописку… Короче, лишние хлопоты. А муж был доволен – сработало! Так зачем было ставить все эти ловушки, если он сам их отключил?!

– А раньше он открывал посторонним? – поинтересовался Балакирев.

Анастасия твердо ответила – ее муж был очень осторожен. Даже патологически осторожен, это доходило до болезненности. Он поставил сигнализацию еще до того, как в квартире был сделан ремонт и они туда въехали. Красть тогда было нечего. Там даже никто не жил. Но муж сходил с ума, когда представлял, что в квартиру кто-то заберется,.

– Когда мы с Валерой только начинали дело, у нас как-то обокрали офис, – пояснила она. – И нам пришлось очень туго. Украли все – даже компьютеры вынесли, даже люстру сняли. Всю ночь вывозили, гады… Пришлось брать еще один кредит, залезли в долги… И все-таки выжили. Это, я считаю, была победа! Несколько лет прошло, я насчет воров давно успокоилась, а он до сих пор считает, что каждый прохожий хочет его ограбить. То есть считал… – поправилась она и умолкла.

– То есть посторонним людям он бы не открыл? – уточнил Балакирев.

– Никогда, – решительно ответила Анастасия и запалила вторую сигарету. На этот раз она сделала затяжки четыре, после чего яростно расплющила сигарету в пепельнице. Взглянула на часы:

– Знаете, у меня там мама с детьми сидит. А они со вчерашнего дня плачут. Не из-за отца, они ничего не поняли. Просто не хотели возвращаться в Москву. Даже маленькая, кажется, не хотела. Конечно, в Мариенбаде воздух чище, тишина, красота…Господи, в кои-то веки попыталась отдохнуть – и на тебе! Завтра похороны… Голова кругом идет. Мне нужно ехать. У вас все или еще есть вопросы?

Балакирев попросил ее немного задержаться. Ему нужен был список тех людей, которым ее покойный муж точно открыл бы дверь. Может она составить такой список?

Анастасия развела руками:

– Это слишком долго! Во-первых, это все его сотрудники, во-вторых, все наши родственники, потом его приятели… Всего человек тридцать. Можно, я это сделаю дома? Ей-богу, чувствую, что дети плачут! Да и мама не в себе. Знаете, у нее вчера была истерика. Я и не знала, что она так любила Валеру. Мне всегда казалось, что он ей не нравится. Конечно, ее не устраивала разница в возрасте.

Ведь он меня старше на двадцать один год! Папин ровесник, представляете? – Анастасия снова обмякла и тихо добавила:

– А мне с ним было хорошо. Несмотря ни на что. Извините, я что-то тоже расклеилась…

Тогда же, в понедельник, Балакирев получил наконец результаты экспертизы. Ему вернули нож с инкрустированной рукояткой и приложенное к нему заключение. Балакирев вызвал к себе в кабинет Ольгиного отца.

Видимо, сокамерники успели его просветить насчет юридических формальностей, потому что он горячо заговорил, едва переступив порог:

– Или предъявите обвинение, или отпустите! Не имеете права меня тут держать!

– Нет, серьезно? – деланно удивился Балакирев.

Юрий, который тоже присутствовал при допросе, только хмыкнул. Ватутин распалился еще больше:

– Уже четвертые сутки сижу, это незаконно! Я начальству вашему напишу, если не отпустите!

– Ну, напишите, – согласился следователь. – Я вам даже ручку дам и листочек.

– Значит, не отпустите? – . – вызывающе спросил Ватутин. – Хорошо… Уж я теперь знаю, что мне делать!

– Я тоже! – оборвал его Балакирев и указал на стул.

– Да вы садитесь, – добавил Юрий, видя, что Ватутин по-прежнему мнется у двери. Отваги как не бывало – он выглядел окончательно сбитым с толку. Наконец подошел к столу и присел.

За эти дни Ватутин стал выглядеть заправским заключенным – он уже на свободе порядком продвинулся по этому пути. Лицо заметно осунулось, он еще больше похудел. Вынужденное воздержание от алкоголя его не красило – он стал дерганым, постоянно тер и сжимал свои грубые темные ладони, как будто здоровался сам с собой.

– Слушайте, Ватутин, у нас с вами будет серьезный разговор. От того, как мы поговорим, будет зависеть, что именно я напишу прокурору. Вы мне ничего нового сообщить не желаете?

– Отпустите меня, – забубнил Ватутин. – Что за безобразие? Дочь убили, теперь меня засадили". Что я сделал-то? Вы бы хоть сказали!

Он жадно смотрел на сигареты, которые заметил на столе Балакирева. Тот достал из пачки одну и вручил Ватутину:

– На здоровье. – И, глядя, как тот суетливо закуривает, спросил:

– Ну, так что – не припомнили, откуда у вас плейер?

Тот вскинул голову и уже привычно заканючил:

– Говорю же – дочка забыла. Пятого мая пришла и забыла. Что это – преступление, что ли? Тем более я сам его отдал Алке! Если бы я его продал – тогда другое дело.

А тут непонятно, за что посадили!

– Ватутин, я вам раз десять уже объяснял – не могла она его забыть пятого мая. Пятого мая он еще лежал в магазине! Его купили только тринадцатого!

Балакирев знал, о чем говорит. В пятницу он взял разрешение для повторного осмотра квартиры Мулевина Он искал товарный чек на плейер и в конце концов нашел его, причем на видном месте – на тумбе под телевизором, перед рядом видеокассет. Видимо, Мулевин положил его туда, придя из магазина, а потом забыл выбросить. Или же намеревался вручить его Ольге в качестве гарантийного талона – теперь уже неизвестно. Во всяком случае, расстались они так стремительно, что вряд ли девушка вспомнила о гарантийном талоне. Балакирев забрал чек, попутно выяснил, что Синатра так и не вернулся. Где сейчас блуждала эта насмерть перепуганная собака, которая, скорее всего, видела сцену убийства?

Наверное, подалась в ближайшие дворы. Переживет на воле стресс и потом сама вернется. Такие случаи ему уже попадались – даже самые верные животные не в силах были находиться в одном помещении с трупами хозяев и, если могли – сбегали.

Для пущей убедительности он показал чек Ватутину.

Тот добросовестно рассмотрел его, но ничего, как видно, не понял, потому что снова заканючил:

– Ольга забыла, а мне отвечать Она его что – украла? Так и спрашивали бы с ее мамочки! Совсем распустила дочь, сука такая! – И он неожиданно отвесил длинное кудрявое ругательство.

Балакирев спрятал чек в папку, почти не прислушиваясь к бормотанию задержанного. Тот твердил как заведенный: «Пятого мая была и забыла. Я виноват, что ли? Говорю же – пятого мая забыла».

– Ну хватит, – оборвал его Балакирев. – Себе же хуже делаете, глупости говорите. Лучше бы сказали – виделись с дочерью после тринадцатого мая? Может, заходила?

– Да не видел я ее потом!

– Ватутин, послушайте, что получается, – терпеливо втолковывал ему следователь. – Вот я вам по календарю покажу. Четырнадцатого ваша дочка получила в подарок этот плейер с диском. Четырнадцатого – запомните хорошенько, и чтобы я больше про пятое не слышал!

Ватутин что-то рыкнул, но возражать не стал. Он затравленно следил, как Балакирев тыкает карандашом в большой настенный календарь:

– Шесть дней, до двадцатого, ваша дочь провела в квартире у приятеля, который ей подарил этот плейер. С его слов – никуда не выходила. А двадцатого вечером явилась домой. Потом два дня опять никуда не выходила – это утверждают ее мать и отчим. Ночью сбежала. Утром в воскресенье уже была мертва Вы ее могли встретить двадцатого днем или ночью двадцать третьего. Я хочу, чтобы вы вспомнили. Допускаю, что забыли. Я пока с вами нормально говорю, хочу помочь. Вы это понимаете или нет?

Ватутин поморщился:

– Врут они все.

– Кто?! – опешил Балакирев.

– Все! И мамаша ее, и этот чухонец. И что вы мне толкуете про Ольгиного приятеля? Я ничего не знаю.

Балакирев не выдержал и швырнул карандаш об стол так, что отломался грифель. Ватутин испуганно вытянулся на стуле и тут же осел, ссутулился, будто стараясь стать меньше.

– Русским языком вам говорю – вы ее должны были видеть! Или вам кто-то передал плейер?

– Никто не передавал, она сама забыла! – заверещал тот. – Что вы ко мне привязались – я не знаю ничего!

Балакирев перевел дух и вынул из ящика стола пакет с ножом. Увидев нож, Ватутин насторожился и поджал губы. От этого предмета он явно ничего хорошего не ждал.

– Ладно, – устало сказал следователь. – Этот нож, значит, тоже никогда не видели?

– За дурака меня держите? – осторожно осведомился Ватутин. – Он же у меня на столе лежал. Ребята забыли. Я этого не отрицаю.

– Какие ребята? Давайте фамилии, говорите, где живут.

– Какие еще фамилии? Это же все наши ребята, с общаги. Леша, Мишка с женой, Спартак заходил… Леша в двести пятнадцатой комнате живет, Мишка мой сосед, в сто пятой, Спартак с пятого этажа, номера не помню, возле мужского туалета.

– Еще кто?

– Да почем я знаю? Кто угодно мог зайти. У меня поминки были, я многих людей приглашал. Кто мог – тот и пришел. А я их не записывал! – язвительно добавил он, увидев, что Балакирев записывает названные им имена. – У меня там свободно. Я всем рад, люблю гостей.

– Раньше этот ножу своих приятелей видели?

– Мало ли чего я видел, – туманно ответил тот. – Ножей на свете много. Вы насчет этого лучше у вьетнамцев спросите. У них ножи здоровенные, вот так заточены!

И в знак одобрения он выставил вверх большой палец. Балакирев тем временем еще раз пробежал глазами заключение эксперта. Судя по нему, Ватутина и Мулевин, скорее всего, были убиты именно этим ножом. Глубина ран, их форма – все соответствовало. На ноже действительно оказалась кровь, она засохла в пазах, откуда выскакивало лезвие. Удалось взять пробы и определить группу. Группа была четвертая, соответствовала группе крови Мулевина.

Других следов не обнаружили. Отпечатки на ноже были, и даже много. Но на них Балакирев не очень надеялся. Нож лежал на столе, среди остатков закуски. Его мог потрогать, взять в руки кто угодно. Он и сам его касался, его отпечатки тоже там были.

– Значит, своим этот нож не признаете? – спросил он Ватутина.

Тот энергично, с божбой отрекся от ножа, попутно сообщив, что удивляется – как такую ценную вещь не сперли? И пожаловался:

– У меня все воруют. Все украли – радио, занавески хорошие, подушки казенные тащат – не успеваю к Галке-кастелянше за ними ходить. Даже простыню украли.