Текст книги "Завтра ты умрешь"

Автор книги: Анна Малышева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 8

Чай накрыли в столовой на первом этаже. Когда все собрались, новая горничная – нанятая два дня назад бойкая полная девушка с сильным украинским акцентом – еще накрывала на стол. Она делала это старательно, но несколько бессистемно, хваталась то за чашки, то за кувшинчики со сливками, то за вазочки с вареньем, и в результате на столе образовался хаос. Банницкий, обычно равнодушный к подобным мелочам, ничего не заметил, зато его сестра критически нахмурилась, а Генрих Петрович прямо заявил вовсю старавшейся горничной:

– Вы когда-нибудь накрывали стол к чаю, драгоценная?

– Да я же еще ничего тут не знаю! – певуче ответила та и, ничуть не смутившись, одарила психиатра сияющей улыбкой. – Сейчас будет готово!

– Кошмар. – Надежда достала сигарету и закурила – спичку ей любезно поднес Генрих Петрович. – Хотя чего можно ожидать, если прислугу наспех нанимал мой братец? Я как раз весь день обзваниваю агентства, ищу женщину для ведения хозяйства, домоправительницу. Предлагают сколько угодно, но ведь надо видеть, что берешь…

Она выпустила клуб дыма и поманила державшуюся в стороне Марину:

– Иди к нам! Вот на кого я надеюсь, – понизив голос, сообщила она психиатру, сразу вызвавшему у нее симпатию. – Если бы она осталась при Михаиле, я бы с легкой душой уехала лечиться. У меня ведь все больное – нервы, сердце, почки… Марина, а где же дети?

– Они совсем не хотели есть, а я слышала, что заставлять вредно, – храбро ответила молодая женщина. – Пусть лучше побегают по парку.

– Лучше для кого? – философски заметила Надежда. Однако вопреки опасениям Марины ни упрекать, ни спорить с нею она не стала. Сестра Банницкого явно имела на нее серьезные виды, что слегка озадачивало Марину. «Я не самая красивая, далеко не богатая, завидной невестой считаться не могу… В чем дело? Она чуть ли не выпихивает меня замуж за брата! А сам Миша? Объявить о нашей свадьбе вот так, не спросив меня… Только чтобы поставить на место детей…» Это предложение руки и сердца обидело ее больше, чем порадовало, и теперь она избегала встречаться взглядом с Банницким. А тот, уже вполне оправившись от недавнего недомогания, искренне не замечал возникшей между ними неловкости. Устроившись в углу стола, возле которого продолжала возиться жизнерадостная горничная, Банницкий просматривал газету и рассеянно жевал сухарик.

– Вот еще одна проблема, – продолжала откровенничать с психиатром Надежда. – Девчонок надо пристроить в хорошую школу-пансион. Я, конечно, ничего тут не знаю. Может быть, вы в курсе?

Генрих Петрович с дипломатичной улыбкой ответил, что сам он бездетен, но, конечно, с таким кругом знакомств, как у него, найти хороший пансион нетрудно.

– Главное – знать, какие требования.

– Да самые простые! – обрадовалась Надежда. – Побольше нагрузки, чтобы не бездельничали, побольше дисциплины, какой-нибудь спорт, музыка, пара иностранных языков… И железные нервы у преподавателей и воспитателей! – рассмеявшись, добавила она. – Если бы вы знали, чего я с ними натерпелась в Англии! Если вы думаете, что я виделась с ними только по воскресеньям, а все остальное время наслаждалась жизнью, то ошибаетесь! Меня вызывали в школу каждый день. То они оскорбили учителя, то устроили драку с детьми, то, – она понизила голос, – сбежали куда-то со взрослыми мальчишками. Эти детки – вовсе не подарок, и Ульяна не лучше сестры! Даже хуже, я бы сказала. У Алины все на виду, она не сдерживается, выдает себя, ну и получает… А эта молчит, молчит, а потом откопаешь за ней такое, что только ахнешь… И всегда умудряется увильнуть от наказания. Хитра, как черт! Давно сообразила, как выгодней себя вести.

Генрих Петрович внимал ей с понимающим видом, то и дело кивая, словно не ожидал услышать ничего иного. Надежда давно не имела такого благодарного слушателя, и повесть о своих страданиях в Англии лилась из ее уст, не встречая преград.

– Девчонки доставали всех, кого могли, и держали их в пансионе только из-за денег отца! Ну и я пыталась на них влиять… Господи, неужели это кончится?! – с неподдельной радостью воскликнула она, прижав к сердцу руку с дымящейся сигаретой. – Ведь вы поможете мне найти пансион?

– Я сделаю что смогу, но… – замялся вдруг психиатр. – Михаил Юрьевич согласен?

– Да это его собственная просьба! – успокоила его Надежда. – Только вот… Придется проверить, не учатся ли там дети Мишиных знакомых. Понимаете, он не желает, чтобы девочки узнали, чем была больна их мать.

– Но, насколько мне известно, все знакомые думали, что Ксения Константиновна живет в Испании? – удивленно переспросил Генрих Петрович.

Марина знала, что всем была рассказана эта легенда. Она помнила, как это ее потрясло, – ведь распространив такую ложь, Банницкий обрек себя на одиночную борьбу с безумием жены. Ни сочувствия, ни помощи, ни простого понимания, как ему тяжело, – ничего, он не мог ожидать в такой ситуации. К тому же его жизнь еще больше усложнялась тем, что приходилось хранить тайну.

– А он всего боится, с тех пор как это случилось! Пять лет играл в шпионов, теперь остановиться не может! – отмахнулась Надежда, взглянув на брата, который, уткнувшись в газету, потянулся за очередным сухариком, несмотря на то что горничная убрала корзинку у него из-под носа. Безрезультатно пошарив по скатерти, банкир выглянул из-за газеты, удивленно посмотрел на то место, где только что стояли сухарики, и, смирившись с их потерей, снова углубился в чтение.

– Вот он такой, – сестра говорила насмешливо, но где-то глубоко за насмешкой пряталась любовь. – Он сам себя обслужить не может, где ему уследить за такими двумя оторвами! Милая, да скоро вы закончите?!

Польщенная горничная, которую за последние пять минут назвали и милой, и драгоценной, торопливо переставила что-то на столе и объявила, что чай готов. Все уселись, и Надежда немедленно пододвинула брату сухарики:

– Ешь и убери газету! Еще и тебя мне воспитывать?

Банницкий извинился, сложил газету и протянул ее горничной. Девица недоуменно ее повертела, громко хмыкнула и удалилась, картинно виляя бедрами, обтянутыми короткой черной юбкой. Надежда сощурившись, оценила ее походку и, как только за ней закрылась дверь, заявила, что завтра же уволит эту девку.

– Где ты ее взял, Миша? На обочине шоссе?

Банницкий даже не понял, о чем спрашивает сестра, и посмотрел на нее с таким искренним недоумением, что все невольно заулыбались. Не удержалась даже Марина, которая весь вечер чувствовала себя не в своей тарелке.

– Ладно, бог с ней. Мы говорили о детях. – Надежда заботливо намазала тост джемом и передала его брату. – Генрих Петрович обещает поискать для них пансион. Где бы ты хотел – в Москве или за городом?

– Даже не знаю, – растерялся банкир. – А где лучше?

– Детям всегда лучше за городом, – внушительно произнес психиатр и продолжал, поддержанный благодарным взглядом Надежды. – Свежий воздух, общение с природой, больше возможностей заниматься спортом. В Москву они выезжают на экскурсии, в музеи, театры. Этого вполне достаточно. Можно подобрать отличный вариант для девочек в ближнем Подмосковье. Вы сможете навещать их, когда захотите, и не беспокоиться, чем они заняты. С ними будут работать профессионалы. Если захотите, я тоже могу их патронировать…

– Наверное, им это не помешает. – Банницкий встретился взглядом с Мариной. С того момента, как он наорал на детей, они еще не перемолвились ни словом. – А ты как считаешь?

– Ты отец, ты и думай, – коротко и не слишком ласково ответила она. Ее глаза сощурились, золотые искры в них погасли. Это всегда было у нее признаком плохого настроения. Банницкий прекрасно это знал, но сделал вид, что ничего не заметил.

– Я тебя спрашиваю, потому что тебе тоже придется решать такие вопросы, – он отставил в сторону пустую чашку и оглядел собравшихся за столом. – Надя, хочу сообщить тебе новость семейного плана. Нет, Генрих Петрович, останьтесь, – остановил Банницкий психиатра, сделавшего вид, что он собирается встать из-за стола. – Вы тут не чужой. Мы с Мариной уже три года вместе. Я бы давно предложил ей узаконить наши отношения, но по известным причинам не мог… Мне казалось, что это может ухудшить состояние Ксении.

Психиатр медленно склонил голову, словно преклоняясь перед таким самопожертвованием. Надежда нервно закурила и впилась взглядом в брата, жадно ожидая решающих слов. И Банницкий их произнес, не сводя глаз с Марины.

– Теперь я хочу сделать то, о чем давно мечтал. Я прошу тебя стать моей женой.

Наступила тишина. Марина смотрела в свою чашку, к которой так и не прикоснулась. Было слышно, как под окнами – по случаю теплой погоды они были открыты – шелестит на легком ветру разросшаяся сирень. Женщина пыталась заставить себя сказать хоть что-нибудь, но не могла разомкнуть губ. «Скажи, что должна подумать. Поблагодари за честь. Отвечай, он ждет, а его сестра сейчас начнет искрить от напряжения». Марина никогда не думала, что эта минута будет обставлена именно так – в присутствии чужих людей, после более чем странных сцен опьянения, ссоры с детьми… Собственно говоря, она не думала, что эта минута вообще наступит.

– Я тебе удивляюсь, Миша! – Неожиданно нарушила тишину Надежда. Она взволнованно ткнула в сторону брата дымящейся сигаретой: – Кто же ТАК делает предложение? Как, по-твоему, она должна ответить в подобной обстановке? Знаешь, я бы на ее месте отказала, вот назло отказала бы, чтобы научить тебя манерам!

– Надя, у меня нет времени и сил устраивать романтическое свидание! – раздраженно ответил Банницкий. Вид у него был обескураженный – при всем его уме он не умел проигрывать, считая, что нормой для него являются победы. Это качество помогало ему в бизнесе, но очень осложняло личную жизнь. Марина считала, что он и безумие жены скрывал от всех потому, что был не в силах публично признать крах своего брака.

– Знаешь, Миша, – с трудом подбирая слова, начала она. – Я сейчас просто не готова ответить. Не сегодня.

– Вот! – с горьким торжеством воскликнула Надежда. – И любая женщина, у которой есть хоть капля достоинства, ответила бы так же, если не хуже!

– Постой, – Банницкий обращался только к Марине, игнорируя сестру. Он умел видеть цель, не обращая внимания на мелочи. – Как это – не готова? Разве мы это уже не обсудили?

Женщина удивленно подняла на него глаза:

– Когда? Что-то не помню.

– Боже мой, – пробормотал Банницкий, внезапно начиная улыбаться. – Какой же я дурень! Представляешь, у меня было полное ощущение того, что мы как-то говорили о нашем будущем! Наверное, я просто вообразил себе этот разговор…

– Ну конечно, – опять вмешалась сестра. – Ты опять выдаешь желаемое за действительное. То же самое было с Ксенией – ты видел в ней то, что хотел. И чего добился? Если бы она не сошла с ума, то устроила бы тебе сладкую жизнь! Просто не успела – сперва дети были маленькие, потом… Тебе, можно сказать, повезло!

Внезапно Надежда осеклась, повернулась на стуле так резко, что он скрипнул под тяжестью ее веса, и взглянула на открытое окно, расположенное прямо у нее за спиной. Марина перевела взгляд туда же, но не увидела ничего, могущего приковать внимание, кроме куста сирени, освещенного вечерним солнцем.

– Это ведь первый этаж? – пробормотала Надежда и, торопливо выбираясь из-за стола, толкнула его так, что вся посуда задребезжала. – Ч-черт! Я еще не привыкла к этому дому!

Высунувшись в окно по пояс, она некоторое время прислушивалась, затем повернулась с расстроенным лицом:

– Не уверена, но мне показалось, что под окном кто-то шевелился. Если это дети…

– Это кошки, – успокоил ее Банницкий. – Их тут с десяток, не меньше. Впрочем, наверное, уже больше, они ведь плодятся. Я уговаривал Ксению их стерилизовать, но она была против.

– Кошки, да еще уличные – это инфекция, – заявила слегка успокоенная Надежда, возвращаясь за стол. – Надо избавиться от них. Я понимаю – иметь одну кошечку, чисто домашнюю, но такое дикое стадо… Я знаю отличный способ вывести их всех разом. Два-три дня не кормить, потом выставить на крыльцо тазик сырого фарша, в него вмешать крысиный яд и… Миша, как ты на это смотришь?

Тот сделал равнодушный жест. Генрих Петрович, устремив на Надежду самый свой гипнотический и неотразимый взгляд, заявил, что полностью ее поддерживает.

– Нельзя допустить, чтобы животные бесконтрольно размножались. И вы совершенно правы, Надежда Юрьевна, насчет кошек. Столько болезней, как они, ни одно домашнее животное больше не переносит. Так что, если в доме дети…

– Но ведь детей отправят в пансион? – неожиданно для самой себя вмешалась Марина. – Адом ты собирался продать, не так ли, Миша? Так какая разница, останутся кошки или нет?

– Продать дом? – протянула Надежда. – Впервые слышу! Миша, это правда?

– Есть такая мысль, – проворчал тот, и Марина поняла, что обнародовала его план преждевременно. Ему явно не хотелось делиться им с сестрой. – На обломках новую жизнь не начинают.

– Мысль отличная, но кто позарится на эти твои обломки? – усомнилась сестра. – Сколько ты сюда вложил? Я еще тогда говорила, что это уродство себя не окупит! И место не обжитое, инфраструктуры никакой, за всякой мелочью надо ехать… И вообще, где ты тогда будешь жить? В Москве? Кажется, у тебя там холостяцкая квартира? Посмотрела бы я на это логово! Что же ты молчишь?

– Нумерую твои вопросы, – бесстрастно ответил брат. – Их слишком много. Сперва я хотел бы, чтобы мне что-нибудь ответила Марина, а потом решу все остальное. А ты пока найди пансион для детей…

«И крысиный яд для кошек, – закончила про себя Марина. – Короче, полная зачистка перед…» Она не успела додумать мысль – в раскрытое окно влетел большой камень и с грохотом обрушился на середину стола, вдребезги расколотив фарфоровый кувшин со сливками и заварочный чайник. Из опрокинутых при сотрясении вазочек посыпались сухарики, потекло варенье, Надежда, вскрикнув, вскочила из-за стола, уворачиваясь от полившейся заварки. В это время в окно влетел другой камень, точнее – половинка кирпича. Он приземлился в непосредственной близости от женщины, уничтожив ее чайный прибор. Теперь вскочили все.

– Мерзавки! – сдавленно проговорила разом побагровевшая Надежда. – Они метили в меня!

Отстранив ее, Банницкий высунулся в окно и тут же обернулся:

– Их надо немедленно поймать! Они все слышали! Про пансион, и главное, про мать…

Не дожидаясь продолжения, Марина первой бросилась вон из столовой. Она вспомнила, как девочки обсуждали свой безумный план побега. Казалось, ей удалось их отговорить, хоть на время, но что теперь могло остановить сестер? «Дети ехали домой, к матери, а попали на могилу и в очередную школу-тюрьму!»

Выбежав из дома, она огляделась. Уже вечерело, но в парке было еще светло – редко растущие сосны щедро пропускали лучи предзакатного солнца. Девочек не было видно, да и бесполезно было рассчитывать, что они так просто позволят себя поймать. «У них есть деньги, есть лидер – Алина, есть страшная обида на отца… Господи, что они могут натворить! В такой глуши, одни, не зная ни местности, ни местных нравов… Две красивые маленькие девочки, сбежавшие из дома… Они сядут в любую машину, которая остановится рядом!»

Марина бросилась к воротам – тщетно. Охранник, полный молодой парень в камуфляже, никого не видел. Ему только что позвонил Банницкий, также предупреждая, что дети сбежали.

– Запру вот ворота и пойду их искать на территории. – Он зачем-то продемонстрировал женщине пистолет в кобуре. – Хотите, поищем вместе?

Она только отмахнулась и побежала вдоль ограды, то и дело оступаясь на непривычно мягкой лесной земле, усыпанной толстым слоем прошлогодних листьев и иголками. Марина осматривала железные прутья, ища какой-нибудь изъян, позволивший бы девочкам сбежать… Но вскоре ей стало ясно, что за состоянием ограды следили на совесть. Двухметровые чугунные прутья, заостренные кверху, скрепленные лишь внизу и вверху, так что некуда было поставить ногу, чтобы перелезть, все до единого были целы. Добежав до угла участка, женщина остановилась, чтобы отдышаться, и уже медленнее двинулась вдоль другой стороны ограды. Справа Марина видела дом. Сквозь сосны было заметно движение возле террасы, до нее доносились на удивление ясные, близкие голоса. Здесь, среди леса, их не искажали посторонние шумы. Люди говорили как будто совсем рядом.

– Участок большой, но спрятаться негде! – убеждал Генрих Петрович. Его бархатный низкий голос по-прежнему звучал ровно, как будто ничего не случилось. – Убежать тоже невозможно, ограда надежная. Они вернутся, Надежда Юрьевна, это вопрос времени.

– Вы не знаете этих детей! – В голосе женщины слышалась настоящая паника. – Я не представляю, что они теперь натворят… Они обе такие неуравновешенные, все в мать… Господи, когда она сошла с ума, я совсем не удивилась! Когда Миша меня с ней познакомил, у меня сразу мелькнула мысль о чем-то подобном! Вы помните ее глаза? У нее были совершенно ненормальные глаза!

– Заткнись! – Это выкрикнул Банницкий. Марина даже вздрогнула – столько ярости было в его голосе. – И прикуси свой проклятый язык! Это из-за тебя они удрали! Я же предупреждал – ни слова о том, что случилось с их матерью!

– Сам заткнись! – сорвалась сестра. В этот миг их голоса стали на удивление похожи. – С тех пор как я тут, ты только и делаешь, что оскорбляешь меня! Уж ни слова не скажи о твоей драгоценной женушке! Что это за святая такая выискалась, хотелось бы знать?!

– Успокойтесь, – попытался вмешаться Генрих Петрович, но женщина не сдалась:

– В гробу я, кажется, успокоюсь! Ноги моей тут больше не будет! Все, родимый, – лови этих паршивок сам, воспитывай сам, и камни они пусть кидают в тебя! А я уезжаю! Мне моя жизнь еще дорога!

– И катись! – напутствовал ее брат. – Такую хамку я могу найти и за меньшие деньги!

Раздался пронзительный короткий визг, будто женщина обо что-то укололась. Затем отчетливый сухой хлопок – казалось, лопнул воздушный шарик. А затем ее неестественно спокойный голос:

– Это тебе на память, скотина. А теперь отдай мои пять тысяч.

Наступило молчание. Марина, сильно заинтересованная происходящим, на минуту забыла о детях. Больше всего ее поразило то, что девочки, сознательно или случайно, все-таки добились отъезда тетки. Разумеется, они не могли предсказать эту стычку между братом и сестрой, но одно просчитали безупречно – меру терпения обоих. Марина даже прониклась к ним уважением.

Она подошла поближе, все еще оставаясь незамеченной. У крыльца стояли мужчины. Банницкий возбужденно жестикулировал, но говорил негромко, так что слов она разобрать не смогла. Психиатр скорбно кивал в ответ, его золотые очки кроваво отражали заходящее солнце. Спустя минуту на крыльце появилась Надежда. Она была в плаще, криво наброшенном на одно плечо, на сгибе руки висела объемистая сумка из синей шотландки, явно дорожная. За нею следовала жизнерадостная горничная, умудрявшаяся вилять бедрами, даже катя два огромных чемодана.

– Так где мои деньги? – поинтересовалась Надежда. – Или ты отменил свое обещание?

– Получишь завтра, в банке, – ответил Банницкий, повернувшись к сестре спиной. – Я таких денег наличными при себе не держу.

– А я и забыла, что прошло то время, когда ты носил с собой килограмм баксов в пластиковом кулечке! – язвительно заметила Надежда. – Ну что ж, ты обещал при свидетеле. Надеюсь, завтра вспомнишь мое лицо?

Ответом ей было молчание. Даже Генрих Петрович, чувствовавший себя уверенно в любой ситуации, не решился вмешаться. Слишком выразительно молчал банкир. Женщина громко откашлялась, натянула рукава плаща, взглянула на часы. Марина наблюдала за ней, стоя метрах в пятнадцати, и готова была поклясться – Надежда утратила контроль над ситуацией, и сейчас происходит вовсе не то, чего бы ей хотелось. Ссора с богатым братом явно не входила в ее планы. Марина вспомнила то немногое, что знала о ней. Пятьдесят лет. Одинока. Была замужем, но муж умер лет пятнадцать назад. Детей у них не было. Кажется, вспоминала Марина, по образованию сестра Банницкого была экономистом, но ни дня в своей жизни не работала. Сперва ее содержал муж, потом брат. Банницкий как-то оговорился, что сестрица наверняка успела скопить кругленькое состояние за те годы, пока патронировала детей в Англии. Деньги он посылал ей щедро и, конечно, не требовал отчета. Он знал, что если сестра что-то и берет себе, то большую часть все равно получают дети. Он не любил ее, но доверял ей, не считал ее совершенной нянькой, но был рад, что сестра взяла на себя заботу о детях. И вот сейчас он стоял спиной к Надежде и ждал, когда за ней приедет машина. Та тоже ждала – но явно не машины, а извинений, примирения, какого-то жеста со стороны брата.

К крыльцу подъехал черный «Ниссан», новый шофер помог горничной погрузить чемоданы. Надежда явно занервничала. Мгновение она колебалась, потом не выдержала и тронула брата за плечо:

– Я уезжаю!

– В добрый путь, – сухо ответил тот.

– Я понятия не имею, где устроюсь. Моя квартира сдана…

Женщина говорила все неуверенней, и часто оглядывалась на психиатра, словно ища у него поддержки. Но тот был целиком поглощен раскуриванием только что набитой трубки.

– Я попробую устроиться в каком – нибудь прил ич – ном отеле… – Голос Надежды звучал почти жалко. Тем разительней был контраст с холодным ответом брата.

– И пробовать не стоит – сразу устроишься. Рекомендовать ничего не могу, не знаю твоих вкусов. Увидимся завтра!

Сказать больше было нечего. Надежда, бросив последний взгляд на неприступную спину Банницкого, молча уселась в машину. Шофер захлопнул дверцу, сел за руль, и черный «Ниссан» пополз по дорожке к воротам. Генрих Петрович раскурил наконец трубку и с видимым облегчением выпустил густой клуб дыма.

– А где же у нас Марина Александровна? – спросил он таким ровным тоном, словно и не был свидетелем только что разыгравшейся тяжелой и некрасивой сцены. Марина вздрогнула и постаралась надежнее укрыться в тени сосен. На женщине был черный деловой костюм, и она вполне могла сойти за вечернюю густую тень, которых все больше становилось в парке.

– Она ведь первая выбежала, – хмуро ответил Банницкий, видимо, все еще под впечатлением ссоры с сестрой. – Детей ищет.

– Михаил Юрьевич, ведь ее уже долго нет! – обеспокоено настаивал психиатр. – А если она побежала к обрыву, не заметила, оступилась? Там ведь не огорожено!

– Да еще не так темно. – Банкир наконец опомнился, и в его голосе зазвучала тревога. – Вот дети… Ограда в порядке, так они могли попробовать съехать с обрыва… Черт!

И не говоря ни слова, бросился за угол дома. За ним поспешил и Генрих Петрович, переходя с бега на быстрый шаг и даже в таком положении пытаясь сохранять достоинство. Марина, напуганная разговором об обрыве, бросилась было в ту же сторону, но вдруг отшатнулась и вскрикнула – из-за багровых кустов пышно разросшегося боярышника выскочила девочка.

Марина с перепугу не разобрала, кто перед ней, но тут же по решительному виду беглянки опознала Алину.

– Как думаете, эта сволочь уехала навсегда? – спросила та.

– А ты как думаешь? – оправившись от испуга, сердито ответила женщина. – Кажется, все слышала не хуже меня!

– Уля, выходи, – приказала Алина, и из-за кустов показалась голова ее сестры. – У нас получилось.

– Кто спорит, получилось! – саркастически согласилась Марина. – Особенно ловко вы разнесли стол!

– А что нам было делать? – резонно возразила девочка. – Сами слышали – нас опять в пансион, дом продать, кошек отравить… Что она говорила про маму?

Марине стало очень жарко. Она порадовалась, что природа наградила ее смуглой кожей и лишила способности краснеть, иначе проницательная девчонка немедленно поймала бы ее на вранье.

– Она не любила вашу маму, как мне кажется, – ответила женщина как можно хладнокровнее. – Нечего ее слушать.

– Она сказала, что мама сошла с ума! – настойчиво вмешалась Ульяна. – Почему? Что она такого сделала?

– Ну, если сложить, сколько раз меня называли сумасшедшей, получится целая история болезни! – нашлась Марина.

Как ни странно, эта простая отговорка совершенно успокоила озадаченных девочек. Она снова переключились на отъезд ненавистной тетки и теперь искренне развеселились. Гроза миновала, враг отступил, и маленькие интриганки снова стали похожи на обыкновенных детей. У Марины отлегло от сердца. Видимо, девочки не слышали разговора взрослых от начала до конца, иначе поняли бы, что с их матерью действительно что-то случилось.

– Я думаю, самое время вернуться в дом и попросить прощения у вашего папы, – сказала она, когда веселый обмен мнениями стал затихать. – Его-то наказывать не за что!

– Мы сами решим. – Алина сразу переменила тон, только что искрившиеся синие глаза померкли и стали холодно-настороженными. – Давайте сразу договоримся – вы к нам не лезете и жить не учите! А то получится еще одна тетя Надя, а вы сами видели, как мы ее отсюда выставили!

Отповедь была исчерпывающей. Марина только пожала плечами и пошла к дому. «Какое мне дело до этих детей? Они мне даже не падчерицы. А если бы я все же стала им мачехой?» Женщина вздрогнула, представив, что живет в доме, где пять лет содержали ее сумасшедшую предшественницу, сидит вечерами у камина в охотничьей гостиной, в обществе оленя, кабаньей головы и медвежьей шкуры, пытается воспитывать этих детей, больше похожих на два кактуса… К тому времени, когда в разгромленную столовую вернулись мужчины, она уже знала ответ на вопрос, который так волновал Банницкого.

– Где ты была? – бросился он к ней с порога. – Происходит черт-те что! Ни девчонок, ни тебя…

– Не беспокойся, я их видела. – Она отыскала на столе уцелевшую чашку и налила в нее остывшего чаю. – И даже пыталась уговорить вернуться. Разумеется, напрасно.

– Что они слышали? – Банкир устало опустился в кресло, растер пальцами виски. – Ужасный день, голова трещит… Сегодня я начал сомневаться, что стоило их выписывать из Англии.

Генрих Петрович, вошедший вслед за ним, отчего-то посмотрел на Марину с укоризной, как будто она была виновата в том, что ему не дали спокойно выкурить трубку, вынул спички и заново занялся сложным процессом раскуривания. Женщина решилась:

– Знаешь, Миша, раз уж ты мне сделал предложение при свидетелях, при свидетелях я и отвечу. – Она нервно засмеялась, стараясь скрыть свой страх перед словами, которые собиралась произнести. – Я не могу выйти за тебя замуж. Наверное, я с самого начала хотела быть только твоей любовницей. Жена из меня не получится.

Генрих Петрович оторвался от трубки и уставился на Марину так, будто заметил у нее на лице неприличную татуировку. Банницкий поднял голову и, прищурившись, посмотрел на любовницу. Его лицо было искажено – то ли гримасой боли, то ли недоумения.

– Если хочешь, – продолжала она, пряча взгляд, – у нас все будет по-прежнему. Только не надо ничего менять!

– Сегодня очень трудный день. – Банницкий встал и, подойдя к столу, налил себе воды. – И я ничего не хочу обсуждать.

– Но я уже все решила!

– Ты можешь оказать мне услугу? – Выпив несколько глотков, мужчина вылил остатки воды на полотняную салфетку и промокнул ею лоб. – Останься сегодня ночевать. В отдельной комнате, если хочешь. Можем даже больше не видеться. Просто останься!

– Хорошо. – Женщина взглянула на часы. – Только рано утром надо вызвать такси, я не хочу опоздать на работу.

– Тебя отвезут. Генрих Петрович, сегодня у нас дом опять без хозяйки. Прямо напасть какая-та! Проводите Марину наверх, в комнату с аквариумом. Кажется, там есть все необходимое. А я больше не могу, ложусь спать. Девчонки сами найдут, где входная дверь. Может, они уже у себя.

Генрих Петрович как-то особенно внимательно посмотрел на него, однако от реплики воздержался. Он с подчеркнутой любезностью пропустил Марину вперед в дверях столовой и повел вверх по винтовой лестнице. Женщина поднималась, оглядывая голые неуютные стены, и все больше убеждалась, что это точно не тот дом, где ей хотелось бы жить.

Однако мансарда, куда привел ее психиатр, оказалась неожиданно уютной и имела вполне обжитой вид. Персиковые стены были ярко освещены закатным солнцем, и Марина невольно остановилась у одного из окон, любуясь открывшимся видом. Что ей здесь нравилось – так это парк. К участку почти не прикасались руки ландшафтного дизайнера, и на нем рос такой же дикий лес, как и за оградой. Лишь кое-где, возле самого дома, были посажены цветущие кустарники и деревья, разбито несколько газонов, но это было, как видно, сделано давно и случайно и казалось здесь чем-то временным. Главным остался лес, за которым сейчас исчезало маленькое алое солнце.

Она опомнилась и пошла вслед за Генрихом Петровичем, который терпеливо ждал ее на пороге открытой двери. Теперь они оказались в еще более уютной комнате, которая понравилась Марине с первого взгляда. У нее даже поднялось настроение, когда она оценила обстановку, а наличие громадного аквариума ее восхитило. Она сразу бросилась к рыбам:

– Какая прелесть! Сколько их тут?! Ой, какая огромная эта синяя… Прямо жутко – как смотрит! А эта, вы поглядите – вместо рта какая-то присоска, ползает и губой мусор собирает! Ой-ой, какой крендель, вон тот, лобастый, оранжевый! Это Миша увлекается?! Я не знала!

– Это было увлечение Ксении, – ответил Генрих Петрович, и женщина сразу поостыла. Обернувшись и оглядев комнату, она убедилась, что здесь все носит несомненную печать женского присутствия. Очень явную печать, как будто здесь несколько лет прожила…

– Это ЕЕ комната? – с суеверным страхом прошептала она.

– Да, но Ксения Константиновна погибла не здесь, – успокоил ее психиатр. – Ее сюда даже не привозили после смерти.

– Она… Могла отсюда выходить?

Теперь эта уютная зеленая комната нагоняла на женщину страх и тоску. Ей казалось, что она вот-вот услышит за дверью шаги и войдет законная хозяйка – высокая женственная блондинка с удивительными синими глазами. Именно такой как-то описал жену Банницкий – Марина сама попросила. Она охотнее взглянула бы на ее фотографию, но любовник отговорился тем, что не имеет привычки носить с собой чьи-либо снимки. Марина тогда решила, что он просто не желает подвергать жену критике любовницы, и, несмотря на досаду, зауважала его еще больше.

– Конечно, она выходила, – Генрих Петрович даже заулыбался – так его позабавил ее испуг. – Гуляла по парку, занималась немного спортом, здесь есть теннисный корт. Инструктора мы взять не могли, с нею ведь в любой момент мог начаться припадок, так что ее партнерами были мы все по очереди. Здесь есть бассейн, солярий, маленький салон красоты – ничуть не хуже настоящего, уверяю вас! Она жила не в тюрьме, если вы об этом хотите спросить. Просто не было внешних контактов, и она не выходила за ворота. Уверяю вас, очень многие хозяйки загородных больших домов живут почти такой же замкнутой жизнью. Мне ли не знать! Со временем им становится нужна моя помощь. Это настоящие дикарки – современные дикарки с большими деньгами и проблемами.