Текст книги "Потерявшая имя"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Анатолий Ковалев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Вступит на днях, если я ему не помешаю. – Девушка глубоко вздохнула, утирая слезы и натягивая на плечи упавший было шарф из кружев шантильи. Траурное платье да кусочек кружев – это все, что согревало ее в зимний вечер, отметила Прасковья Игнатьевна.

– Как же ты намерена ему помешать? – недоверчиво спросила она, оценивающе оглядывая гостью. В ее пристальном взгляде мелькала какая-то мысль, которую она еще медлила высказать.

– Обращусь в Сенат, в Городскую палату… – с воодушевлением начала Елена.

– Милая моя, да знаешь ли ты, что и более важные дела у них годами лежат без всякого продвижения? – перебила Прасковья Игнатьевна. – А с тобой они и разговаривать не станут, ведь ты по всем бумагам теперь числишься умершей. Очень им нужно!

– Но ведь вы можете доказать, что я жива и что я – та самая Елена Мещерская, дочь своих родителей!

– И это будут только мои слова, бедное дитя. На все теперь требуется бумага, – поучительным тоном продолжала графиня, – а если нет бумаги, то изволь дать взятку! Твой дядюшка весьма преуспел по той и другой части, если вступает в права наследства ровно через полгода после смерти твоих родителей. Деньгами я еще могла бы тебя ссудить, но не будут ли они пущены на ветер? Получить взятку – одно, а что-то сделать – совсем другое. У Белозерского огромные связи… Взять хотя бы этот званый ужин – подумай, кто там был? Вся Москва. Ты молода еще и не знаешь жизни, не знаешь города, в котором живешь. Кто накормил и напоил Москву, тот может рассчитывать, что сделает на глазах у нее любую подлость, и никто не возмутится. Таков свет, дитя мое.

– Что же мне делать?! – в отчаянии воскликнула Елена, убитая этой отповедью.

Шувалова выдержала паузу, во время которой обвела комнату взглядом, будто хотела пересчитать в канделябрах оплывающие свечи. На самом деле графиня взвешивала каждое слово, которое собиралась произнести, подсчитывала возможные убытки и прибыли и все больше склонялась к единственно верному решению.

– Покорись судьбе, милая моя, – начала она. – Выходи замуж за дядюшку. Другого выхода нет, я сама на твоем месте поступила бы так же.

В первое мгновение Елена не поверила своим ушам, а когда смысл услышанного стал ей ясен, вся кровь прилила к ее впалым бледным щекам.

– И это советуете мне вы, когда только что перед этим называли дядюшку сущим дьяволом? Как вы можете? – все больше закипала юная графиня. – Ведь я обручена с вашим сыном, и это было сделано с вашего согласия! Что вы скажете Евгению, когда он вернется? Что дали мне такой совет?!

– А это не твоего ума дело, о чем мне говорить с сыном! – в свою очередь вспылила Шувалова, но тут же взяла себя в руки и смягчила тон: – Пойми, девочка, война многое перевернула с ног на голову… Для тебя все обернется еще не так скверно. Можно хорошо жить и за дурным мужем!

Последнее спорное изречение Прасковья Игнатьевна, счастливо прожившая век с мягкосердечным и великодушным супругом, изобрела только что. Эта фраза звучала как житейская мудрость, не неся в себе ни капли таковой, и окончательно взбесила гостью.

– Не вам рассказывать мне о войне, сударыня! – закричала Елена, вскакивая и подступая к графине с таким видом, словно собиралась с нею сразиться. – Я прошла сквозь ад и выжила только благодаря моей любви к Евгению! А вы мне предлагаете его забыть?

Прасковья Игнатьевна поморщилась, настолько слова Елены показались ей высокопарными, годящимися для какой-нибудь трагедии в духе Расина. Эта девица непременно бы разжалобила Владимира Ардальоновича, но на нее такие речи никогда не действовали даже в юности.

– Не думаешь ведь ты, дорогая моя, что в наши трудные времена Евгений женится на бесприданнице? – произнесла она с безжалостной усмешкой, меряя взглядом пылающую от негодования девушку. – Дядюшка не даст тебе и ломаного гроша в приданое.

– Вы… Вы ничем не лучше моего дядюшки! – сдавленно выговорила Елена, с ужасом встречая этот жесткий взгляд. – Нет, вы хуже! Вы лгали, когда говорили, что желаете нашей свадьбы, и потому я только что видела в вас последнюю опору в этом мире! Что ж, теперь и вы объявите меня авантюристкой, чтобы я оставила вашего сына в покое?!

– Если честно, мне никогда не нравился выбор Евгения, – невольно отводя глаза, отвечала Прасковья Игнатьевна, – но я уважала твоих родителей…

– …и мое приданое! – добавила девушка с презрительной усмешкой. Губы у нее дрожали. – Да, вы страшнее дядюшки, много страшнее! Про него весь свет знает, что он негодяй, так по крайней мере его и остерегаются, но вы, вы – вас ведь считают порядочной женщиной! Как страшно вы можете обмануть!

– Что за бред! – воскликнула оскорбленная Прасковья Игнатьевна. – Я сейчас прикажу вас вывести!

– Не трудитесь! – Елена сделала шаг к двери. В ее голосе зазвучала такая металлическая нотка, что графиня невольно опустила руку, протянутую к сонетке звонка. – Я уйду сама и больше не потревожу ваш покой.

– Так будет лучше для всех, – почти беззвучно сказала ей вслед Прасковья Игнатьевна, обращаясь больше к себе самой. Она с ужасом представила встречу немощного Евгения с Еленой, которую он уже похоронил в своем сердце. Сын ни разу не вспомнил о бывшей невесте. Стоявший на его бюро портрет девушки, который графиня заботливо обрядила в черную рамку, он молча спрятал в ящик, положив лицом вниз. На этом все было кончено – так полагала Прасковья Игнатьевна.

Выбежав во двор шуваловского особняка, Елена вдруг осознала, что ей больше некуда идти, не у кого просить защиты. От этой мысли по телу прошел озноб. Она присела на скамью, запорошенную снегом, чтобы собраться с мыслями. В этот миг из дома выбежал знакомый ей мальчишка и, не заметив в шаге от себя Елену, пустился вприпрыжку к воротам.

– Вилимка, куды тя несет, на ночь глядя? – крикнул ему кто-то невидимый в сумерках, наполнявших двор.

– В тиятр, – гордо ответствовал мальчуган. – Барин послал, отнесть первый ахт. – И он потряс папкой, которую держал подмышкой.

– А разве тиятр на ночь не запирают? – спросил тот же голос.

– Не-а! – рассмеялся в ответ Вилимка. Видно было, как ему нравится интересное поручение графа. – Там по ночам рапортируют! – исковеркал он незнакомое слово.

– Вона что! – лениво удивился голос, но мальчугана уже след простыл.

«Барин послал?! – насторожилась Елена. – Какой барин?» Она знала, что Прасковья Игнатьевна уже восьмой год вдовеет и как-то в минуту откровенности призналась ее матери, что по гроб останется верна своему Владимиру Ардальоновичу. Но ведь она сама только что сказала, что война многое перевернула с ног на голову. Может быть, графиня все же вышла замуж? Или Евгений находится в доме, а его мать скрыла это? «А если он уже с кем-то помолвлен? И за новой невестой дают хорошее приданое?» Ей непременно нужно было увидеть того, кого Вилимка назвал барином.

Расположение комнат в доме Шуваловых не составляло для нее тайны. Елена постаралась обойти гостиную на тот случай, если Прасковья Игнатьевна до сих пор находится там, через узенький коридорчик, ведущий в комнаты прислуги. Дворовые люди, встречавшиеся на пути, узнавали Елену и кланялись ей. «Все меня помнят, все узнают, – лихорадочно кивала в ответ она, – но при этом попробуй доказать, что ты – это ты! Спокойно дадут ограбить среди бела дня!»

Добравшись до комнаты Евгения, она тихонько постучала. За дверью не было слышно никакого движения. Елена хотела тотчас уйти, но не удержалась, чтобы не заглянуть в комнату возлюбленного, может быть, в последний раз.

Она вошла тихо, на цыпочках. Здесь ничего не изменилось, будто бы и не было войны, ужасного пожара, французской оккупации. Все те же книжные шкафы вдоль стен, тот же мягкий персидский ковер на полу, в котором нога тонула по щиколотку, то же тиканье высоких напольных часов, мелодичный перезвон которых был ей знаком с самого детства.

Девушка подошла к бюро. Здесь она чаще всего заставала Евгения за работой. Он переводил немецких поэтов: Гете, Шиллера, Вильгельма Тика, читал ей свои переводы, а она хвалила или критиковала. Иногда они ссорились из-за ее излишней придирчивости. Страсть к немецкой поэзии и музыке сблизила их еще в детстве, когда они обнаружили схожесть вкусов и взглядов. Им нравились одни и те же театральные постановки, книги, картины, даже столовые приборы они предпочитали одни и те же. Никто ее так не понимал, как Евгений. «Это хорошо, что его здесь нет, – призналась она себе, открывая крышку бюро, – иначе мне было бы слишком больно, если бы он заговорил так, как его мать…» На дне ящика она заметила портрет в рамке и тут же узнала свой подарок. Елена взяла его и перевернула. Это была изящная, выдержанная в пастельных тонах акварель, сделанная модным художником. Елена позировала в лиловатом легком платье, в светлые волосы были вплетены ирисы. Невинные голубые глаза, которым она тщетно старалась придать томное загадочное выражение, светились самым недвусмысленным счастьем… Ее мать была против такого туалета, она находила его похоронным и твердила, что ирисы – это цветы мертвых. Елена настояла на своем выборе, утверждая, что нынче в моде все меланхолическое, а ее румяное лицо и без того портит дело. Она с горечью вспомнила этот спор, разглядывая черную рамку, в которую был теперь заключен портрет.

– Но я жива, черт возьми! Жива! – воскликнула девушка, бросив портрет на дно ящика и громко хлопнув крышкой бюро.

В тот же миг в стену постучали, послышался глухой голос:

– Вилимка, ты здесь еще?

Сердце Елены сделало лишний удар. «Он!»

Еще час назад, она, не раздумывая, бросилась бы к Евгению, но теперь, после разговора с его матерью, ей важно было знать, разделяет ли тот взгляды и мысли Прасковьи Игнатьевны?

– Вилимка, я же просил поживее! – раздраженно крикнул граф.

Прежде она не слышала у Евгения подобных интонаций. «Что за комната за стеной? – спросила она себя и тут же вспомнила: – Комната ключницы, которой мы так боялись в детстве!» Теперь, после всего пережитого, детские страхи казались ей нелепыми, а само детство таким далеким!

Она осторожно постучала в дверь и услышала смягчившийся голос:

– Это вы, маменька? Войдите! Я как раз закончил первый…

Он запнулся, увидев Елену, и откинулся на спинку кресла с таким ошеломленным видом, словно в свете оплывающих свечей ему явилось привидение. Девушка остановилась на пороге. Если бы она и решилась сделать еще шаг, то размеры каморки не позволили бы этого, ведь комната ключницы была размером с большой шкаф. Кресло, в котором сидел Евгений, занимало треть комнаты. Остальное пространство было загромождено кроватью, на которой среди неубранного белья валялись вороха исписанных бумаг. Прямо на скомканных простынях, рискуя перевернуться, стояла чернильница. Граф смотрел на Елену широко раскрытыми глазами, не в силах произнести хотя бы слово.

– Я жива, – прошептала она, как обычно, по-французски, – вы не узнаете меня, Эжен? Вместо меня похоронили няньку Василису.

Ей хотелось поскорее все объяснить, чтобы вывести Евгения из замешательства, которое помешало ему даже подняться ей навстречу. «Он ничего не знает обо мне! – радостно догадалась Елена. – Мать ему не сказала!»

– Я полгода прожила в Коломне, у незнакомых людей, – продолжала она, – которые заботились обо мне, как родные…

– Элен, вы должны меня извинить, – перебил ее Евгений, и голос его прозвучал так сухо и холодно, что девушка содрогнулась от дурного предчувствия. – Я не могу подняться и приветствовать вас, как должно, я вернулся с войны беспомощным калекой.

Эта новость поразила ее и вызвала бурный прилив нежности и жалости. В это мгновение Елена забыла о собственных несчастьях.

– Милый мой! – воскликнула она по-русски и бросилась перед Евгением на колени, зажав в ладонях его ледяные руки. – Хочешь, я стану твоей сиделкой? Я буду ухаживать за тобой с радостью!

Перейдя на родной язык, она естественным образом перешла на «ты». До сих пор они обращались друг к другу лишь на «вы», говорить «ты» по-французски считалось не совсем прилично, это намекало на более близкие отношения, которых между ними не было.

Высвобождая руки из ее ладоней, он произнес прежним безжизненным голосом, лишенным и намека на чувство:

– Это невозможно. Я не имею права обрекать тебя на убогое существование сиделки. Ты еще очень молода и не понимаешь, во что может превратиться твоя жизнь с калекой. Сейчас тобой движет благородный порыв, но настанет день, когда ты возненавидишь меня за мою слабость.

– Эжен, ты ошибаешься! – воскликнула девушка, в отчаянии опуская руки.

– И разве дело только в тебе?! – На его впалых щеках проступил наконец румянец, глаза страдальчески блеснули. – Я сам буду каждый день думать о том, что лишил тебя счастья, заслонил от тебя солнце!

– Но солнце для меня – это ты! Ты – мое счастье! – выкрикнула она сорвавшимся голосом.

– Ты не скажешь этого уже через год жизни с калекой, а через два ты проклянешь себя за свой нынешний порыв!

Он вдруг взял Елену за локти и легко, словно девушка ничего не весила, поднял с колен. Их лица были совсем близко, как когда-то, в лодке, во время объяснения в любви, когда она успела незаметно погладить его по щеке.

– Елена, я не хочу твоей жертвы и освобождаю тебя от обещания. Помолвка расторгнута… – Он сделал глубокий вдох и добавил по-французски: – Так будет лучше для всех.

Елена выслушала его с закрытыми глазами, она не смогла себя заставить взглянуть в это лицо, ставшее вдруг чужим. Она не стала жаловаться Евгению на вероломного дядюшку, не упомянула также о разговоре с его матерью. Все, что терзало ее, вдруг отдалилось и показалось несущественным. Внезапно вспомнились неприятные сны накануне пожара, связанные с Евгением. В одном он смеялся над нею, а в другом – просил за что-то прощения.

– Вы когда-нибудь пожалеете об этом, Эжен… – сказала она, обернувшись на пороге. Елена сама не поняла, что заставило ее произнести эту банальную фразу, похожую на пустую угрозу. Девушка вымолвила эти слова как во сне, не думая об их смысле.

Она не попросила назад ни портрета, ни писем, что писала позапрошлым летом из деревни. Они были полны романтической дребедени с большими лирическими отрывками из Новалиса. Беззаботное, счастливое время! После расторжения помолвки принято забирать свои письма и портреты. Но куда бы Елена отнесла их, если у нее отняли отчий дом? Да и имела ли она, нынешняя, какое-то право на письма той беззаботной наивной девочки, от которой и следа в ее душе не осталось?

Елена плохо понимала, куда идет, и бесцельно кружила по спящему городу, не разбирая дороги. Наконец она попала на берег замерзшей Яузы и, сочтя это знамением, обрадовалась какой-то ужасающей, ледяной радостью. К этому времени она так окоченела, что уже не чувствовала холода и была в каком-то полубреду. Кружевной шарф давно упал с ее плеч и потерялся, на подоле платья повисли сосульки, при каждом движении звеневшие, как стеклярус, развившиеся локоны прилипли к вискам и покрылись инеем. «Река, спасшая меня во время пожара, станет моей могилой, – сжав зубы, решила Елена. – Нечего тянуть, вон черная дыра во льду!»

Она спустилась к реке, медленно пошла к проруби, опасаясь поскользнуться, и вдруг остановилась.

– Вот глупая! – Елена сипло рассмеялась. – Собралась свести счеты с жизнью, а боюсь разбить колено!

Она села, а потом легла на лед и начала в корчах кататься по нему, выталкивая из себя душивший ее истерический хохот. «Так будет лучше для всех!»

Тот факт, что мать и сын, не сговариваясь, сказали ей на прощание одну и ту же фразу, теперь чрезвычайно смешил. Впрочем, ее бы сейчас рассмешил любой пустяк, настолько взвинчены были нервы после кошмарного дня, начавшегося с посещения собственной могилы и кончившегося расторжением помолвки.

До проруби оставалось несколько шагов, и потому она не торопилась. Все было решено и кончено, и, осознав это, Елена наконец успокоилась. Она лежала молча, глядя на звезды, и вспоминала, что отец скончался от ран тоже ночью, лежа на телеге с соломой во дворе страшного дома мертвых. Наверно, он тоже смотрел перед смертью на звезды – его нашли с открытыми глазами, и старый Михеич, стянув с головы шапку, бережно их прикрыл мозолистой темной ладонью. Она вспомнила, как отдавала последние распоряжения Михеичу, играя в большую, взрослую барыню, как напоила Василису сон-травой…

Елена, стиснув зубы, громко застонала, так что стон эхом отразился от обледеневших берегов Яузы и уплыл вдаль по реке. Она вскочила на ноги и решительно направилась к проруби.

– Вот ты где, голубушка! – вдруг услышала она за спиной. – А я уж с ног сбилась! К Шуваловым бегала, Вилимку отрядила на поиски, мечусь-качусь по Москве, как гончий пес… Сердце мне шепнуло, куда ты бросилась. Куда ж еще и податься тебе, горемычной сироте!

Елена недоверчиво обернулась. Перед ней на льду топталось крохотное существо и от холода било себя ручонками по кукольным бедрам. Евлампия так спешила, что не успела даже надеть свою куцую шубейку, а только накинула на плечи шаль. «Господь не хочет моей смерти, – подумалось Елене, – и посылает ко мне ангела-хранителя в лице этой карлицы».

Она сделала шаг от проруби, и тут же в ее руку вцепились крепкие ручонки Евлампии.

– А вот я тебя к себе уведу, да чаем напою с малинкой…

Елена слушалась, как во сне, не понимая, куда идет и зачем. Ею овладело полное безразличие к своему будущему, а прошлое обрушилось у нее за спиной, как Яузский мост во время московского пожара.

Глава седьмая

Детские шалости и взрослые странности

Евлампия обитала в маленькой комнатке гостевого флигеля, предназначенной для прислуги. Туда-то, никем не замеченная, она и привела Елену. Гостье была предоставлена застланная домотканым покрывалом узкая девичья кровать, а хозяйка расположилась на старом, ветхом сундуке, из щелей которого сильно несло клопами. Присев на край постели, девушка впервые почувствовала тепло и содрогнулась. Пальцы рук и ног, начинавшие отходить от беготни по морозу, тягуче заныли, на полу возле туфелек и подола образовалась лужица. Она не замечала этого, оглядывая непривычную обстановку, в которую попала.

Ничто в комнате не говорило о том, что в ней обитает женщина. Здесь не было милых любому женскому сердцу мелочей, из которых даже при самых скромных средствах составляется уют. На подоконнике ни единого горшка с цветами, вместо них – неряшливые стопки книг, словно в жилище холостого учителя. Занавесок тоже не было ни на окнах, ни у дверей, не оказалось ни коврика на полу у постели, ни зеркала в углу, рядом с умывальным тазиком. Кровать, сундук, круглый стол и пара стульев – это была вся обстановка. Комнату не красила даже чистота, которую трудно сыскать в каморках прислуги, обычно неряшливой. Недавно выкрашенный пол, свежие обои, старательно выбеленный потолок придавали жилищу Евлампии не уют, а какой-то казенный вид, отчего комната казалась нежилой.

Однако не прав был бы тот, кто стал бы судить об отношении князя к дальней родственнице только по виду этого скромного жилья. Так захотела устроиться сама Евлампия, не привыкшая к роскоши и повсюду таскавшая за собой старый бабкин сундук, наполненный всяким хламом, еще в младенчестве ей завещанный. Где ставился этот сундук, там мгновенно образовывался и дом этой странной кочевницы. Иного уюта она попросту не приняла бы. Других наследств, кроме сундука, Евлампия не получила, хотя осиротела очень рано, лишившись в один месяц и отца, и матери, унесенных страшной эпидемией чумы. Старший брат Мефодий, унаследовавший их захудалое родовое поместье, не баловал сестрицу, держал ее впроголодь, а когда она достигла совершеннолетия, попросту попросил со двора. «Не серчай, Евлампиюшка, – проговорил он иудиным ласковым голосом. – Не прокормить мне тебя, душа моя. Сама знаешь, как добывается хлебушко-то наш насущный. Поищи-ка ты, милая, приюта у других родственников!» Родни, слава богу, было предостаточно – и во Владимирской губернии, где она родилась, и в Тульской, и в Тверской, да и в самой Первопрестольной. Долго скиталась Евлампия по домам родственников, числясь приживалкой у старух, нянчась с детьми у молодых, в качестве добровольной шутихи веселя домочадцев и гостей. Она нигде не задерживалась подолгу, потому что в силу своего характера не желала становиться рабой, всегда стремилась к независимости, а как мила богатому независимость в бедной родне – вещь известная. Наконец неуживчивая карлица попала к Белозерским. Она приходилась четвероюродной теткой княгине Наталье Харитоновне, это они выяснили в первый же вечер, покопавшись в общем генеалогическом древе. Княгине сразу полюбилась новая родственница за твердость характера и прямолинейность – качества, которыми сама она не обладала. Карлица стала ее компаньонкой. Князь не возражал, ему нравились шутки Евлампии, грубые и прямые. Тонкого светского юмора он не понимал, подозревая в нем подвох и злой умысел. Средств у семейства тогда на наемных дураков не хватало, и карлица служила единственной домашней забавой. А когда появились на свет Борисушка и Глебушка, дальняя родственница стала просто незаменимой. Такую заботливую няньку еще надобно было сыскать, и, главное, она ничего не стоила Белозерским, все равно что крепостная. Евлампия тоже прикипела сердцем к этой семье, и смерть Натальи Харитоновны стала для нее огромным горем, которого она не испытывала со времени похорон своих родителей. Теперь смыслом жизни карлицы стали ее пятиюродные внуки. Она обещала покойнице перед смертью не оставлять их ни при каких обстоятельствах и никому не давать в обиду, даже родному отцу – на этой части клятвы особо настояла Наталья Харитоновна.

В последние месяцы, когда благосостояние Белозерских приумножилось самым чудесным образом, Евлампия была на седьмом небе от счастья. Эти деньги означали прекрасное образование для Борисушки и надежду для больного Глебушки. Одному можно было нанять лучших учителей, а к другому пригласить лучших докторов. Однако с возвращением Елены, настоящей наследницы, в мечты Евлампии вкралось болезненное ощущение несправедливости и беззакония, которое совершается у нее на глазах. Никогда еще карлицу не обуревали столь противоречивые чувства. Она всем сердцем желала благополучия внукам, но при этом сострадала Елене, прекрасно сознавая, что князь своего не упустит.

– Что же мне делать, Евлампиюшка? – в отчаянии спрашивала юная графиня, укладываясь на кровать карлицы. – В глазах Прасковьи Игнатьевны я теперь невыгодная невеста. Евгений отверг меня, потому что вернулся с войны калекой, да и против матушкиного слова он никогда не пойдет. У меня, что же, и вправду нет другого выхода, как идти под венец с дядюшкой?

– А тебе он противен?.. – осторожно прощупала почву Евлампия.

– Да лучше в прорубь! – закричала Елена. – Лучше с болотным гадом повенчаться!

Карлицу напугал крик девушки. Соскочив с сундука, она подбежала к ней и обняла. Елена не сопротивлялась. Замолчав и закрыв глаза, она снова впала в оцепенение, похожее на тяжелый сон.

– Не горячись, Аленушка, – погладила ее по голове Евлампия, – поспи маленько, а завтра мы с тобой что-нибудь придумаем…

Наутро, встав спозаранку, Евлампия отправилась прямо к Илье Романовичу. Князь по деревенской привычке поднимался очень рано и по этой причине дворне тоже спать не давал, справедливо полагая, что не ему же их сон охранять. Обычно он начинал свой день с того, что посылал людей в разные концы города с поручениями, зачастую мелкими и даже бесполезными, но сегодня почти вся прислуга осталась дома. Князь был сам не свой от вчерашних возлияний. Карлица застала его полулежащим в кресле, с уксусным компрессом на голове. Белозерский стонал и охал и время от времени заходился в громогласном чихе, словно вынюхал целую табакерку забористого табаку. Начинать с ним, этаким, серьезный разговор было нечего и думать.

– Ну, чего приперлась? – недружелюбно осведомился он. – С пустяками небось? Не видишь, помираю?

– А ты, батюшка, огуречного рассольчика испей! – ласково, почти заискивающе посоветовала она.

– Сама его хлебай! – огрызнулся князь. – Толку-то от твоего рассольчика, когда вчера пунш был! Вот кабы просто водка… Иди, иди, корявая, не до тебя! – махнул он рукой и снова застонал.

Евлампия вышла от князя в растерзанных чувствах. Дипломатическая миссия не удалась, да она и не знала, как заговорить о Елене. На все ее упреки он ответит: «Тогда дети мои пойдут по миру! Этого хочешь?» И она не сможет возразить, потому что возврат в Тихие Заводи привел бы их к еще большему обнищанию и уж тогда нечего было бы мечтать об учителях для Борисушки, о докторах для Глебушки. Она вообще еще не решила, открыться ли князю, что приютила у себя его племянницу, или скрыть до поры. Но что делать несчастной Елене? Куда ей деваться, да еще с клеймом авантюристки?! Князь, как всегда, погорячился, надо было постараться миром уладить семейное дело, а не вмешивать сюда всю Москву.

Она не заметила, как оказалась в узеньком коридорчике перед комнатами детей. Здесь висел большой зашторенный портрет и стояло продавленное кресло. Легко вскочив на сиденье, Евлампия отодвинула шторку. С портрета на карлицу глядела княгиня Наталья Харитоновна. Художник изобразил ее в скромном домашнем платье, единственным украшением княгини была ее светлая ласковая улыбка. Сидя перед приоткрытым окном, она держит на коленях маленького Глебушку, рядом, сжав в ручонках игрушку, стоит Борисушка, а в окно ломится осенний клен, который сгорел вместе с домом на Пречистенке.

– Что посоветуешь, Наталичка? – прошептала Евлампия. – Как поступить?..

А между тем князь вовсе не был так плох, как прикидывался перед шутихой. Просто он не желал обсуждать с ней дела семейные, зная, что отчаянная баба набросится на него с упреками. Упрекнуть было за что, он и сам остался собою недоволен. Званый вечер пошел не по тому сценарию, который придумал князь. Новая роскошная обстановка произвела слишком кратковременный эффект на московскую аристократию, видавшую и не такие чудеса у графа Орлова и князя Шереметева. Примирить москвичей с губернатором не удалось, как он ни старался. Впрочем, тут граф сам виноват – ему бы покаяться, склонить голову перед соплеменниками, а он встал на дыбы, точно молодой бычок, да еще позволил себе нелепые и обидные обвинения. Вышел, правда, скандалец, но какой-то уж больно куцый. В газетах о нем вряд ли напишут, славы хозяину дома он не принесет. Но неприятнее всего вышло с этой дурочкой, его племянницей. Совсем стыд потеряла девка, выскочила к гостям, накричала какой-то чепухи, слава богу, все уже перепились, никто толком ничего не понял! «Что за век наступил? Что за нравы утвердились? – спрашивал себя Илья Романович, меняя компресс и страдальчески прикрывая покрасневшие с похмелья глаза. – Куда девались девичьи стыд, смирение, покорность? Ей слово – она десять, ей честным манером предложение делаешь – она караул кричит, будто ее режут! А во всем виноват Денис Иванович с его новыми взглядами на воспитание! Вырастил умницу, нечего сказать!»

Еще лежа в постели, Белозерский послал человека к губернатору справиться о здоровье графа. Другого гонца отправил к Шуваловым, чтобы вызнал все подробно у Макара Силыча, ведь Елена наверняка побежала искать защиты у строптивой барыньки.

Вскоре ему доложили, что граф Ростопчин до сих пор спит, потому что ночь провел скверно, в сильных печеночных коликах. Илья Романович, услышав это, сам машинально схватился за печень, которая с утра напевала жалобную песенку. Второй посыльный, Илларион, вытряс из дворецкого Шуваловых все до мельчайших подробностей. Так Илья Романович, к необыкновенной радости своей, узнал, что его племянница была отвергнута матерью и не допущена к сыну.

– Умная все-таки женщина Прасковья Игнатьевна! – воскликнул он, разом забыв про ноющую печень. – Быстро сообразила, что Аленушка нынче бесприданница, а значит, невеста незавидная. Да и куда ей тягаться со мной? Я ведь теперь, если захочу… – Он не договорил, а только звонко ударил ладонью о ладонь и с усердием растер ими невидимого паразита.

– Да уж, с вами, барин, пупок надорвешь тягаться-то, – торопливо польстил Илларион. – Разве дурак какой навяжется!

– А дурака я и близко не подпущу! – продолжал хорохориться князь. – Этот зверь в наших краях нередок… Кстати, куда потом делась моя племянница? – задумавшись вдруг, спросил он.

– Неизвестно, – развел руками верный слуга.

– Что значит «неизвестно»? – возмутился Илья Романович. – Вынюхай и доложи! Я должен знать, что она затевает, и упредить любое ее действие! От этой девки так и жди какой-нибудь каверзы!

Илларион поклонился и вышел, а через минуту князю доложили, что его хочет видеть учитель Борисушки, отец Себастьян. Князь бросил в камин подсохший компресс и принял иезуита, уже твердо стоя на ногах.

– Я отказываюсь понимать, что происходит в этом доме! – с порога начал нервный француз. – Вы приглашаете меня к старшему сыну, который вовсе не рвется к знаниям, а младший ваш сын крадет у того учебники и зубрит их по ночам, хотя у него никто не спрашивает уроков!

– Что это вы говорите, ваше преосвященство? – расхохотался ему в лицо князь. – Мой младший сын так сильно болен, что…

– Ваш больной сын третьего дня украл у вашего здорового сына учебник латыни, а вчера не побрезговал и греческим, – перебил отец Себастьян. – В результате Борис опять не выучил урока.

– Неужели вы не понимаете, что это обыкновенные детские шалости? – все еще посмеиваясь, пожал плечами Белозерский. – Борис не учит урока и сваливает все на больного брата, зная, что того все равно не накажут.

– Но я не намерен платить за детские шалости из своего кармана! – возвысил голос аббат, но тут же опомнился и смягчил тон: – Может быть, вам лучше самому разобраться с детьми? Почему бы, например, не отдать в учение и младшего сына? Иногда сильная тяга к знаниям побеждает болезнь, мировая история знает тому массу примеров. Многие знаменитые люди не отличались крепким здоровьем, к примеру, великий Ришелье…

Илья Романович нахмурил брови и брезгливо повел носом, будто учуял какой-то подозрительный запах, исходивший от опрятной сутаны иезуита. Он не любил, когда вмешивались в его семейные дела да еще давали советы, прибегая к примерам из мировой истории.

– Хорошо, я поговорю с детьми, – холодно пообещал князь и небрежным мановением руки отпустил учителя.

После ухода отца Себастьяна он велел срочно разыскать Евлампию. Как ни избегал он нынче разговора с карлицей, но при первом же затруднении вынужден был прибегнуть к ее помощи.

– Звал, батюшка?