Текст книги "Моран дивий. Стезя (СИ)"

Автор книги: Анна Осьмак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Ксеня не ответила. Мы помолчали.

– Я уезжаю завтра.

Она хмыкнула:

– Поэтому решил сделать мне прощальный подарок? Что ж, спасибо за намерение.

– Зачем ты так?

– Ладно. Не обращай внимания. Я злюсь, потому что мне очень хотелось бы твой подарок принять. Но я должна думать не только о себе. И думать желательно головой, а не тем, что между ног.

Мы вышли на крыльцо, сели на ступеньки. Мир умиротворённо дремал в ладонях тёплого, тихого вечера, напоённый ароматами сирени и степного цветения. Его не тревожили терзания человеков. Рядом с его величественной, хотя и сонной мощью они казались такими ничтожными и неуместными.

– Что думаешь делать? – спросила Ксеня, с наслаждением вдыхая пьянящую закатную тишь.

Что я думаю делать? И в самом деле – что? Пора определяться. Ну же, Дмитрий Алексеевич, или как там меня зовут на самом деле, – будь, наконец, мужиком, принимай решение!

"Ведь ты уже всё решил, не правда ли?" – всплыл в памяти голос Свенки. Да, моя добрая княгиня. Я всё решил. Решил ещё до того, как сам узнал об этом. Потому что решение моё было предопределено тридцать лет назад. И сегодняшняя возможность выбора – всего лишь иллюзия, не так ли?

– Я знаю ЧТО Моран хочет от меня, – сказал я спокойно, почёсывая за ухом Ксенину кошку, подошедшую к нам приласкаться. – Я должен вернуться.

– А чего хочешь ты? – Ксеня, повернув голову, посмотрела на меня сбоку.

– Меня здесь ничего не держит.

– Дима, – Ксеня продолжала буравить меня глазами, а я в этот момент почему-то подумал о том, что она впервые назвала меня по имени без местного архаичного стёба. – Не стоит выбирать путь от противного: мне здесь не очень, поэтому пойду туда-не-знаю-куда, авось, там будет получше. Твоё решение отправиться за Моран – это очень серьёзно.

– Ксеня, – в тон ей ответил я. – Ты, может быть, не очень высокого мнения обо мне, это заметно. Но не надо считать меня недалёким недоумком. Я отдаю себе отчет в том, насколько всё серьёзно, насколько моя привычная жизнь отличается от жизни на "исторической родине". Насколько я не готов к ней, насколько мало шансов у меня в ней уцелеть, насколько туманно моё предназначение, к которому упорно толкает меня Моран. Но я также понимаю, что никакого выбора у меня, по сути, нет. Мне указан мой путь. И ты лучше меня знаешь, что Моран с него свернуть мне не даст. Он меня позавчера "усыновил" не для того, чтобы отпустить на все четыре стороны.

Ксеня опустила глаза и, отвернувшись, стала задумчиво водить прутиком по паутине трещин на бетонной дорожке.

Подцепив её подбородок пальцем, я повернул её лицо к себе.

– Поэтому, моя дорогая ведьмочка, я прошу тебя о помощи. Мне нужна информация. Обо всём: о полянах, о гучах, о соседних землях, о последней войне, о Моране, о стражах... Ты понимаешь меня?

Ксеня криво усмехнулась, оттолкнув мою руку.

– Наконец-то! Я слышу речи не мальчика, но мужа. Только вот в толк не возьму – зачем мне тебе помогать?

– А зачем ты со мной всё это время возишься, словно добрый самаритянин? Лечишь, кормишь, наставляешь, лекции читаешь о природе и сущности ведовства? Кто раскрыл мне тайну моего рождения, кто отвёл на заклание к Морану? Что же скромничать, Ксеня? Это же тебя Моран обязал быть моим проводником через Стикс?..

– Послушай...

– Нет, милая, это ты меня послушай, – перебил я обомлевшую женщину, поднимаясь со ступенек. – Я хочу, чтобы ты собрала Совет стражей. Повестка дня – мой полёт на Луну. Я присутствую в обязательном порядке. И чем быстрее ты их организуешь, тем лучше.

– Что, княжич, кровь Угрицкая буйная проснулась, закипела? – ведьма зло прищурила глаза.

– Ксеня, – я устало облокотился на перила крыльца. – Извини, если был с тобой резок. Но и ты меня пойми. Вымучить это решение по покупке кота в мешке и, тем более, признать его неотвратимость – мне было непросто. Оно измотало меня и морально, и физически. Ведь я и в самом деле плохо понимаю во что ввязываюсь. У меня нет никаких сведений об ожидающем меня. Все эти годы – сплошные тайны и недомолвки. Сколько можно мариновать меня в ваших секретах? Кто как ни я имеет право их знать? Один всё скрывал и прятал четыре года, другая боялась слово лишнее сказать, несмотря на то, что я считал её самым близким мне человеком, ты теперь ходишь вокруг да около... Всё испытания и проверки? Или нежелание допустить чужака в святая святых? Или, может, какие другие причины? В чём дело, Ксеня? Может, мне заключить с тобой договор, как с морой?

– Ты прав, – сказала Ксеня, поднимаясь со ступенек и поправляя платье, – надо собрать Совет, – и вышла за двор, хлопнув калиткой.

* * *

Совет состоялся в беседке у летней кухни Панько, как и тот единственный, свидетелем которого я неожиданно для себя стал более десяти лет назад. Собрался он почти в том же составе. Почти. Потому что не было Тима – он уже уехал в столицу. Не было Леськи. По понятным причинам. И Ярослав был уже не мальчишкой-подростком, а здоровым мужиком с непроницаемым взглядом холодных голубых глаз. Да и я с тех пор сильно изменился, как и моё положение на совете – сегодня я здесь находился, в отличие от прошлого раза, легально.

Мы сидели молча за столом, ожидая безответственно опаздывающего деда. Тётка Наталья разливала чай. Напряжение буквально звенело в воздухе. Но я не торопился его разрядить, держа мхатовскую паузу. Я чувствовал себя банкующим, и ощущать себя в этом качестве мне было вполне комфортно. Хотя и ново. Я никогда не стремился к вниманию окружающих, старался по возможности избегать каких бы то ни было разборок и собраний, а двусмысленные и неловкие ситуации вызывали у меня почти зубную боль и желание спрятать голову в песок. Удивительно, но сейчас, собираясь объясниться с этими, в общем-то, непростыми людьми, заведомо настроенными ко мне не очень, мягко говоря, лояльно, я был совершенно спокоен. И совершенно твёрдо был намерен получить с них то, что, как мне казалось, получить необходимо.

Наконец, появился дед. Он деловито взгромоздился на стул, переставил к себе поближе вазочку с конфетами и принялся их уничтожать одну за другой, громко прихлёбывая из чашки.

Старший Панько положил перед собой сцепленные замком руки и уставился на меня тяжёлым взглядом из-под косматых бровей.

– Ксения Михална, ты попросила собрать сегодня срочный Совет. Хотелось бы услышать в чём причина срочности. И насколько важно то, что ты предлагаешь обсудить.

– Пётр Григорьевич, – сказал я спокойно, не отводя глаз, – я думаю, Ксеня сообщила вам, что Совет прошу собрать я. И что послужило поводом – вам тоже известно. Если же кто-то ещё не осведомлён, готов пояснить. Дело в том, что я принял решение уйти в Полянские земли. И ставлю об этом Совет в известность.

За столом повисло молчание.

– Ну и..? – осведомился один из знакомых мне бородачей. – Это всё? Нам-то какая хрен разница до твоих дел? Собрался – вали на здоровье. Хоть в Гондурас.

Дед захихикал и тут же закашлялся, поперхнувшись.

– Ксеня сказала, что ты – последний из Угрицкой крови, – Бадарин-старший задумчиво вертел в руках конфету, на которую с жадностью и вожделением поглядывал дед, уже успевший уничтожить ближайшие к нему сладости. – И что Моран тебя принял. И род признал. Ты возвращаешься к полянам с какой-то целью? Зачем ты идёшь туда?

– Я иду туда, потому что там моё место, – прозвучало пафосно и со значением.

– Ты идёшь туда, – откинувшись на спинку стула процедил разговорчивый бородач, – потому что тебе приключений захотелось. Печорин недоделанный, мать твою... Иди, иди, там ты их получишь сполна: жить будешь весело, но недолго.

Дядька Петро, глядя на меня вопросительно, приподнял мохнатую бровь.

– Я не собираюсь оправдываться, – сказал я, чувствуя подступающее раздражение. Спокойствие моё и радость от предвкушения предстоящей победной битвы испарялись на глазах. Рановато, видать, я произвёл себя в банкующие. – Мои мотивы и мои отношения с Мораном – моё интимное дело, как изволила выразиться Ксения Михайловна. А от вас мне нужна помощь...

– Однако, – изумился старший Панько. – Вот так прямо и нужна? Не просишь о помощи, а ставишь перед нами задачу?

– Волчья кровь, – фыркнула его жена. – Взыграло, видать, ретивое. Уж почуял себя князем...

– Что за помощь? – хмуро спросил Бадарин. – Насколько я понимаю, на вход в Моран у тебя абонемент?

– Мне нужна информация. Мне нужно научиться владеть оружием. Мне нужны походы в Моран вместе со стражами. Мне нужна качественная подготовка. Чтобы не быть сожранным первым встреченным медведем и не быть зарезанным первым же разбойником.

Бородач хмыкнул.

– Я рассчитываю остаться в Юрзовке, – упрямо продолжал я, стараясь не обращать внимание на ядовито-ироничный настрой присутствующих, – на то время, которое будет необходимо для достижения обозначенных мной целей.

– С чего ты взял, – медленно и с расстановкой поинтересовался председательствующий Совета, – что мы будем нянчить тебя? Может, мы откроем сейчас калитку и вышвырнем обнаглевшего княжонка отсюда за химо? И плюнуть вслед не побрезгуем?

– Петро! Ну что ты, – испуганно пролепетала тётя Мила.

– Вам не кажется, ваше благородие, – бородач аж покраснел от сдерживаемой ярости, которая распирала его как паровой котёл под давлением, – что вы как-то рановато стали в роль вживаться. Мы не ваши подданные и нам плевать на ваши хотелки!..

– Григорий, уймись, – неожиданно подал голос второй из бородачей – мощный, крепкий, молчаливый дядька. Насколько я мог вспомнить, он и на прошлом Совете родил всего пару кратких реплик, предпочитая больше слушать и меньше разглагольствовать. – Не пойму я что-то, Петро, растолкуй мне. К нам пришёл человек, родившийся по ту сторону ворот и выросший в нашем мире. Он хочет вернуться. И просит стражей о помощи. И, насколько я могу судить по настроению за столом, в помощи ему будет отказано? Ты извини, конечно, – усмехнулся он, – я, может, забегаю вперёд. Просто к чему сидеть распотякивать часами, если всё решено заранее? Объявите парню своё решительное "пошёл на хрен" да разойдёмся...

Он чиркнул спичкой, прикуривая мятую "Приму", чей термоядерный дух моментально затопил пространство, и вальяжно откинулся на спинку стула. Тётка Наталья с грохотом водрузила возле него тяжёлую стеклянную пепельницу.

– Только ты уж, – продолжил он, затягиваясь, – причины отказа тоже озвучь. Охота послушать.

– Что тут непонятного, – буркнул тот, кого назвали Григорием. – Или у тебя, Семёныч, на всё опять особое мнение?

Семёныч хмыкнул в усы и раздавил сигарету в пепельнице.

– Понятно-то оно понятно, конечно. Вот, скажем, личная неприязнь Бадариных и Панько к нашему княжичу мне вполне понятна. На их бы месте я этому засранцу тоже рыло начистил. Вон как светит фонарями... И твои опасения, Гришка, мне понятны. Ты у нас вечный начальник паники – где и нет опасности, ты её всё одно почуешь...

– Нет опасности? – подпрыгнул Гришка. – Ты в курсе, что охотники его уже ищут? И не в Моране ищут, а здесь! Тебе, бобылю, может, плевать. А у меня семья и дети, мне тёрки с охотниками вне Морана ни к чему! На кой нам эта радость – княжича сторожить?

– Вот я и говорю, – невозмутимо продолжил его оппонент. – Твоя мотивация мне понятна тоже. Одно мне непонятно... Полянские княжичи далеко не каждый день появляются в нашем мире. И охотники недаром землю начали рыть в его поисках. Насколько мне известно – этот случай первый? Так? То есть никаких регламентированных действий для отряда стражи по поводу сего ценного экземпляра не оговорено и в руководствах не записано? Не думаю, что мы имеем право самолично принимать решение. Ты должен доложить Магистру, Петро, и ты это знаешь. И о том, что охотники его ищут, и о том, что Моран его принял. Мы не имеем права замалчивать подобные вещи. Достаточно того, что мы замолчали его появление в первый раз. Я сам заявлю в магистрат, если ты этого не сделаешь.

– Я свои обязанности знаю, Андрей Семёнович, – холодно заметил дядька Петро. – И уже просил о встрече с Магистром. Сам понимаешь, об этом надо докладывать лично. А до тех пор, пока не получу соответствующих распоряжений, я не буду принимать никаких самостоятельных решений. В том числе, оказывать помощь княжичу, обеспечивать его информацией, тренировать его или что там еще он пожелал... И, кстати, пока в своём метоприбывании он абсолютно свободен. Нечего ему в Юрзовке толочься.

– Ох, и хитёр, старый лис! – расхохоталась Ксеня, перебивая старшину. – Молодец, дядька Петро! Он кругом подстраховался: и княжича подальше сплавил, и перед магистратом не согрешил. Пусть его потом Магистр сам разыскивает, коли охота придёт. И сына своего с полюбовницей от вредного присутствия ненужного человека избавил, и Юрзовку от нашествия поисковых групп охотников обезопасил! Всё предусмотрел! Лишний раз убеждаюсь – не зря ты, Петро Григорьевич, булаву старшего третье десятилетие держишь!

Она резко встала, обошла стол и наклонилась над плечом стража, обдувая ему висок горячим дыханием. Её порывистые движения и лихорадочно блестящие глаза выдавали волнение, несмотря на показушный кураж и старательно демонстрируемую расслабленность.

– Вот только в твоём раскладе, хоть убей, не вижу – чем же ты от Морана прикрыться решил? Или ты думаешь, ему твоя позиция понравится? Или ты не видишь, что он стоит теперь за спиной княжича? Может, – громким шёпотом дыхнула ему в ухо, – это его словами вещают сейчас уста человека?

– Я не знаю, чего хочет Моран, Ксеня, – Петро был спокоен и непоколебим как разведчик на допросе. – Он мне не доложился. Коли решит объявить свою волю, снизойдёт до меня, грешного, я противиться не стану.

– Не боишься наломать дров до того, как воля Морана тебе станет, наконец, очевидна? А, Петро Григорич? Выставишь сейчас княжича пинком под зад, а отдача потом придёт... Как бы локти не пришлось кусать.

– Брысь, ведьма! – рыкнул на неё страж. – Без тебя разберусь и с магистратом, и с Мораном. Твоё мнение меня интересует меньше всего.

– Чего так? – хмыкнула ведьма. – Или я уже права голоса в Совете не имею? Или понимаешь ты, что я права, потому и бесишься? Кошки заскребли по рёбрам? А, Петро?

– Закрой рот, ссыкуха, – грозно поднимаясь с места, зло бросила Наталья, – ты своё слово сказала. Тебя услышали. Так что сядь на жопу и не маячь.

– Может, я сама решу, когда мне рот закрывать? – уперев кулаки в бока осведомилась Ксеня.

В воздухе явно запахло бабьей склокой.

– Цыть, дуры полоумные! – прикрикнул Петро. – Нашли время. Сядьте на места все.

– Что ж так бабы-то с него дуреют? – пробурчала Наталья, усаживаясь. – И эта туда же вляпалась...

– Тебе не понять, – ядовито ухмыльнулась Ксеня, – у тебя-то уж наверное дурелка давно усохла...

Петро грохнул кулаком по столу. Воцарилась тишина.

– Дед, что скажешь? – повернулся старшина к самозабвенно обжирающемуся старику.

– Ну что тут скажешь? – прошамкал тот с набитым ртом и сосредоточенно зажевал, намереваясь освободить речевой орган для возвещения мудрых истин. – Предлагал я вам его в прошлый раз прикокнуть? Предлагал. Даже слушать никто не захотел. Теперь вот, пожалуйста – раздрай и шатания охватили наш прежде такой единодушный Совет. Когда такое было, а?

Он поковырял мизинцем в зубах, причмокнул и весело оглядел собравшихся.

– Беда с этими Угрицкими князьями. Непутёвые они какие-то: ни смыслу, ни толку, ни удачи. Надо бы полян предупредить, чтоб прятались – князюшка их возвращается. Как ступнёт молодецкой поступью – дерево повалит, как плюнет – курицу утопит, как чихнёт – поле осыпется. Куда такой заступник годится? Разор от него один. Вот такое моё предложение. Чего фыркаешь, Петро? Ты рассмотри, рассмотри его со всем тщанием, как положено старшине стражей. Не отмахивайся. Организуй ходоков, упроси Моран их пропустить, магистрат поддержит – дело-то благое, человеколюбивое.

Семёныч расхохотался, Ксеня фыркнула, даже сердитая Наталья улыбнулась.

– Дед, по существу есть что сказать?

– Так я по существу, Петенька, – назидательно заметил дед. – Опять мои предложения игнорируете? А ведь напрасно! Могли уже неоднократно убедиться, что соображения мои – суть самое ценное, что в ваших Советах есть. Остальное – болтовня одна... Эх, Наталья, – дед посмотрел на стол глазами старого грустного еврея, – что же стол у тебя скудный такой? Не ожидал от тебя, не ожидал... Стыдобища! Давненько я на таком голодном чаепитии не был. Гоняем воду пустую с таком – ни пирогов тебе, ни плюшек, ни котлет, ни конфет...

– Ну, дед, ты бессовестный, – удивилась Наталья, направляясь в кухню.

– Сходи, сходи, дорогуша, – напутствовал её вредный старик. – Может, сухарь какой завалялся за печкой или сахарок в мышеловке... Я не побрезгую с голодухи-то.

– И зачем вот так людей в гости звать? – доверительно поделился дед со мной. – Чтоб потом тебя, жадюгу, на каждом углу позорили за твой пустой чай? Я вот помню, наприглашала как-то Милка гостей...

– Дед! – не выдержал Григорий. – Хорош трепаться! Если есть что сказать – говори. Если нет – будем решать. Поздно уже. Мне заступать скоро в дозор.

Дед пожевал губами, повертел большими пальцами сложенных на животе рук.

– Я вот интересуюсь, Петруша, какие распоряжения ты надеешься получить от магистрата? Думаешь, тебя там выслушают, похлопают по плечу и разрешат выгнать княжича из Юрзовки на все четыре стороны? Как не крути, ребятки, вам всё равно придется с ним возиться. Сам Магистр против воли Морана не пойдёт. И к другим воротам его не отправит. Потому что чем меньше знающих о существовании нашего князюшки – тем лучше. Да и дорога кратчайшая к полянам – через Юрзовку. Твои действия сейчас – приглядеть за ним, оберегая и скрывая от охотников, в ожидании аудиенции у Магистра. Потому как если они до него доберутся – тебя точно не похвалят. Ну а потом... Нетрудно предположить какие распоряжения получит наш старшина.

Дед оживился, отвлёкшись на выставляемые перед ним блюда с пирожками, бутербродами и сладостями.

– Вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я... – бормотал он весело, зависая над бутербродами.

– Так что, – заметил дед, надкусывая один из них, – отринь эмоции, Петруша. И здраво взгляни на ситуацию. А ещё лучше – перестань слушать свою вздорную бабу. Пирожки у неё, конечно, знатные, а вот мозги – куриные.

– Ах, мозги у меня куриные, чёрт ты старый! – возопила Наталья, хватая блюдо с пирожками.

Дед среагировал мгновенно, вцепившись в противоположный край.

– Оставь, женщина! – загремел он грозно. – На чужой кусок не разевай роток!

Наталья в сердцах плюнула на чисто выметенный земляной пол и отпустила тарелку. Дед тут же умиротворился и продолжил жевать.

– Конечно, куриные, глупая ты баба! Это ж ты подзуживаешь мужика своего прогнать Димитрия? Сыночку радеешь, это понятно. А Петра под монастырь подводишь, заставляешь булавой старшинской рисковать...

– Ну, так что решать будем, други? – нервно воззвал Григорий, поглядывая на часы. – Оставляем княжонка или как?

– Мы не будем ничего решать, – мрачно продекларировал старшина, поднимаясь из-за стола. – Мы будем выполнять рекомендации Магистра, которые после встречи с ним я вам озвучу. До тех пор, Дмитрий Алексеевич, можете заниматься своими делами.

– Ну, что ж, и на том спасибо, – буркнул я. – Хоть не выкинули за химо, добрые люди.

– Напрасно ты нас, княжич, добрыми людьми ругаешь, – ухмыльнулся Григорий, пробираясь на выход. – Если магистрат отдаст тебя мне в мои добрые лапы – для подготовки в целях переброски на территорию вероятной исторической родины – уж я над тобой славно покуражусь. Тебе армия райскими кущами вспоминаться будет.

Бадарины тоже направились к выходу, Наталья убирала со стола, гневно громыхая посудой, отец и сын Панько о чём-то тихо переговаривались, наклонившись друг к другу. Я, оглянувшись в поисках Ксени и нигде её не обнаружив, вышел из освещённого пространства беседки под ночное весеннее небо. Достал сигареты, закурил, рассеянно глядя на подмигивающие мне в чернильном сумраке звёзды и с недоумением переваривая прошедший совет. Перед этой молчаливой, вечной, постоянной, всеобъемлющей, такой знакомой и реальной ночью с её звуками и шорохами, ароматами и звёздами всё происходящее со мной стало казаться театром абсурда. Впрочем, как следует погрузиться в осознание невероятности происходящего мне не удалось. За спиной послышалось шуршание шагов. Я молча протянул сигареты остановившейся возле меня тени.

– Благодарствую, – сказал Семёныч. – У меня свой табачок, ядрёный. Я уж к нему привык.

Он прикурил от моей сигареты, сплюнул табачную крошку.

– Ты не торопишься, княжич? Хочу тебя в гости позвать.

– Куда мне торопиться?

– Ну... Может, тебе койку греют в доме одной симпатичной ведьмы? Почём мне знать о твоих делах?

– Выпить у тебя есть?

– Как не быть. Найдём для хорошего человека.

Мы побрели вдоль ночной улицы с лениво побрёхивающими на нас собаками, одуряющим запахом сирени, цветущей степи и горьким послевкусием моего унижения.

* * *

На кладбище было темно. Разросшиеся липы, посаженные заботливыми родичами в изножии ухоженных могилок ревниво прятали от яркой луны оберегаемые ими кресты и плиты. Скоро, уже совсем скоро, в начале июня, они зацветут, разливая над местом последнего успокоения аромат мёда и жизни. Аромат сладкий и крепкий – до ломоты в костях, до тягостного томления внизу живота... Нет, наверное, ничего более несовместимого со смертью, чем это солнечное, медовое, пчелиное дерево, привитое к скудной степной почве как будто нарочно для отрицания послесмертного небытия.

Я старался не отставать от Семёныча, уверенно шагающего по узким извилистым тропкам между могил. Типичное сельское кладбище – без планировки, аллей, шлагбаумов и бюро ритуальных услуг. Только небо, степной ветер, полынь и земля, близость к которой ощущается здесь так сильно, как нигде более. И только здесь не страшит будущее с ней единение – с такой тёплой, душистой и родной.

Вскоре мы вышли из-под сени деревьев и стали пробираться меж редко разбросанных, заросших холмиков со старыми покосившимися памятниками, ржавыми оградками и печатью беспризорности и забвения. Здесь, на открытом месте, ничто не препятствовало белому лунному потоку изливаться на землю, порождая глубокие чёрные тени от холмиков и крестов. Возле одной из неухоженных могил Семёныч остановился.

– Здесь, – сказал он тихо.

На еле заметном, почти слившемся со степью холмике торчал покосившийся, серый и растрескавшийся от времени и непогод крест без каких-либо указаний на покоящегося под ним: ни имени, ни даты. Ни фотографии, ни эпитафии.

– Здесь твоя мать и похоронена, княжич.

Я опустился на землю, прислонившись спиной к соседнему, более крепкому кресту. Покопавшись в своих чувствах, не нашёл среди них ни душевного трепета, ни скорби, ни слёз. Никак невозможно было совместить этот холмик в степи и живую юную Свенку, тепло рук которой я ещё помнил после встречи в Моране. Это там я чувствовал и тоску потери, и радость встречи. А сейчас я просто устал шагать в такую даль – кладбище от посёлка было сравнительно далеко.

– Расскажи, – попросил я устало.

Семёныч присел рядом со мной на могильный холмик.

– Мой отец в тот день был в дозоре ещё с двумя стражами. Ну и я с ними стажировал по малолетству. Когда мы почуяли открывшиеся ворота, само собой ринулись к ним. Смотрим – коняшка-доходяжка трусИт по направлению к посёлку. Судя по сбруе, седельным сумкам, животное явно с той стороны. Отец велел его поймать. Я ринулся, конечно, выполнять приказание. Пока словил, глядь – стражи уже сцепились на дороге с охотником. Ну, на той дороге, что идёт мимо рощицы с воротами на капище. Знаешь ты. Я – к ним, как могу поторапливаюсь, коня за собой волоку, чтобы снова не убёг... Охотник, по всему видать, сильный воин был. Дядьку Фёдора он зарубил насмерть почти сразу. Игоря покалечил. Он-то оклемался потом, но на тот момент тоже вышел из строя. Не знаю уж как батя его достал, не иначе как милостью богов. Был у него один приёмчик, свой, фирменный – делаешь обманку с плеча, а сам подсекаешь по ногам. Если филигранно работать, – то кончиком клинка по сухожилиям. Если более топорно или в запарке долгого боя, то ноги отхреначиваешь напрочь. Удар хороший. Если впервой с батей фехтуешь – непременно попадёшься на уловку. Потом-то, когда хорошо разучишь приём, то и в другом сопернике начнёшь его угадывать. Покажу тебе потом, княжич, пригодится...

Семёныч достал из кармана мятую "Приму", покосился на меня.

– Кури, Андрей Семёныч, – разрешил я. – Я не сочту это твоё действо оскорблением памяти усопших. Лишь бы они сами не сочли.

– А! – махнул рукой Семёныч, прикуривая. – Сочтём это нашей тризной. И воскурим благодати...

Он затянулся.

– Ну, значит, опрокинул мой родитель этого охотника навзничь. А тот – меч в руках удержал, перехватил его особо, для атаки, значиться, из горизонтального положения. Отец, вижу, замешкался – надо-то ценную добычу живьём притащить. Так-то не сложно – подрезал и сразу добил, используя преимущество. Ну а если ход пропустил, считай – бой проиграл. Особенно с таким сильным противником, как охотник этот. Я уже близко был, смотрю – как в замедленной киносъёмке – следующий удар будет явно не батин. Ты учти, это я тебе так долго рассказываю, в сражении всё решают секунды и длится оно мгновения. Это тебе не кино, где квасятся часами, аж плеваться хочется.

Семёныч снова затянулся, глядя в пустоту и видя там не залитое луной кладбище, а бой тридцатилетней давности на осенней степной дороге.

– В общем, Митька, испугался я за отца – а кто бы не испугался? – и долбанул в охотника из балестры. Прямо в голову, чтоб наверняка. Досталось нам, конечно, потом от старшины. Другой тогда был, не Панько. Магистру о происшествии не доложили, скрыли, так сказать, наш косяк. Кроме нас с батькой и старшины ныне покойного никто не знал о младенце. Вот так мы тогда первый раз умолчали о твоём существовании, княжич...

Он щелчком отбросил брызнувший оранжевыми искрами окурок и задумчиво потёр ладони друг о друга. Потом сцепил пальцы и опёрся локтями о колени. Видимо, воспоминания взволновали спрятанные где-то глубоко толстые, как брёвна, струны его меланхоличной души, которую давно не сотрясали страсти и сомнения. Может, даже никогда. Идеальный воин.

– В роще мы нашли тело женщины, умершей от потери крови, а в седельной сумке – младенца. Ребёнка в эту же ночь подбросили к районной детской больнице, коня продали цыганам за чисто символическую плату. А княгиню и охотника здесь закопали, – он похлопал ладонью по холмику, на котором сидел.

– Ольвик здесь похоронен? – мне почему-то стало неприятно и я, отлепившись от креста на его могиле, поднялся на ноги.

– Ольвик? – переспросил Семёныч. – Значит, так его звали...

Он тоже поднялся, отряхивая штаны.

– Ты, наверное, думаешь сейчас, что мы неправильно поступили с ребёнком? Что обрекать его на приютское детство было мерзко и подло? Думаешь? – он попытался вглядеться в моё лицо в темноте. – Думаешь, конечно. Меня самого совесть уж сколько лет мучает. Оправдываю, конечно, я наш поступок тогдашний: вот, мол, понимали мы, что охотники его ищут, опасно ему оставаться в Юрзовке, и подвергать чью-то семью из односельчан опасности тоже не хотелось...

Я, честно говоря, ничего по этому поводу не думал. Детского дома мне узнать не пришлось. Мои приёмные родители, видимо, усыновили меня очень скоро. И любили, и баловали, и в угол ставили – всё как своего. Никогда, даже в подростковом возрасте, я не чувствовал ущемлённости моих сыновних прав и обязанностей. Даже по сравнению с младшим братом, который уж точно был им родным. Мои родители – люди простые и добрые, и я к ним всегда был очень привязан. Наверное, мне повезло. Поэтому обиды на стражей я не держал. Их можно было понять. Но Семёнычу ничего не сказал. Пусть терзается. Иногда чувство вины бывает весьма полезным. Для объекта этого чувства, конечно.

– А тебя, вишь, не искали, как выяснилось, – задумчиво продолжал Семёныч. – Кроме этого Ольвика никто, наверное, не знал о твоём спасении, – он вздохнул. – Можно было тебя оставить и вырастить славным стражем. Ушёл бы к своим полянам уже давно и княжил бы там на здоровье.

Мы снова пробирались по извилистым тропкам кладбища, то погружаясь в чернильную тень деревьев, то выныривая из неё на лунные прогалины.

– Хорошего воина надо растить с детства, – рассуждал Семёныч. – А сейчас у нас мало что получится. Конечно, со зверьём, да с разбойником, который из вчерашних посадских, ты, может, и научишься справляться... Один на один. Да в ближнем бою. Да с божьего благословления. Но не боле. А вот что делать, если тебе встретится такой воин как Ольвик? Или даже как один из наших стражей? Ты хоть до конца жизни тренируйся – всё равно не дорастёшь даже до наших салажат. А уж за Мораном ребята и того крепче.

– Пессимистично, – его прогноз мне совсем не нравился.

– Возраст, Митя. Для хождения по бабам ты ещё хорош, для начала воинской карьеры – уже не очень.

– Ты же на пенсию не ушёл, хотя старше меня раза в два.

– Сравнил божий дар с яичницей! – хмыкнул страж. – Моё тело и дух с младенчества лепили, потом вылепленное легче поддерживать. А тебя не лепить – ломать придётся. Что потом из этого лома выйдет, а, княжич? То-то и оно...

– Семёныч, почему стражи не используют огнестрел? Современное оружие? К чему эта игра в средневековье?

– Не работает потому что твой огнестрел в Моране. Там вообще никакая техника не работает – даже компас. Все достижения нашего техногенного мира там просто бесполезные железяки. А наш дозор, и все стычки – в Моране. Встреча с Ольвиком у Юрзовки -исключение.

– Так ты возьмёшься? – тихо спросил я, останавливаясь и вглядываясь в его лицо, освещённое луной, очень боясь услышать отказ или даже сомнение. Лицо моего собеседника в призрачном свете казалось бледным с чёрными провалами глаз. Очень подходящий видок для ночных походов на кладбище, подумалось мне. Как всегда в судьбоносные моменты жизни, мозг милосердно переключался на что-то незначительное, подсовывая ерундовые мысли и сосредоточивая внимание на посторонних картинах. Может, таким образом он выпускает напряжение ожидания, не позволяя давлению происходящего сорвать какой-нибудь очень нужный клапан в человеческом нейронном котле.

– А и возьмусь, – спокойно сказал страж. – Виноват я перед тобой, княжич. Да и Моран желает моего вмешательства...

– Откуда знаешь?

– Знаю уж, – мрачно буркнул он и, отвернувшись, зашагал в сторону посёлка.

В дружном молчании мы проделали оставшийся путь. Мне было о чём поразмыслить после всего услышанного, и Семёныч давал мне такую возможность. Давал возможность ещё раз мысленно прожить смерть Свенки и моё чудесное спасение. Давал возможность оценить перспективы задуманного мной.