Текст книги "Моран дивий. Стезя (СИ)"

Автор книги: Анна Осьмак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Пацан остановился и, сморщив нос, воззрился на меня весьма критично. Одна из девчонок, преследовавших велосипед, оглянулась и подошла к нам.

– Я могу тебя проводить, – сказала она. – Ксеня моя мама.

Поднатужившись, я после нескольких попыток принял-таки вертикальное положение и направился вслед за своей провожатой. Мы прошли посёлок насквозь и, выйдя за околицу, проследовали к отдельно стоящему над лесной балкой домику. Сдвинув в сторону гардину, приспособленную на распахнутых по случаю хорошей погоды входных дверях от назойливых мух, она просунула голову в сенцы:

– Ма-а-ам! К тебе пришли!

– Сейчас выйдет, – сказала девчонка мне и, заложив руки за спину, стала с интересом меня рассматривать.

– А ты не боишься разговаривать с чужим дядькой и ходить с ним одна по посёлку? – осведомился я, раздражённый её беззастенчивым вниманием. – Мама тебе не говорила, что это опасно?

– Почему?

– Разве ты не знаешь сказку про Красную Шапочку?

– А разве ты волк? – засомневалась девчонка.

– Я-то не волк. Я хороший. Но дядьки бывают разные.

Она разулыбалась, демонстрирую дырку на месте переднего зуба.

– Мама говорит, в Юрзовке детям нечего бояться. Плохие дядьки дохнут ещё на подлёте.

Она громко заголосила какую-то несуразную песню на тарабарском языке и попрыгала вглубь сада. А я остался переваривать. Да уж, не каждый день услышишь подобные сентенции от семилетнего ребёнка...

Занавеска снова отодвинулась, продемонстрировав стоящую в дверном проёме хозяйку дома и две детские мордашки, выглядывающие из-за её юбки.

Ксеня совсем не изменилась с того дня, когда я видел её через просветы плющовых зарослей на достопамятном совете. А, может, даже стала моложе? Нет, конечно. Это я стал старше. В юности тридцатилетние кажутся уже чуть ли не стариками. А сейчас я и сам уже почти достиг этого возраста. Поэтому смотрел на женщину, которая, несмотря на прошедшие годы выглядела молодо и свежо, и недоумевал. Так сколько же ей лет? Белокожая, немного полноватая здоровой женской полнотой, с глазами цвета бутылочной зелени и пепельно-русой косой, перекинутой на плечо – она с равным успехом могла быть и двадцати– и сорокалетней. Женщина без возраста.

– Да-а, Митя, – протянула она, – оглядывая мой непрезентабельный внешний вид. – Укатали Сивку крутые горки...

И отступила в сторону, пропуская меня в хату.

Этим вечером я, – голодный, битый и несчастный, – был, наконец, накормлен, спроважен в натопленную баню, напоен целебными отварами, смазан целебными мазями и уложен спать. Сны в эту ночь мне, слава богам, не снились.

* * *

Открыв глаза, я долго смотрел на ковёр над кроватью, силясь собрать его узоры в свои связные мысли. А когда вспомнил где я и что меня сюда привело, в груди вновь заворочался ледяной ёж, задевая острыми иголками мои душевные раны. Посмотрев на приближающиеся к полудню стрелки часов, я понял, что утро безнадёжно миновало. В доме было тихо и пусто. Потягиваясь, я вышел на нагретое солнцем крыльцо, спустился с него и отправился по дорожке за дом, в поисках отхожего места. Посетив это ценное заведение, бесцельно принялся бродить по саду, пока он не вывел меня к поросшему зелёной майской травой склону балки. Здесь, в тени разросшихся лип, притулилась небольшая постройка.

– Летняя кухня? – пробормотал я себе под нос с сомнением, уж больно далеко от дома и уединённо она была расположена.

– Ну что ты! – произнес за моей спиной женский голос. – Это моя мастерская.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности.

– Не слышал как ты подошла...

– Хочешь взглянуть?

Ксеня распахнула дверь.

Внутри домик представлял собой большую комнату с южным окном во всю стену и двумя маленькими узкими окошками на восточной стороне. У глухой стены примостилась старая прокопчённая газовая плита, подключённая к баллону. В углу – старый же, со скруглёнными ещё углами, пузатый холодильник. Оставшееся пространство у стен занимали полки, заставленные банками, баночками, пузырьками, бутылками, котелками и ящичками. Посреди комнаты громоздился стол, похожий на верстак и пара табуреток. Низенькая дверца в стене вела в чулан, завешанный пучками трав и заставленный ёмкостями с неизвестным мне содержимым. Я, с наслаждением вдыхая древесные и травяные запахи, подошёл к большому окну, смотрящему на склон оврага, заросшего внизу серебристо-сизым лохом.

– Что же ты мастеришь в своей мастерской, хозяйка?

Она улыбнулась.

– Порой жизнь человеческую обслуживаю, порой смерть зазываю.

– Ни больше, ни меньше? Да ты ведьма, милейшая?

Ксеня пожала плечами.

– Смотря что ты подразумеваешь под словом "ведьма"...

Я поднял брови. Она что, серьёзно?

– Ну, – хмыкнула странная женщина, – считай, что я ведьма. И существую в форматных рамках твоих представлений об этом предмете, которые обозначены традицией воспитавшей тебя культуры. И твоими знаниями и представлениями, конечно.

– Ты хочешь сказать, что мои представления о ведьмах не соответствуют истине? Может, просветишь?

– То есть, чётко обозначу – что такое сие существо и с чем его едят? Ох уж эти современные материалисты-наукомыслы! Всё бы им классифицировать и объяснять с точки зрения банальной эрудиции. И обязательно – в рамках общепризнанных тенденций. А если предмет исследования в рамки не засовывается, то приходится его или ногами туда утрамбовывать, или делать вид, что предмета этого вовсе и не существует. Или существует, но неправильно. Поэтому он бяка и внимания не заслуживает.

– В общем, что такое ведьма ты не скажешь?

– Митенька, – вздохнула ведьма, – не тяни ты из меня готовых формулировок. Я не твой преподаватель по логике. Нет здесь определения и быть не может. И потом – откуда мне знать о твоих представлениях? Верные они или неверные...

– Ну, в моём представлении, – не сдавался я, – ведьма – это травница, знахарка, отягощённая некими сверхъестественными колдовскими способностями. Не всегда направленными на благо людей...

– Вот ты и выдал формулировку! Зачем, жаль моя? Зачем пытаться тонкие материи непременно обрядить в кирзовые сапоги? Раньше люди были деликатнее – принимали явления такими, какие они есть, не стараясь вставить их в готовые шаблоны, а стараясь органично растворить их в своём мироощущении. Спроси у меня: что такое Моран? кто такие моры? И я не смогу тебе объяснить. Эти сущности можно прочувствовать, можно ощутить подушечками нутряных пальцев какого-нибудь десятого чувства, и только таким образом прикоснуться к хрупкой паутине знания. Их никогда не рассказать словами.

Она опёрлась на стол своим аппетитным задом и продолжила:

– Видишь ли, ведьмы – ведают. Они – постигшие некое знание. В основном – его части и частности. Как невозможно объяснить технологию ведьминского оборота, который каждая из нас проходит в период постижения, так невозможно объяснить сущность ведовства. Это постижение начинается там, где кончаются скудные человеческие слова.

– Значит, ведьмы не варят слабительные и не наводят порчу на соседских коров?

– Варят обязательно. Это, так сказать, побочная деятельность, которой ведьмы испокон веку зарабатывали себе на жизнь. А что касается порчи... Этим ведьмы тоже грешат. Всё зависит от обстоятельств, от умения, от размеров и качества знания. А главное – от личности и её моральных установок. От рода, который передал ведьме дар и знания. От крови, которую в этот род вливают для получения потомства. Много от чего...

– То есть, ведьма – звание наследственное?

– Да, каждая должна родить себе приемницу. Если она в этом заинтересована.

– Ты, я вижу, план перевыполнила – у тебя их целых три...

Ксеня улыбнулась.

– Они хорошие девочки. Но родовой ведьмы среди них нет. Не получилось пока. Большее, что я могу из них воспитать – хороших ворожей.

– Кто же их отец?

– У них разные отцы, Митенька. Я пробовала добавлять разную кровь в зелье моего наследственного дара. Но... – Ксеня фыркнула, – жидковата она оказалась для метафизического взрыва – нужные для производства ведьмы свойства присутствуют у мужиков по эту сторону Морана поистине в гомеопатических дозах. Так ведьминский род и вырождается...

Она задумчиво посмотрела на меня.

– А вот от тебя могло бы получиться. С твоей-то кровью...

Я почувствовал, как у меня вытягивается лицо.

– Ну что ты таращишься на меня, будто я прошу тебя живого ежа съесть? – расхохоталась ведьма. – Моё рассуждение – ещё не предложение. Расслабься.

– От твоих рассуждений просто оторопь берёт, – выдохнул я. – Ты в следующий раз поаккуратней, а то я расценю их, как руководство к действию.

– А и расцени, – проговорила она, придвинувшись ко мне вплотную и призывно приоткрывая губы. – Я не обижусь...

– Что ты знаешь о моей крови? – тихо спросил я.

Ксеня хмыкнула, отступила от меня на шаг и направилась к двери.

– Пора обедать, соня, – бросила она через плечо. – У меня девчонки не кормлены. Да и тебе не мешает подкрепиться – отощал без Леськиных борщей...

– Слушай, – я остановил её за локоть и развернул к себе. – Не надо мне зубы заговаривать. Я пришёл к тебе не за борщами. Хоть за них, конечно, большое спасибо. Ты что-то знаешь обо мне. Что-то важное, что должно расставить, наконец, в моей жизни точки с запятыми.

– Ты уверен, – серьёзно спросила ведьма, глядя мне в глаза, – что хочешь услышать то, что я могу тебе рассказать? Пойми, жизнь твоя после этого уже никогда не будет прежней.

– Ксеня, мне не за что держаться в прежней жизни. Я жду твоего откровения, как спасения. Может, оно укажет мне дорогу. Заплутал я, ведьма, – и впереди меня тьма, и свернуть некуда, и назад уже не возвратиться.

– Я расскажу тебе всё, что знаю, – сказала она. – Но всё равно – сначала обед! Дети голодные, а дорога твоя столько лет ждала, ещё часок подождёт.

* * *

Малыши чинно восседали за столом, уминая обед – только ложки сверкали. Даже их двухлетняя сестра, взгромоздившись с помощью матери на свой высокий детский стул, не баловалась, не капризничала, и не пыталась размазать кашу по столу или накормить ею кошку. Она сосредоточенно несла ложку, зажатую в кулачке, ко рту, большую часть по дороге проливая на слюнявчик, и сосредоточенно жевала то, что удавалось донести. Покончив со всеми переменами блюд, девочки поблагодарили, попросили разрешения гулять и, прихватив с собой младшую, унеслись во двор. Воспитание у ведьминских детей было на высоте – здесь, видимо, не забалуешь.

– Ксеня, сколько тебе лет? – спросил я, поглядывая на хозяйку поверх ложки.

Она хитро подмигнула мне:

– Всё-таки присматриваешься? Только зачем тебе мой возраст? Тебе ж меня не варить.

– Я видел тебя, дай бог памяти, с десяток лет назад. И с тех пор, мне кажется, ты нисколько не изменилась.

– Слабоватый комплимент, – вздохнула она, убирая со стола. – Но зачтём. Как пробный шар. Вообще-то, у ведьмы после детства всего два возраста, без всяких оттенков и переходов: возраст, когда она может рожать детей и возраст, когда уже не может. Я в этом смысле ещё достаточно молода. Не боись, не прогадаешь.

Я рассеянно улыбнулся.

– Ладно, – сказала Ксеня, вытирая руки кухонным полотенцем. – Вижу, о чём бы ни говорил, об одном думаешь. Пошли.

* * *

Мы вышли за калитку и зашагали по проходящей мимо дома грунтовке. Весенняя степь была прекрасна. Она журчала и перезванивалась сотнями голосов, она цвела и зеленела, она дышала пьяным душистым воздухом начала мая. Степь справляла свою короткую свадьбу и копила силы перед иссушающим зноем наступающего лета.

– Хорошо, правда? – Ксеня глубоко вздохнула, прищурив глаза от удовольствия. – Старею, наверное, – начинаю всё больше ценить красоту жизни. Раньше редко её замечала. Зато острее переживала. А с возрастом, выходит, глаза открываются, а чувства притупляются. Вместе с зубами...

Она явно не торопилась с моим просвещением. Да и во мне вдруг зашевелился смутный страх перед предстоящими откровениями.

– Куда мы идём? – решился я спросить после длительного молчания.

– Да, собственно, пришли уже...

Ведьма остановилась у небольшой купы чахлых вязов. Взяла меня за руку.

– Хочу для начала тебе кое-что показать, – пригнувшись, она нырнула в заросли, увлекая меня за собой.

Подняв глаза, я понял, что нахожусь не в куцой рощице из десятка покорёженных степными ветрами деревьев. Мы стояли на вершине холма, к подножию которого тянул зелёные щупальца огромный, чёрный, дремучий лес, окружающий наш лысый островок со всех сторон. Я огляделся. Вокруг громоздились обтёсанные камни, остатки стен и грубо, но монументально сработанные колонны...

У меня потемнело в глазах. Я опустился на ближайший валун, потрясённый неожиданным узнаванием. Ведьма внимательно и неотрывно смотрела на меня – холодно и изучающее. Её распущенные волосы трепал сильный ветер, раскачивающий верхушки лесных сосен-великанов и пронзительно свистящий в щелях руин. Сейчас ничто не напоминало в ней уютную домашнюю наседку.

Я подобрал осколок камня, подошёл к алтарю и медленно стал соскребать мох. Под ним проступали черты и резы загадочных древних рун.

– Ты знаешь, что здесь написано? – спросил я, не оборачиваясь. – Свенка не смогла прочитать.

– Здесь написано: "Ищущему – путь, ведающему – освобождение".

– Что это значит?

Ксеня подошла и стала рядом со мной у камня. Провела по бороздам надписи ладонью.

– Эта надпись имеет два смысла – практический и метафизический. Практический смысл первой части, думаю, понять не сложно. Свенка искала здесь путь к спасению своего сына – она его нашла. Что касается второй части... Она касается посвящённых. Жрецы древнего знания в течение жизни проходили множественные этапы инициаций, постигая непостижимое. Видимо, на каком-то этапе познанное оказывалось слишком неподъёмным для невеликих возможностей человеческой сущности. Когда они чувствовали, что предел наступил, что черпнули лишку, что спина их начинает хрустеть и потрескивать под грузом несомого, они приносили свою жизнь сюда, на этот алтарь, наполняя общий колодец познания своим опытом. Смерть становилась их освобождением...

– А метафизический смысл?

– Я не дам тебе готовых определений. Их нет. Каждый выводит для себя свой смысл, открывающийся ему в процессе познания.

– Откуда ты всё это знаешь? Почему не знала она?

– Она была очень молода и только готовилась стать посвящённой. Ей необходимо было пройти долгий путь, чтобы зачерпнуть хотя бы десятую долю моего знания.

Женщина помолчала.

– Я вижу, ты узнал это место. Видимо, Моран показал тебе всё. Что же ты хочешь услышать от меня?

Не в силах произнести ни слова, я с ужасом смотрел на неё. Этого не может быть... Этого не может быть!

Взгляд ведьмы говорил об обратном.

– Это был ты. Ты – сын Свенки и Малица из Зборуча, наследник крови Угрицких князей. Единственный, кто выжил в кровавой мясорубке нашествия гучей почти тридцать лет назад.

IV

Осень медленно, но верно вступала в свои права. Из окна тряской и дребезжащей маршрутной «газельки» я рассеянно следил за проносящимися вдоль трассы её пышными богатствами: золотом клёнов, ржавчиной вязов, фиолетово-розовым деграде смородиновых кустов и – зеленью на обочинах, почуявшей осеннюю благодать и пробивающуюся между высохшими пыльными жёлтыми травами лета.

Я ехал в Юрзовку. Спустя четыре месяца после моего последнего визита сюда. Эту поездку я не планировал, вернуться сюда я собирался гораздо позже. Так было договорено. Но вчерашний звонок всё изменил. И засел у меня в сердце ноющей болью.

Звонила Ксеня. Что и неудивительно. Она была в посёлке теперь единственным человеком, который мог мне позвонить. И, наверное, единственным, кто посчитал необходимым сообщить о случившемся. Я был ей благодарен. За звонок и непритворное сочувствие сейчас, за помощь и поддержку прошедшей весной. Всё значение этой помощи для моей судьбы, думаю, мне ещё предстояло оценить. Сам для себя я пока ещё не уяснил: обрёл ли я почву под ногами? лишился ли её?

Вернувшись в тот достопамятный день из Морана, я напился. Просто – сидел за столом, молча опрокидывая рюмку за рюмкой. Ксеня также молча мне подливала. Она не мешала мне пытаться усвоить неусваиваемое.

Теперь я знал, наконец, что значили мои сны, знал кто я, знал откуда, знал как и почему здесь оказался. Но как уложить это знание в сопротивляющееся сознание? Как свыкнуться с мыслью, что люди, которых ты считал родителями, таковыми не являются? Как перестроиться с мироощущения автослесаря на мироощущение наследника Угрицких князей?

Как совместить две эти ипостаси? Или как разделить их? Что мне вообще делать теперь со своей жизнью?

Может, у меня есть какие-то обязательства перед моей настоящей родиной и моим родом? Может, жизнь мне была сохранена богами совсем не случайно? И теперь я должен заявиться к полянам и заявить о своих правах? Или обязанностях? И в чём они? А может, продолжать жить в привычном мире, ничего не меняя, постаравшись забыть, насколько это вообще возможно, об узнанном. В том числе о Юрзовке. О Моране. О Леське...

Ну, о Леське-то мне придётся забыть в любом случае. За всё то время, что я прожил у Ксени в мае, – около двух недель,– я ни разу с ней не увиделся. Встреч она старательно избегала, и цербер по фамилии Панько стерёг её тщательно. Да, честно говоря, я и не знал теперь – надо ли нам с ней видеться. Что нам сказать друг другу? Она всё объяснила ещё прошлой осенью. А этой весной сожгла последний мост.

Тоска по ней, правда, никуда не ушла, просто кровоточащая рана стала тупой хронической болью, зудящей, как комариный укус. Постоянное присутствие этой боли было как камень на шее, который я вынужден был постоянно за собой таскать. Это бесило меня, я мечтал об освобождении – но как? Оставалось, по старинке, уповать на лечебные свойства времени. Которое проходит, как известно, и оставляет после себя пыль и забвение.

... Я с усилием потёр лицо ладонями и мысленно выругался. Сколько можно гонять эти мысли по кругу? Сколько можно терзаться ими, изматывая душу и тело? Когда же мы уже дотрюхаем до этой проклятой Юрзовки? Нет ничего хуже, чем оставаться в бездействии, наедине с терзающими тебя думами. В этом смысле долгая дорога – тот ещё инквизитор.

Я воткнул в уши плейер. Чтобы отвлечься от горькой жвачки опостылевших дум и чтобы не слушать плей-лист водителя. Как истинный член гильдии маршрутчиков, он питал особое пристрастие к пацанской лирике и блатняку, и как раз сейчас, когда на всех коротких радиоволнах передавали одно шипение, он решил порадовать пассажиров заунывным гнусавым завыванием любимых исполнителей. Ну что ж. Радио перестало ловить. Значит, скоро Юрзовка.

Музыка плохо справлялась с задачей отвлечения от надоевших мыслей. Я попробовал читать. Строчки прыгали перед глазами, сливаясь в воспоминания и не желая раскрывать мне свой истинный смысл...

* * *

За те майские дни, что я провел в Юрзовке почти полгода назад, мы с Ксеней каждый день наведывались в Моран. Ненадолго. И не удалялись далеко от ворот.

– Видишь ли, Митенька, – ответствовала назидательно Ксеня на мои нетерпеливые устремления. – Этот лес – далеко не парк для прогулок. Людям неподготовленным в нем находиться опасно. С твоей же подготовкой ты даже ёжика побороть не сможешь. Что уж говорить о волках и медведях. И о лихих людях. И о прочих опасностях, которыми кишит приграничье.

– Зачем же мы сюда ходим? – недоумевал я. – Постоять за ёлку подержаться?

– Именно! – восклицала моя наставница, воздевая у меня перед носом указующий перст. – Именно за ёлку и именно подержаться. Я хочу дать тебе возможность обнюхаться с Мораном. Понять в какой стадии близости вы находитесь. На каком языке изъясняетесь. Насколько он тебя признаёт и в каком качестве.

– Ну и? – поинтересовался я. – Поняла?

– Балда! – разозлилась Ксеня. – Дали же боги ученичка-раздолбая. Я, извиняюсь, это как должна понять? Твои отношения с Мораном – это твоё интимное дело. Ты слушай – и услышишь, смотри – и увидишь.

Я почесал нос.

– Что-то смущает меня то обстоятельство, что у меня может интимное дело с кем-то, носящим мужское имя...

– Очень смешно, – буркнула Ксеня. – Лавры Петросяна покоя не дают?

... Мы продолжали приходить, сидели у ворот и медитировали. Может, Моран меня и обнюхивал. Но я не ощущал ровным счётом ничего. О чём не замедлил сообщить. Ведьма подумала, надув губки и постукивая по ним пальцем.

– Придётся тебе помочь. Подхлестнуть слегка твоё шестое чувство. Я вижу, оно крепко спит и весьма подзапылилось от долгого неупотребления.

Вечером в "мастерской" мы варили настоящее ведьминское зелье. Ксеня тщательно отвешивала ингредиенты аптекарскими весами и ссыпала их в котелок. Венцом её стряпни стал сорванный сегодня в Моране мухомор.

– Ты его тоже туда замешаешь? – с подозрением поинтересовался я.

– Обязательно, – невозмутимо отозвалась ведьма. – Сказки почитай – какое ведьминское зелье без мухомора?

Она тщательно растирала травы с масляными инфузами и мёдом.

– Офигеть! Какой новаторский способ раскрыть чакры! Значит, я обдолблюсь сейчас твоим пойлом и пойду галлюцинировать в лес? Конечно! При таком методе я не только с медведями пообщаюсь, но и со всеми стихийными сущностями подружусь.

Ксеня усмехнулась.

– Солнышко, не упрощай. Для общения с силами иных уровней людям необходимо изменённое состояние сознания. А уж как его достичь – транс, галлюциногены, тот же сон... Есть варианты. Стандартное сознание не сможет открыться и принять изначально для него не предназначенное, непознаваемое им. Не по размеру штанишки.

– Я не буду это принимать, – заявил я, брезгливо поглядывая в котелок. – Пойми, как я смогу доверять своим ощущениям под наркотой? Всё это будет не достоверно. Как я пойму – на самом ли деле я с Мораном беседы веду или это моё изменённое сознание ввело меня в заблуждение?

Ведьма, не обращая внимания на мои протесты, достала, потянувшись, с полки очередную бутылочку тёмного стекла, плеснула из неё в котелок. Принюхалась. И водрузила котелок в кастрюлю с кипящей водой. В доме сначала робко, над плитой, потом всё настойчивее, обволакивая нас и заполоняя помещение, поплыл горький травяной дух. Он густел, запуская длинные сизые щупальца в сад через приоткрытое окно. Он сиял и переливался, клубился, окутывая тёплым дыханием наши ноги, ласкаясь к ним, как кошка. Я заворожённо смотрел на происходящее. Ксеня стояла у плиты, спокойно помешивая варево деревянной ложкой.

– Это не наркота, – сказала она. – К чему нам такие пошлости? Ведунам нет необходимости прибегать к тем способам изменения сознания, которым грешат дилетанты и самозванцы. Мы можем кое-что покруче.

Она резко подняла котелок и одним быстрым движением опрокинула его над банкой. Варево пыхнуло зелёным облачком, рассыпавшимся по комнате лёгкими электрическими искрами. Я почувствовал, как защекотало пальцы рук, лицо и непроизвольно вскинул руку, отмахиваясь. Ксеня засмеялась, подхватила меня под руку и потащила к воротам.

Мы снова оказались на древнем капище. Она распустила волосы, сняла серьги, небрежно бросив их на алтарь, развязала пояс летнего платья и разулась. Зачерпнув из банки варево, похожее на чёрную жирную мазь, ведьма густо натёрла ею за ушами, виски, поставила точку над переносьем. Потом растёрла между ладонями и приложила их к лицу, вдыхая.

– Пойду во дремучий лес, умоюсь зоряной росой, утрусь красным солнышком, опояшусь светлым месяцем, утычусь частыми звёздами. Поклонюсь трём зорям, трём сёстрам: утренней заре Ульяне, вечерней заре Маремьяне, полуночной заре Моране. Вы откройте, зори, ворота дубовые, двери расписные, отверните покрывала шелковые. Проводите, сёстры, ко царю ко Морану в палаты. Самой мне плыть до него – не доплыть, лететь до него – не долететь, волховать до него – силушки лишиться...

Продолжая бормотать, Ксеня повторила манипуляции с зельем на моём лице. Расстегнула мне ремень на джинсах, заставила разуться. Потом села на землю, прислонившись спиной к алтарю и, откинув голову, прикрыла глаза. Я опустился рядом.

Всё прошло как-то буднично. Не ощутил я в ритуале ничего таинственно-колдовского. Сидеть на майском тёплом солнышке, слушать птиц и дремать с распущенным ремнём было, конечно, неплохо. Если бы ещё не эта вонючая мазь, перебивающая весенние ароматы...

Наверное, я заснул. Потому что очнулся резко, внезапно, от порыва холодного ветра.

Я сидел в той же позе у алтарного камня... на снегу, слегка прикрывающем бурую траву. Камни вокруг, лес внизу, Ксеня, по-прежнему сидящая рядом с запрокинутым лицом, – всё было припорошено снегом. Редкие снежинки, кружась, слетали с серого неба, на панораму которого перед моим взором медленно надвигалась большая, мохнатая, лобастая голова волка. Я с ужасом, осознавая свою полную беспомощность, смотрел в жёлтые глаза нависшего надо мной зверя. Он не рычал и не щерил клыки. Просто смотрел. И в его глазах я не видел ничего, кроме тоски. Наконец, зверь отвернулся и, тяжело перетаскивая через мои вытянутые ноги своё полуразрубленное тело с раззявленным разрезом, в котором чернели мёртвые внутренности, поковылял в сторону, приволакивая заднюю, неестественно выгнувшуюся половину тела.

Я осторожно подтянул ноги и встал, опираясь на алтарь.

Волк улёгся у ног стоящей чуть поодаль женщины с белыми глазами. Её коса была небрежно сколота на затылке. Удобная меховая куртка затянута широким ремнём. Над плечом торчали дуги закинутой за спину балестры.

– Оглянись, княжич, – сказала она.

Я повернул голову. За алтарём, в проёме высоких стел, где открываются ворота, стояла Свенка. Такая, какой я видел её во сне: в мягких кожаных доспехах с нашитыми металлическими пластинами, с разорванным когтями волка рукавом куртки, с неровно обрезанными русыми волосами и покрытым дорожной пылью красивым породистым лицом. Она улыбалась мне ласково, нежно, протягивая навстречу искалеченные руки. И я пошёл к ней, тяжело переставляя по мягкому снегу и колкой траве босые ноги.

– Здравствуй, Свенка, – сказал я ей хрипло. – Почему ты так долго не приходила ко мне?

Она подняла руку и провела по моим волосам. Неожиданное тепло, окутавшее мою голову и мягкой волной спускающееся по позвоночнику, затопило нежной грустью и предчувствием счастья.

– Как я могла, мой мальчик? – прошелестел у меня в голове голос, в то время как губы её улыбались, не произнося слов. – Ты должен был узнать кто ты и осознать свою принадлежность роду, чтобы он тебя принял. Теперь ты сам нашёл дорогу ко мне.

Я опустился на колени, прижимая к лицу её тёплые руки и пытаясь скрыть слёзы. Они капали на чёрные мёртвые порезы на запястьях тонких женских рук и я прижимался к ним щекой, не испытывая ни страха, ни отторжения.

– Твой род теперь с тобой, сынок, – ласково журчал её голос. – Он поможет тебе. Но всё же, на распутье выбирай дорогу тщательней. Пращуры могут поддержать тебя под локоть, когда споткнёшься, или обвести вокруг волчьей ямы, но не в силах изменить предрешённость выбранного пути...

– Я постараюсь, – прошептал я, глядя снизу вверх в её чудесные синие глаза. – Скажи мне только – по какую сторону Морана мне этот путь искать сейчас?

– Зачем ты спрашиваешь меня? Ведь ты уже всё решил, не правда ли? – и она снова прикоснулась своей тёплой силой к моей макушке. Я прикрыл глаза, впитывая любовь родной крови, а когда открыл их, передо мной не было ничего, кроме камней и снега.

Я поднялся с колен и обернулся к алтарю. Ко мне широким, стремительным шагом приближалась мора. Широкий нож, зажатый в её руке, блеснул тускло в блеклом свете зимнего дня, рассекая кожу на моей груди. В то же мгновение мне в спину ударилось тяжёлое мохнатое тело прыгнувшего волка, и я полетел лицом в снег, успев увидеть, как медленно поворачивается в мою сторону бледное и спокойное лицо сидящей у алтаря Ксени.

* * *

Глаза открылись с трудом, с пятой попытки. Первое, что они увидели, была майская степная зелень и старая пластиковая бутылка, уже, наверное, много лет подряд безуспешно пытающаяся слиться с природой. Осторожно перекатив голову на другую сторону и почувствовав при этом как запульсировало в висках, я увидел Ксеню, с треском рвущую снятую с меня футболку на бинты. Порез на груди болел и сильно кровоточил.

Подтянув непослушное тело к ближайшему дереву, я сел, опершись на него спиной. Ксеня, приложив к ране тряпки, пыталась примотать их полосками ткани. Её волосы щекотали мне лицо, я чувствовал на коже её тёплое дыхание и её травяной запах.

– Ничего, ничего, – бормотала она. – Это мы сейчас быстро починим. До дому доберёмся, заштопаем тебя, будешь как новый...

– Мора хотела убить меня? – спросил у неё устало.

Ксеня помотала головой.

– Ну что ты, хотела бы убить – убила. Это была обрядовая кровь для Морана. Он признал тебя. Он взял у тебя твою кровь, взамен даст свою силу и защиту.

– Предупредить не могла?

– Митенька! – Ксеня, продолжая обматывать меня тряпками, смотрела восторженно-недоумённо. – Я и не ожидала такого поворота! Даже подумать не могла, что это случиться. И, тем более, случиться так сразу. Ты даже не представляешь какая это честь! Видимо, не зря тебе изначально был разрешён вход в Моран, хотя ты ни разу не посвящённый. Меня это, честно говоря, всегда удивляло. Оказывается, у тебя особый статус, дорогой княжич!

– Почему? – тупо осведомился я.

Ксеня пожала плечами.

– Кто ж его знает. Наверно, Морану что-то нужно от тебя.

Она помогла мне подняться и повела домой.

... Я прожил у Ксени ещё пару дней, зализывая раны. Потом решил, что пора бы уже и честь знать.

Сумерки накануне отъезда я встретил на диване в пустом доме юрзовской ведьмы, где лежал, прикрыв глаза и баюкая свои думы. Я не спал. Мне было о чём поразмыслить. После всего произошедшего казалось несусветной нелепостью возвращение к прежней жизни. Я не находил себе больше места в ней. Я себя в ней не видел.

В тишине комнаты послышались лёгкие крадущиеся шаги. Надо мной склонился знакомый аромат женщины и травяной горечи. Я схватил её обладательницу за локоть и притянул к себе. Ксеня ойкнула от неожиданности, едва удержав равновесие. Приподняв голову, я поцеловал её мягкие и сладкие губы. Она не отстранилась, но и не ответила. Мы молча рассматривали друг друга в упор.

– Ты очень вкусная женщина, Ксеня, – сказал я, проводя пальцами по её щеке.

– Не надо, – сказала она, высвобождая свою руку из моих пальцев, – не хочу становиться к тебе ближе, чем есть. Я и так...

Она присела на краешек дивана.

– Ты носишь с собой беду для тех, кто тебя любит. Разве ты этого не видишь?

– Ксеня, что за глупости?..

– Кто знает, чем в каждом конкретном случае твоё проклятие обернётся... А у меня дети малые. Им мать нужна – живая, здоровая и в своём уме.

– Что за ахинею ты несёшь? – устало и нехотя возмутился я, спуская ноги на пол и усаживаясь рядом с ней. – Беда какая-то, проклятие...