Текст книги "Моран дивий. Стезя (СИ)"

Автор книги: Анна Осьмак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Бедный Тим, – сказала Леся. – Не повезло ему с этой Дашкой.

– Как он умудрился на ней жениться? При нашей последней встрече, я помню, он к этому совсем не стремился.

– Как обычно, – Леся достала из пакета виноград и, отломив веточку, протянула мне. – Когда она поняла, что запахло жареным и Тим срывается с крючка, то разумно решила, что её единственный шанс – брак по залёту. И быстренько это обстряпала. Дашка забеременела, они расписались, и Тим ушёл в армию. Ненавижу её.

– Ого!

– Да, ненавижу! За то, что Тим несчастлив. Хотя головой-то я понимаю, что она в этом не так уж виновата. Девчонка была в него искренне влюблена, а он морочил ей голову. Жил с ней, чтобы не жить с тобой. Ведь так?

Я промолчал.

– А потом, когда они поженились, всё стало ещё хуже. Скандалы, ссоры, дрязги. Думаю, от её любви тоже уже ничего не осталось, слишком много боли он ей причинил. Она ведь не дура, всё понимает. Но вцепилась в него мёртвой хваткой. Тим сейчас – завидная партия, состоятельный, успешный мужчина. Такими не разбрасываются.

– Значит, ты тоже считаешь, что в несложившейся личной жизни Тима виноват я?

Леся хмыкнула.

– Ну а кто? Косвенно, конечно. Тим тоже виноват. Хоть и ссылается всё время на обстоятельства. А вообще, оба вы дураки. Почему нельзя было в своё время всё выяснить раз и навсегда – покричать, высказать друг другу всё что накипело, подраться, в конце концов, – но выяснить! Жизнь, может, у вас по-другому бы сложилась. И дружбу вашу так не покорёжило бы.

– Лесь, это всё дело прошлое.

– Хм. Наше прошлое давлеет над нашим настоящим. Разве нет?

Мы по очереди приложились к бутылке.

– Откуда ты знаешь, что между нами тогда происходило?

– Тим рассказал, конечно. Потом уже.

– Что ещё он тебе рассказал?

Леся помолчала, словно раздумывая – говорить мне или не стОит?

– Ты про сны? – неуверенно спросила она. – Не бойся, – добавила тут же. – Никто больше не знает. Это наш с Тимом маленький секрет. Мы никогда не желали тебе зла.

Из тёмной тучки-недомерка, зависшей над крышами и едва прикрывшей Большую Медведицу, брызнуло горячими каплями. Я коротко приложился к бутылке.

– Я тоже не желал вам зла, Леся, но... Знаешь, я часто вспоминаю ту встречу в лесу с морой. Ведь ты тогда увела меня оттуда не за просто так. Чем ты обещала заплатить? Меня столько лет мучает этот вопрос.

– Да ничем. Ты знаешь, – бодро сообщила она, – мора давно забыла обо мне. У неё полно должников поинтереснее. А с меня – что взять? Кроме двоек по логике и философии...

Я смотрел на её лёгкий профиль с упавшей на лоб чёлкой. На то, как она говорила, улыбаясь и поблёскивая в темноте влажными зубами. На острые коленки и тонкие прозрачные руки с длинными пальцами. Я чувствовал, как меня развозит. Хорош коньячок...

Так о чём мы говорим? Ах, да.

– Леся, не надо хорохориться. Я же помню, как на совете тётка Наталья сказала, что море была нужна ты. И сама мора говорила, что использовала меня, чтобы тебя заманить. Зачем ты ей, Леся?

В моей памяти ржавыми часовыми колёсиками вращались подзабытые слова давнишнего разговора на тропинке колдовского леса. Я замер с поднятой бутылкой, боясь вспугнуть неожиданно всплывшую в голове фразу.

– Хотя...

– Что? – встрепенулась Леся, обдумывающая, наверное, как ответить на мой последний вопрос.

– Ты знаешь, она ещё кое-что говорила. До того, как ты пришла. Она сказала: как ты смог преодолеть ворота Морана? Вот что она сказала. И у меня создалось тогда впечатление, что я сам, без спросу вторгся в её владения. Она сказала: ты не страж и не охотник. Как же ты прошёл? Потом появилась ты, и она стала разыгрывать совсем другой сценарий.

– Это надо обдумать, – тихо сказала Леся, глядя на меня во все глаза. – Потом. Когда не будет в голове шуметь коньяк...

Её лицо было так близко от моего. Так близко были её красивые губы. Я наклонился к ним, и она не отодвинулась.

Небо кружилось над нами, а дождик моросил на лица и плечи, с шипением испаряясь с горячей кожи. И поцелуи наши были бесконечными, как космос. И не было на свете больше ничего, кроме её запаха, её тела под моими руками, её губ и её глаз, в которых отражалась луна...

* * *

После той ночи на крыше, где мы целовались как сумасшедшие, а потом просто заснули в обнимку, уткнувшись друг в друга носами, – я ходил словно чумной. Несколько дней не мог понять, что со мной происходит. Мы не виделись в это время, только перезванивались по вечерам, болтая часами. Потом сходили пару раз в кино, поужинали вместе, посетили чей-то день рождения...

Наши встречи заканчивались поцелуями у Леськиного подъезда, всего лишь. Может, она ждала от меня большего? Но я пребывал словно в ступоре. И целиком был поглощен новыми, необычными для себя переживаниями. Даже держась с ней за руки в полумраке кинотеатра, я чувствовал безмерную близость с гаммой затапливающих меня чувств и ощущений. Я наслаждался ими, я их смаковал. Я удивлялся им – новым и прекрасным. Нельзя сказать, что раньше я никогда не влюблялся, но переживаемое мной теперь было ни на что не похоже.

– Лесенька... – бормотал я себе под нос вдруг во время работы, или по дороге домой, или во время телефонного разговора с домашними.

Я ругал себя влюблённым идиотом, понимая, что надо взять себя в руки и встать на путь выздоровления. Как? Может, переспать с ней, наконец? Отлично помогало раньше от любовной тоски. Но у меня, дурака, почему-то язык не поворачивался позвать её к себе с этой совершенно прозрачной целью.

Леся пришла сама. А утром я попросил её остаться. Ночь не вылечила меня, а только добавила в кровь сладкого дурмана. Эта ночь стала для меня квинтэссенцией абсолютного наслаждения – физического и эмоционального, абсолютного растворения двух человек друг в друге, невероятного ощущения жизни. Потом были другие ночи и дни, слившиеся для меня в одно непроходящее ощущение безоблачного счастья. Отведённое нам время я жил так полно, чувствовал так остро, как никогда более. Никогда более я не доставал до звёзд. Никогда более я не летал. Мне было дано это время, чтобы потом всю жизнь тщетно надеяться его повторить. И с отчаянием понимать, что оно не повторится никогда.

Тим уехал где-то через месяц после нашей встречи. Мы с ним больше не виделись, он гостил с маленькой дочкой у родных в Юрзовке. Дашка смылась в столицу гораздо раньше. Как всамделишная «ма-а-асквичка», она тяготилась деревенской жизнью и от всей своей недалёкой души презирала провинциалов. Перед отъездом Тим мне позвонил.

– Я слышал, у тебя новый роман?

Я промолчал.

– Послушай, я знаю, как потребительски ты относишься к женщинам. Я не хочу для своей сестры участи попользованной и брошенной, что всегда происходило с твоими пассиями. С ней так нельзя.

– Кто бы говорил, моралист хренов. Сам-то ты женщинами никогда не пользовался? Дашкой, например? Или это только с твоей сестрой поступать так нельзя, а с другими можно?

– Я набью тебе морду, – медленно процедил он.

– На здоровье.

Тим помолчал, пытаясь, видимо, справиться с эмоциями.

– Ты не знаешь всего. Вам не надо встречаться.

– Что так?

– Спроси у неё. Пусть сама объясняет. Я не буду лезть.

"Ты уже влез!" – хотелось ему сказать, но вместо этого я просто нажал кнопку сброса.

А ещё через неделю ко мне на работу заявилась Ася.

"Вот, пожалуйста, ещё один не отданный долг", – скривился я при виде её настороженного лица. Я молча кивнул ей и повёл за мастерскую, где слесаря оборудовали себе под липой скамеечку и консервную банку для окурков, дабы интересно и познавательно проводить время в ожидании пендаля от возмущённого их безделием начальства, а именно: курить и, матерясь, рассуждать о глобальной политике. Сейчас там, слава богу, никого не было.

– Дима, ты не звонишь и не отвечаешь на звонки уже больше месяца. Что происходит?

Я молчал, с интересом разглядывая муравьиную дорожку к оброненной кем-то ириске. Ася помялась и присела рядом со мной на скамейку.

– Нетрудно догадаться, конечно, – сказала она. – Если мужчина не звонит, это не значит, что он заболел, или стесняется, или его похитили инопланетяне. Он просто не хочет звонить. Так?

– Ты умница. Всё понимаешь.

– Нет, я дура, – в голосе Аси слышалась горечь. – Была бы я умницей, я не связалась бы с тобой, не терпела бы твоё пренебрежение столько времени. И не пришла бы сейчас. Я знаю, что ты встречаешься с девушкой.

– Ну и зачем же ты пришла, если всё знаешь? – буркнул я.

О боже! Когда же этот разговор уже закончится? Почему женщины так любят всё анализировать и всё так усложнять? Ну, поняла ты всё правильно и сиди себе дома! И будешь тогда большой молодец!

– Наверное, хотела своим появлением добавить небольшую ложку дёгтя в твою большую бочку мёда.

Ася забрала у меня прикуренную сигарету и глубоко затянулась.

– Ты поступил со мной, как свинья. Ты никогда меня не любил и не жалел. Ты встречался со мной только потому, что молодому здоровому мужчине надо же с кем-то спать периодически. И желательно, чтобы партнёр был постоянным и безотказным – заморочек меньше. Я это, конечно, видела. Но поскольку втрескалась в тебя без памяти, то надеялась, как все влюблённые дурочки, что ты со временем оценишь меня, привяжешься, полюбишь. Сделаешь предложение. Я рожу тебе детей. И мы каждую ночь будем спать в обнимку. Глупо, наверное. А теперь ты отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи. Даже не посчитал необходимым честно со мной объясниться. Что я всё это время чувствовала? Что мне пришлось передумать и перестрадать за последний месяц? Да какое тебе дело! Тебе ведь плевать, правда? Ты просто подлец и эгоист. Ты и с этой девушкой так поступишь. Я даже не ревную. Мне её искренне жаль.

Ася резко поднялась со скамейки, швырнув сигарету в траву.

– И тебя мне жаль. Ты – просто морально ущербный недочеловек! Ты даже не понимаешь, что поступаешь с людьми плохо. Моральным уродам не дано это понять!

Она было собралась гордо удалиться после финальных слов, но на полпути развернулась и снова подошла:

– Так ты ничего не хочешь мне сказать на прощание? Типа: извини, дорогая, я тут задумался и забыл, что ты существуешь на свете. Почему ты всё время молчишь? Сидишь, напыжился, и только и ждёшь, чтобы я прекратила скандал и ушла. Тогда ты выдохнешь с облегчением, что перетерпел неприятную процедуру, и радостно побежишь по своим делам. Ведь так?

– Да, так, – я поднялся со скамейки, давая понять, что рандеву окончено. – Ася, что ты хочешь от меня услышать? Я такой, какой я есть, ты меня описала совершенно правильно. И от твоих увещеваний другим я не стану. Ты не пересадишь мне донорскую совесть и не привьёшь человеколюбие. Для чего эта твоя порядочность, скажи? Чтобы потом, как мой друг, жениться по залёту на нелюбимой женщине, мучаться всю жизнь и её мучить? Для этого существуют моральные принципы? Скажи, разве я обманывал тебя? Говорил, что люблю? Что женюсь? Что мы заведём детей и собаку? Ты сама себе всё напридумывала, а теперь обзываешь меня подлецом. Трагедия нашей с тобой истории только в том, что тебя угораздило испытывать ко мне больше чувств, чем я мог тебе вернуть. Вот и всё. И давай закончим. Меня работа ждёт.

Ася слушала меня, широко раскрыв глаза. По щекам её поползли слёзы.

– Ну, Асенька, ну перестань, – я вытер ей щёки рукой, приобнял за плечи. – Не заслуживаю я твоих слёз, поверь мне. И не считай меня таким уж бесчувственным чурбаном. Я тоже переживал, когда стал замечать, что твои чувства выходят за границы изначально лёгких и ни к чему не обязывающих отношений. Мне не легко было с тобой порвать. Но я решился. Именно потому, что потом будет и больнее и сложнее...

– Ну, хватит нести чушь, – сказала Ася, освобождаясь от моей руки. – Не надо меня утешать. От твоих утешений только хуже. Её-то хоть любишь?

– Ася, послушай...

– А! Понятно. Так я и думала. Бедная девочка.

Ася развернулась и, цокая каблуками по бетонной дорожке, вышла из дворика. А я остался.

Люблю ли я Лесю? Нашим отношениям всего месяц с небольшим. Может, рано пока делать серьёзные и далеко идущие (вернее, далеко ведущие) выводы? Может быть, Ася права, и я слишком эгоист для настоящих и глубоких чувств? Тем более, она не первая меня в этом обвиняет. Да и как узнать, насколько твои чувства глубоки? Каким безменом они взвешиваются?

* * *

Свенка натянула поводья, останавливая коня, и снова огляделась в безнадёжной попытке сориентироваться. Случилось то, чего она и опасалась. Когда на третьи сутки пути всадница попыталась выбраться на столбовую дорогу, вдоль которой, как ей казалось, она двигалась на северо-восток, то не нашла её. Да и на северо-восток ли она всё это время шла? Низкие свинцовые тучи заслоняли от неё солнце днём и звёзды ночью. В пустой серой степи по-другому отыскать направление не представлялось возможным. Пришлось положиться на ветер. Свенке казалось, что он стабилен, дует каждый день из-под солнца. Но, видимо, его постоянство оказалось обманчивым.

Княгиня чувствовала, как сердце её и разум наполняет отчаяние. Овёс, прихваченный в седельных сумках для коня, закончился, пища для неё тоже подходила к концу. Хорошо хоть дождь шёл практически постоянно, то усиливаясь, то стихая, и не позволяя путникам страдать от жажды.

Свенка увидела невдалеке небольшую рощицу покорёженных степными ветрами деревьев и решила сделать привал. Ей надо было покормить ребёнка и обдумать своё положение. Хотя, что тут думать? Если пращуры не помогут, не выведут их к людям, конец всех троих будет печален.

При рождении ребёнка, Свенка, как многие матери, передала защиту предков сыну. Защита её была сильной, пращуры её рода берегли своих внуков и заботились о них. И Свенка всегда чувствовала на себе их тёплую и ненавязчивую заботу: ни сильных ранений, ни тяжелых потерь, и уверенность в благополучном разрешении любой сложной ситуации.

Но теперь они должны были беречь ребёнка, и Свенка не решалась просить их о помощи для себя, боясь разменивать их возможности. Тем более в нынешней ситуации. Возможно, употребив всю свою силу, родичи смогут спасти только младенца. Не её.

Устроившись в густом ржаволистном вязнике, приложив ребёнка к груди, она обратилась с мольбой к самым родным для них силам: сохраните дитя! Она знала, что пращуры и так сделают для этого всё, что в их силах. Её просьбы – пустая формальность. Но ей было страшно и одиноко. Ей так хотелось почувствовать чью-то поддержку, на кого-то опереться. На кого же ещё?.. Она тихонько, захлёбываясь слезами от жалости к себе, говорила и говорила, сетуя на злую долю и прося о помощи...

Ей приснился её дед. Таким, каким она его помнила: высокий, могучий старик с белой бородой и тяжёлым посохом в больших, изборождённых временем коричневых руках. Он положил широкую тёплую ладонь ей на голову. Посмотрел ласково, с жалостью и состраданием. Свенка почувствовала, как ласковое тепло наполняет её сердце от родного взгляда.

– Прости, Венушка, – прошелестел его голос. – Мы не властны ни над своей судьбой, ни над судьбой детей своих... Просыпайся скорее!

Княгиня проснулась. Она какое-то время продолжала сидеть, пригревшись, боясь расплескать подаренную ей душевную теплоту. Ветер донёс до неё неясный и далёкий шум. Похожий на человеческие голоса и бряцанье железа.

Свенка переложила поудобнее спящего ребёнка, подтянула постромки люльки. Осторожно выглянула через просвет веток. Вдалеке рысил небольшой отряд конников. Кто они были? На таком расстоянии трудно определить. Но в животе тревожно заныло и сжалось. Свенка на всякий случай взнуздала коня и собрала вещи – она доверяла своей интуиции. Ещё раз, прищурившись, вгляделась в приближающийся отряд. Так и есть: лысые татуированные черепа гучей и их безбородые лица она уже смогла рассмотреть. Больше не мешкая и не раздумывая, она вскочила на коня и, нещадно колотя его по бокам каблуками сапог, выскочила из рощицы, помчавшись галопом в степь. Она еще успела услышать крики обнаруживших её, но вскоре они стихли за дальностью и за мерным глухим перестуком копыт.

Но совсем оторваться ей так и не удалось. Давая передохнуть животному и пуская его шагом, она вскоре вновь замечала на горизонте чёрные силуэты преследователей. Снова переходила в галоп, потом снова замедлялась. Она не могла себе позволить загнать коня. Без него у них с малышом просто не оставалось шансов. И гучи вновь появлялись. Они взяли след и не собирались упускать добычу.

"О великие боги! – лихорадочно шептала Свенка. – Зачем так долго и упорно преследовать какого-то одинокого всадника? Или они знают кто этот всадник? Что здесь делает небольшой отряд посреди степи? Может, он как раз за мной и охотится?"

Когда на горизонте зачернела полоска леса, Свенка не раздумывая направила к ней коня. Бедное животное плелось из последних сил, и сколько всадница его не понукала, скакать он больше не мог.

"Куда же меня занесло? В окрестностях Себревеца уж точно не было никакого леса".

Она проехала разбросанные по степи купы деревьев, вступила в редкое и светлое предлесье. Впереди замаячили сосны. Преследователей своих Свенка видеть больше не могла. Но, как животное, чувствовала за спиной вязкую и неотвратимо приближающуюся опасность. Лес становился всё дремучее и буреломнее. Наконец, она спешилась. Дальше конному не пройти. Что делать? Попытаться ехать вдоль кромки чащи? Или рискнуть и попробовать затеряться в лесу? Боги, что же делать? Как же выбрать между страшно напрасным и ужасно погибельным?

Она опустилась на палую листву, приложила запищавшего ребёнка к груди, чутко прислушиваясь к звукам леса. Вскоре она услышала то, что ожидала. Преследователей. Потеряв голову, бросив коня и вещи, прижимая к себе сына, Свенка бросилась в чащу леса...

* * *

– Дима, миленький, проснись! – тормошила меня Леська.

Я застонал, с трудом выбираясь из болота свинцового сна. Сердце пульсировала где-то в горле, на лбу выступила испарина.

Увидев, в полумраке спальни, что я открыл глаза, Леся обняла меня и стала баюкать как ребёнка.

– Тихо, тихо, маленький мой, всё прошло, всё закончилось. Это просто сон...

– Леся, ты же знаешь... Это не просто сон.

Немного придя в себя, я сполз с кровати и отправился на кухню. Открыв кран, я припал к нему, поглащая холодную, с мерзким привкусом хлорки воду большими глотками.

– Опять Моран?

Я вытер губы рукой.

– Я не видел его снов так давно. Последний еще в Южноморском.

Леся пошерудила в навесном шкафчике, достала оттуда какие-то мешочки с травами из Юрзовки, стала молча готовить отвар.

– Это поможет тебе успокоиться и заснуть,– сказала она, протягивая кружку. – Ты не хочешь рассказать мне свои сны?

Когда мы добрались до постели, и Леся, обняв меня, тихонько гладила по спине, я, подавив внутренний протест и сорвав печать молчания с тайны, столько лет тяготившей меня, медленно и тяжело стал пересказывать ей историю князя Малица и княгини Свенки.

...Вместе мы жили уже более двух лет. Леся стала для меня настолько близким и родным человеком, что я не мог представить на её месте никого другого. Первая страсть улеглась, но я о ней не жалел. Наши отношения казались мне гармоничными, наполненными нежностью, пониманием, обоюдными желаниями и интересами. По выходным мы часто уезжали на моём старом верном «Сузуки» за реку, оставляли его на стоянке турбазы и весь день бродили по степям и лесам поймы, не уставая удивляться миру, окружающему нас, и наслаждаться обществом друг друга. Мы набредали на маленькое озерко с лотосами, на крошечный посёлок, затерянный в дубовых зарослях, с милыми старыми резными домиками, обширными террасами и пышными клумбами с георгинами и флоксами; мы бродили по берегам крутобоких ериков, поросших ракитами и клёнами; находили черепаховый пляж, встречали лису с лисятами и ловили руками на мелководье карасей. В отпуске мы брали напрокат катер и путешествовали вверх по реке. Зимой мы ходили на лыжах, кооперируясь порой с друзьями, и на редких привалах передавая друг другу термос с горячим глинтвейном.

Я сменил пару работ, соблазняясь более высоким заработком и более свободным графиком. Леся всё так же искала себя во всё более невероятных сферах деятельности. Последним её увлечением стало кэндо – фехтование на самурайских мечах. Когда она с восторженной радостью сообщила мне о том, что нашла в нашем городе настоящего японского самурая, переехавшего в Россию вслед за женой, который является мастером кэндо и, конечно же, совершенно случайно и по большому блату, уговорила его проводить с ней занятия, я только вздохнул, закатывая глаза: "О боже! Леся! Что дальше? Полетишь туристом в космос?" Мне это, честно говоря, не очень нравилось. Зато очень нравились наши тихие уединенные вечера, когда мы готовили вдвоём на ужин что-то вкусненькое, смотрели кино и занимались любовью.

Мы никогда не ссорились – у нас для этого не было ни поводов, ни желания. Я ужасно скучал, когда она на пару-тройку дней уезжала в Юрзовку к родителям и не находил себе места до самого её возвращения. Это было тем более тяжело, что в этом отдалённом от всех центров цивилизации посёлке не ловила сотовая связь. Я сходил с ума, не имея возможности узнать благополучно ли она добралась до места, здорова ли, всё ли с ней в порядке – и просто от невозможности услышать её голос хотя бы по телефону. В день её возвращения я не мог насмотреться на неё, как после длительной разлуки, ходил за ней хвостом по квартире, рассказывая последние новости и слушая её болтовню, стараясь лишний раз коснуться её, чмокнуть в плечо или затылок. Вечером я сажал её к себе на колени, дышал её запахом и чувствовал полное умиротворение.

Эти два года были лучшими в моей жизни. Мы жили нашим безоблачным настоящим, наслаждались им и не задумывались ни о чём. Хотя, может, это мне так казалось. Наверное, женщины не могут ни о чём не задумываться. Их всегда тревожит будущее, им нужна определённость и развитие отношений.

В последнее время я стал замечать, что Леся стала задумчивой, какой-то потерянной. Она, бывало, устремляла взгляд в пустоту, отвечала невпопад, раздражалась по мелочам. Однажды у неё убежал кофе, залив чисто вымытую накануне плиту. В бешенстве она схватила турку и запустила ею в стену. Турка оглушительно загремела, отскочив ей под ноги и оставляя вокруг коричневые пятна, брызги и потёки. Я впервые увидел её такой.

– Леся, что случилось?

Она тут же стушевалась. Принялась что-то сбивчиво объяснять и оттирать кофе с мебели и стен.

А потом мне приснился этот сон.

Через пару дней после него Леся засобиралась в Юрзовку, пообещав приехать послезавтра к вечеру. В день ее возвращения, по дороге с работы я зашел в магазин, чтобы купить её любимые пирожные, и прихватил бутылку красного вина.

Леся уже была дома. Она сидела в комнате, забравшись с ногами в кресло и смотрела поверх мирно бубонившего телевизора. Она не выбежала встречать меня как обычно и не суетилась на кухне с ужином. Она даже не переоделась с дороги.

Я молча прошёл в комнату и поставил пакет с покупками на журнальный столик.

– Всё хорошо? – подозрительно спросил я.

– Нам надо поговорить, – сказала она, сфокусировав на мне взгляд.

– Фраза прям из сериала, – я кисло улыбнулся, уже чувствуя как разлаживается моё безоблачное настоящее.

Леся выудила из пакета бутылку с вином.

– Открой, пожалуйста.

Я принёс из кухни штопор и стаканы, разлил вино и уселся напротив неё.

Леся залпом выпила свой бокал и наполнила его повторно.

– А ты не хочешь?

Я покачал головой.

– Мне нужно знать, как ты ко мне относишься, – сказала она напряжённо, не глядя на меня.

"Ну, начинается...", – мне стало ужасно тоскливо. Я подумал, как было бы здорово, если бы сейчас случилось землятресение, или упал метеорит, или взорвался пороховой склад – и нам не надо было бы продолжать этот разговор.

– Леся, ты же знаешь. Я к тебе очень привязан, ты очень мне дорога...

– Почему ты никогда не говорил, что любишь меня? – перебила она.

– Разве об этом надо говорить? Разве это не очевидно?

– Тогда скажи.

– Леся...

– Хорошо. Насколько я тебе дорога? В каком качестве ты меня рассматриваешь? Как временную любовницу? Как Асю? Или ты видишь меня частью своей жизни?

– Откуда ты знаешь про Асю?

– А! Какая разница. Приходила она ко мне ещё в самом начале наших с тобой отношений. Мы с ней по-бабьи поговорили.

– Наговорила про меня всяких гадостей?

– Она наговорила про тебя совершенно правдивые вещи. Я на этот счёт никогда и не обманывалась. Но мне почему-то казалось, что у нас по-другому.

– У нас по-другому.

– Да? Как?

– Я люблю тебя, – сказал я не очень уверенно и увидел, как скривились Лесины губы.

– После таких трепетных признаний, я думаю, уже нет нужды спрашивать собираешься ли ты сделать меня своей женой и хочешь ли от меня детей.

Она повертела в руке бокал с вином.

– Вино – напиток для любви. Для объяснений он чего-то плохо подходит. Не завалялось у нас чего покрепче?

– Нет.

– Это ответ на мой первый вопрос или на второй?

– Лесь, разве нам плохо жилось всё это время? Зачем всё усложнять?

– Усложнять? По-моему, это ты усложняешь простые человеческие отношения. Если двое любят друг друга, то семья, мне кажется, – совершенно естественное развитие их любви. Ладно, не будем заниматься демагогией. Всё, что я хотела выяснить, я выяснила.

Она поднялась с кресла.

– Если тебя не затруднит, постели себе на диванчике сегодня. Это ради твоего же блага. А то затеюсь ночью снова отношения выяснять.

Зацепив с собой бутылку, Леся удалилась в спальню.

Заснул я только под утро. А проснувшись, её уже не обнаружил. Не обнаружил и её вещей. На холодильнике была прицеплена записка: «Я написала тебе всё на e-mail». Потерев пальцами виски, я отправился в комнату за смартфоном.

"Милый, я решила уехать домой, – писала Леся. – Я думаю, ты понимаешь почему. Отведённая мне тобою роль меня не устраивает. Я, конечно, давно всё понимала. Но надеялась, потому что любила. Я и сейчас тебя люблю. Ты себе не представляешь, как сложно мне было не поддаться искушению и не остаться с тобой ещё на какое-то время. Боюсь не выдержать и вернуться. Поэтому решила сжечь мосты. Я должна тебе признаться кое в чём.

Помнишь, ты меня спрашивал тогда, на крыше (как же давно это было!) – зачем моры обязательно хотели меня заполучить и какая плата им с меня потребна? Думаю, настало время ответить: я должна уйти в Моран. Не только потому, что он так пожелал, но по праву рождения и зову крови. Я наполовину мора. Яська – детёныш моры и человека. Уходить необязательно. Бывает, яськи остаются среди людей. Но для этого их нужно крепко привязать, потому что зов Морана силён. Нет крепче привязи для женщины, чем любовь и семья. Только они могли бы оставить меня на земле, где не существует моего пути. Я здесь как рыба, выброшенная на берег. Ты был моим спасением и моим якорем в этом мире. Пока я не поняла, что твоей скудной любви не хватает даже на маленькую девочку Леську, не то что на странную, проблемную, стихийную мору. Ну что ж, когда умирает любовь – открываются дороги. Прощай, родной мой. Если я сделала тебе больно своим уходом, желаю тебе поскорее утешиться".

Мне стало душно. Я подошёл к окну и распахнул его. Растущий за окном клён тихонько шевелил золотыми листьями, они звякали и перезванивались между собой – динь-динь-динь. В воздухе висели серебряные нити паутины, посвёркивая в утреннем осеннем солнце. Припозднившийся мотылёк метнулся в комнату, упал на подоконник и забил об него радужными крыльями, рассыпая драгоценную пыльцу.

Сегодня мы с Лесей должны были ехать за реку...

III

Свенку била крупная дрожь. Её колотило так, что рука не могла удержать меч. За шиворот заливалась дождевая вода, смешиваясь с потом, текла по спине, струилась по бёдрам, затекала в сапоги. Ноги цеплялись за бурелом, ветки рвали одежду и волосы. Она продиралась сквозь чащу бесконечное количество времени. И до сих пор еще не свалилась без сил. Дикая взбудораженность питала её тело, открывая второе и десятое дыхание.

Неожиданно для себя Свенка вывалилась на небольшую прогалину. К каким деревьям стать спиной? В какие кусты закинуть ребёнка? Треск веток раздавался отовсюду.

Боги, боги! Где же вы? Помогите, помогите... Сурожь, мать наша, сжалься! Ответь, услышь, приди, приди...

Кровь билась в ушах с грохотом конского топота. Свенка прыгающими руками влила в рот верещащего младенца склянку с сонным зельем и засунула его под лапы ближайшей ели.

Не выдай, не выдай, не погуби...

Она отпилила мечом свою растрёпанную косу. Смочила волосы в крови из ссадин и царапин, которыми щедро одарил её негостеприимный лес, и разбросала вокруг себя.

– Сурожь! – закричала исступленно Свенка. – Ответь! Ответь же мне! Или ты покинула земли полян и не докричаться до тебя, не домолиться, не дожалиться?.. Где ты? Где та, что так щедро одаривала Свенку дочь Бодрича – где же ты теперь, когда так нужна мне? Спаси, спаси сына моего! Я заплачу любую цену! Хотя, что я могу дать, кроме своей жизни? Её вы у меня и так отнимете, без моего на то позволения...

– Макона! – Свенка упала на колени и зарыдала. – Услышь хоть ты меня! Я по своей воле пойду с тобой, только сохрани жизнь княжичу!..

На прогалину выпрыгнул волк. Лохматый, матёрый, здоровый как телёнок, он топорщил шерсть на загривке и скалился. Зверь готовился к прыжку, потеряв осторожность от запаха жертвенной крови.

– А-а-а, сука, – протянула княгиня, поднимаясь на полусогнутые в коленях ноги и перехватывая меч. – Как много вас желающих сегодня столоваться за мой счёт.

Она оскалилась и зарычала в ответ. Волк прыгнул. Женщина крутанулась на месте, чтобы с разворота усилить удар, и сизой молнией сверкнувшей в воздухе сталью перерубила зверю хребет. Она смотрела отрешённо, как он, визжа и опадая, оставляет на руке её длинные кровавые полосы от огромных, перепачканных в мокрой земле когтей.

– Ты звала Макону, княгиня.

Свенка подняла глаза. Напротив неё стояла женщина, одетая по лесному – в удобную тёплую куртку и штаны. В руке она держала балестру, направленную вниз.

– Ты не Макона, мора.

– Это верно, – женщина ухмыльнулась. – Но я – та самая помощь, о которой ты у неё просила.

* * *

Весной чаще посещают мысли о скудости и серости человеческого существования. Может, всё прозаично, и это просто терзает мозг осенний авитаминоз? На него так удобно списывать многие огрехи жизнедеятельности нашего слабого духа и ещё более слабого тела. Богатыри не мы. Мы не богатыри. Мы – обессилившие от благ цивилизации человеческие особи в человеческом стаде. Каждая особь слаба и апатична, но ещё шевелится, и в муравейнике от коллективного шевеления тепло, а значит пока ещё существует иллюзия жизни. Чем больше муравейник, тем больше иллюзия.