Текст книги "Я без ума от своей училки (СИ)"
Автор книги: Анна Кай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Глава 5. В машине
Ноябрь ударил внезапно – ледяным ветром, мокрым снегом, вечными пробками.
Они виделись реже. У нее началась сессия у заочников, он сдавал курсовые по другим предметам. Вечера превратились в урывки – час здесь, два там, украденные у сна и работы.
Она научилась засыпать в одиночестве и просыпаться от мысли, что его нет рядом. Он научился писать сообщения одной рукой, пока преподаватель бубнит про Канта, и прятать улыбку, когда приходит ответ.
Они оба научились врать.
Друзьям – что все хорошо. Коллегам – что ничего не происходит. Себе – что это ненадолго, что скоро все изменится, что они справятся.
Никто не верил.
В ту пятницу у нее было окно между парами – три часа, которые можно провести в преподавательской с чаем и дурацкими отчетами, или…
Телефон завибрировал.
«Ты где?»
«В универе. Окно до четырех».
«Я тоже. У меня пара в двести пятой, но я свалил. Заболел внезапно».
«Куда?»
«Неважно. Ты можешь выйти?»
Она посмотрела в окно. Там лило как из ведра, ветер гнул деревья, зонты прохожих выворачивало наизнанку.
«На улице потоп».
«У меня машина».
«Откуда?»
«У друга взял. Выходи».
Она усмехнулась. Надела пальто, замоталась шарфом, взяла зонт.
У выхода ее ждал старенький «Логан» – серый, помятый, с облезлой краской на капоте. Он сидел за рулем, подавшись вперед, и высматривал ее в толпе студентов.
Она села. В салоне пахло бензином, табаком и им – тем особенным запахом, который она уже научилась различать с закрытыми глазами.
– Привет, – сказал он.
– Привет. Чья машина?
– Димки с параллельного. Он должен был на паре сидеть, но я сказал, что мне срочно надо.
– Соврал?
– Для благородной цели.
Она засмеялась.
– Куда поедем?
– Не знаю. Просто поедем.
Он вырулил со стоянки, влился в поток. Дворники ходили по стеклу с противным скрипом, в салоне было тепло и тесно, на заднем сиденье валялись какие-то тряпки и пустые бутылки.
– Красота, – сказала она.
– Не ной. Это временно.
– Я не ною.
Он свернул во дворы, проехал мимо гаражей, остановился у забора какого-то заброшенного завода.
– Здесь?
– Здесь никого.
Он заглушил двигатель. Повернулся к ней.
– Соскучилась?
– Дурак.
– Дурак, но соскучилась?
– Да.
Он потянулся к ней, поцеловал. Медленно, смакуя, будто пробовал на вкус впервые.
– Я каждую ночь о тебе думаю, – прошептал он ей в губы. – Представляю, как ты лежишь голая, и руки тянутся к телефону, чтобы написать.
– А ты не пишешь.
– Боюсь разбудить.
– А если не сплю?
– Тогда думаю, что ты с кем-то.
– С кем?
– Не знаю. С ним.
Она отстранилась, заглянула в глаза.
– Леша, мы же это проходили. Нет никакого него.
– Знаю. Но думаю.
– Перестань.
– Не могу.
Она вздохнула. Провела пальцем по его скуле, по шраму над бровью, по губам.
– Я здесь. С тобой. В этой дурацкой машине, под дождем. Если бы я хотела быть с ним – я была бы с ним.
– А если он позовет?
– Не позовет.
– А если?
– Леша.
– Молчу.
Он замолчал, но в глазах осталось – темное, липкое, неуверенное.
Она решила действовать иначе.
Расстегнула пальто. Скинула его на заднее сиденье. Потянулась к нему, села сверху, прямо на водительское кресло, обхватив ногами.
– Ты чего? – спросил он.
– Заткнись.
Поцеловала. Сама. Глубоко, с языком, с прикусом.
– Хочу тебя, – выдохнула. – Здесь. Сейчас.
– Марин, тут тесно.
– Тем интереснее.
Она расстегнула его джинсы. Он был уже твердый – она чувствовала через ткань, когда садилась.
– Быстро, – шепнула она. – Пока никто не пришел.
– С ума сошла?
– Давно.
Он подхватил ее под ягодицы, приподнял, помог насадиться.
Она застонала – громко, не сдерживаясь. В машине было душно, стекла запотели, снаружи лил дождь, и мир сузился до размеров этого салона – до его рук на ее бедрах, до ритма, до дыхания.
– Тихо, – прошептал он. – Стекла не видно, но слышно.
– А мне все равно.
Она двигалась сама – быстро, жадно, вверх-вниз, впуская его в себя так глубоко, как только могла. Он помогал, придерживая за талию, направляя, ускоряя.
– Ты моя, – выдохнул он.
– Твоя.
– Никому не отдам.
– Не надо.
– Кончи для меня.
Она кончила – с криком, вцепившись ему в плечи, выгибаясь, сжимая его внутри себя так, что он зарычал и кончил следом, дернувшись несколько раз, уткнувшись лицом в ее грудь.
Они сидели, тяжело дыша, мокрые от пота, переплетенные.
– Охренеть, – сказала она.
– Согласен.
– Каждый раз как первый.
– Угу.
– Я люблю тебя.
– Я знаю.
Она откинула голову, закрыла глаза.
В машине было жарко, пахло сексом, дождь барабанил по крыше.
– Леш.
– М?
– А что мы делаем.
– В каком смысле?
– В прямом. Что мы делаем? Я – преподаватель, ты – студент. Мы трахаемся в машинах, в аудиториях, у меня дома. А дальше что?
Он молчал.
– Я серьезно, – сказала она. – Сессия скоро. Потом каникулы. Потом новый семестр. И так – пока ты не выпустишься. А дальше?
– Дальше будем жить.
– Где? Как? Ты уедешь, найдешь работу, встретишь кого-то…
– Замолчи.
– Леша…
– Замолчи, пожалуйста.
Он обнял ее крепче, прижал к себе.
– Я не знаю, что буду дальше. Я знаю только, что сейчас ты здесь, я здесь, и я люблю тебя. Этого достаточно.
– Надолго?
– Навсегда. – Он усмехнулся. – Хотя бы на эту минуту. На этот час. Пока не кончится дождь.
Она посмотрела в окно. Дождь лил как из ведра.
– Дождь сильный, – сказала она.
– Значит, у нас много времени.
– Наглый.
– Твой.
Она поцеловала его.
Они просидели в машине до вечера.
Говорили ни о чем, слушали музыку по радио, ели припасенные им бутерброды. Он рассказывал про детство, про то, как рос без отца, как мать работала на двух работах, как он поступил в политех, но бросил, потому что понял – не его.
– А почему на социологию перевелся? – спросила она.
– Из-за тебя.
– Врешь.
– Честно. Я твою статью случайно нашел, когда курсовую писал по экономике. Про социальное неравенство. И залип. Решил – хочу у этого человека учиться.
– И перевелся?
– Да. Год убил на подготовку, документы, переводы. Но пришел.
Она смотрела на него и не верила.
– Ты серьезно? Из-за статьи?
– Из-за статьи. И из-за фото на сайте кафедры, если честно. Ты там в очках и с очень серьезным лицом. Я подумал: эта женщина знает что-то, чего не знаю я.
Она засмеялась.
– Идиот.
– Идиот, но твой.
– А если бы я оказалась стервой?
– Ты и есть стерва. – Он поцеловал ее в нос. – Но я люблю.
– За что?
– За все. За то, как морщишь лоб, когда злишься. За то, как пахнешь. За то, что ночью прижимаешься во сне и бормочешь что-то. За то, что со мной.
Она молчала. Смотрела на его профиль в свете уличных фонарей, которые уже зажглись.
– Я тоже тебя люблю, – сказала она. – За все. И даже за то, что ты невыносимый.
– Я знаю
– Наглый.
– Твой.
Дождь кончился. На стеклах остались только капли, в которых отражались огни.
– Надо ехать, – сказала она. – У меня завтра две пары, готовиться надо.
– Отвезу.
Он завел машину. Мотор зачихал, но завелся.
– Развалюха, – сказала она.
– Зато своя. Вернее, Димкина.
– Спасибо Димке.
– Скажу.
Они выехали со двора, влились в вечерний поток. Она смотрела в окно на мокрые улицы, на людей с зонтами, на витрины магазинов.
– Леш, – сказала вдруг.
– М?
– Ты не жалеешь?
– О чем?
– Обо мне. О том, что связался. Что приходится прятаться. Что я старая.
– Марин.
– Что?
– Заткнись.
Она усмехнулась.
– Я серьезно.
– И я серьезно. Если ты еще раз спросишь, жалею ли я – я выйду из машины и пойду пешком.
– Врешь, не выйдешь.
– Выйду. И будешь потом бежать за мной по лужам.
– Романтик.
– Реалист.
Он остановился у ее подъезда. Повернулся к ней.
– Слушай. И запомни. Я никогда не жалел ни об одном дне с тобой. Ни об одной секунде. Ты – лучшее, что со мной было. Поняла?
– Поняла.
– Тогда иди. И выспись. А завтра вечером я приду.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Она вышла из машины, захлопнула дверь. Он опустил стекло.
– Марин!
– Что?
– Я тебя люблю.
Она улыбнулась.
– Я знаю.
И пошла к подъезду, чувствуя его взгляд спиной.
Ночью ей опять не спалось.
Она лежала, глядя в потолок, и думала о том, что будет через год, через два, через пять. Он закончит университет, уедет, найдет кого-то моложе, красивее, без морщин и седины.
А она останется здесь. С кошкой. С воспоминаниями. С этой дурацкой любовью, от которой нет лекарства.
Телефон завибрировал.
«Не спишь?»
«Нет».
«Я тоже. Думаю о тебе».
«О чем именно?»
«О сегодняшнем. В машине. Как ты на мне».
У нее перехватило дыхание.
«Леша, не надо. Я уже успокоилась».
«А я нет. У меня до сих пор стоит, как вспомню».
«Иди в душ».
«Не помогает. Поможешь?»
«Как?»
«Пришли фото».
«С ума сошел?»
«Сошел. Давно. Пришли».
Она смотрела на экран и не верила, что делает это.
Встала, подошла к зеркалу. Сняла футболку. Посмотрела на себя – грудь уже не та, живот уже не тот, на бедрах растяжки.
Он любит это. Он сказал однажды: «Ты настоящая. Не пластмассовая, как эти инстаграмные куклы».
Она сделала фото. В полный рост, при свете ночника. Отправила.
Ответ пришел через минуту.
«Господи, какая же ты красивая».
«Врешь».
«Не вру. Я сейчас лопну».
«Иди в душ»
«Уже иду. С твоим фото перед глазами».
Она улыбнулась в темноту.
«Спокойной ночи, Леша».
«Спокойной ночи, любимая».
Она уснула с телефоном в руке.
Утром ее разбудил звонок.
– Марина Андреевна? – Голос лаборантки. – Вы сегодня на пару опоздаете? Там группа собралась уже.
Она подскочила. Семь пятьдесят три. Первая пара в восемь тридцать.
– Буду, – сказала она. – Через час.
– Хорошо, я скажу.
Она вскочила, побежала в душ.
Вода лилась по телу, а она думала о нем. О его сообщении. О его голосе. О его руках.
Это никогда не кончится, поняла она. Это будет всегда. Даже когда он уйдет. Даже когда все закончится. Это останется в ней навсегда.
И, странное дело, эта мысль не пугала.
Она улыбнулась своему отражению в запотевшем зеркале.
– Дура, – сказала она. – Старая дура.
И пошла на работу.
Глава 6. Понедельник
Понедельник начался с того, что она порвала колготки.
Только вышла из подъезда – зацепилась за торчащий гвоздь в скамейке, и по ноге от бедра до щиколотки побежала длинная стрелка. Марина выругалась сквозь зубы, посмотрела на часы – возвращаться было некогда. Придется весь день ходить с этой катастрофой, молясь, чтобы юбка не задралась выше положенного.
Вторым знаком было сообщение от завкафедрой, которое пришло, когда она уже входила в университет:
«Загляните ко мне до первой пары. Срочно».
Срочно у Нины Павловны означало одно из двух: либо грант накрылся, либо кто-то настучал. Третьего не дано.
Марина сунула телефон в сумку и пошла на кафедру.
Нина Павловна сидела за столом с таким видом, будто только что проглотила лимон вместе с кожурой.
– Присаживайтесь, Марина Андреевна.
Она села. Сердце колотилось где-то в горле.
– Я вас надолго не задержу. – Завкафедрой поправила очки, заглянула в какие-то бумаги. – Тут поступила интересная информация. Один из студентов написал анонимное письмо в деканат.
– О чем?
– О вас. И о студенте Ковалеве с второго курса.
Внутри все оборвалось. Марина заставила себя дышать ровно.
– Что именно написали?
– Что между вами существуют отношения, выходящие за рамки преподаватель-студент. – Нина Павловна сняла очки, посмотрела внимательно. – Это правда?
– Нет.
Слово вылетело само. Легко. Почти профессионально.
– Марина Андреевна, я вас знаю десять лет. Вы никогда не врете. Смотрите мне в глаза и скажите еще раз.
Она посмотрела.
– Это неправда.
Нина Павловна вздохнула.
– Хорошо. Я передам в деканат, что это ложь. Но имейте в виду – если что-то есть, лучше сказать сейчас. Пока не поздно.
– Нечего говорить.
– Тогда идите. У вас пара через двадцать минут.
Марина встала. У двери обернулась.
– Нина Павловна… Спасибо.
– Идите уже.
Она вышла в коридор и прислонилась к стене. Ноги не держали. Кто-то написал. Кто-то видел. Кто-то донес. В голове пронеслась тысяча лиц – студенты, коллеги, лаборантки. Кто? Когда? Где их могли засечь? Она достала телефон, нашла его номер. Написала:
«Не пиши мне сегодня. Совсем. Дела».
Ответ пришел мгновенно:
«Что случилось?»
«Потом. Просто не пиши».
«Марин?»
Она выключила звук и пошла на пару.
Лекция тянулась бесконечно. Она говорила, а сама смотрела на ряды, выискивая его лицо. Его не было. Не пришел. Послушался. Или обиделся. Или тоже узнал и решил не рисковать. К концу пары она так накрутила себя, что руки дрожали, когда собирала бумаги. После звонка к ней подошла девушка с первого ряда – отличница, староста, вечно с блокнотом и ручкой.
– Марина Андреевна, можно вопрос?
– Да.
– Вы в порядке? Вы сегодня какая-то… – Она замялась. – Бледная.
– Все хорошо. Недосып.
– А… – Девушка оглянулась, понизила голос. – А правда, что Ковалева отчисляют?
Марина замерла.
– Что?
– Ну, говорят, он завалил экзамен по философии и его не допустят к сессии. Но это слухи, конечно.
– Я ничего не знаю. Иди, Лариса, звонок уже был.
Девушка ушла. А она стояла посреди пустеющей аудитории и не могла пошевелиться. Его отчисляют? Из-за нее? Из-за того, что кто-то написал?
В четыре часа, когда коридоры опустели, она не выдержала. Набрала его номер.
– Алло? – Голос спокойный, будто ничего не случилось.
– Ты где?
– В общаге. Лежу.
– Тебя отчисляют?
Пауза.
– Откуда ты знаешь?
– Слухи ходят. Это правда?
– Не знаю. Вызвали к декану в пятницу. Сказали, что есть информация о моем… неподобающем поведении. Якобы я нарушаю дисциплину, пропускаю пары, веду себя вызывающе.
– Из-за меня?
– Не только. У меня и правда прогулы есть. Три штуки за месяц.
– Леша…
– Не парься. Разберусь.
– Ты поэтому сегодня не пришел?
– Ты сама сказала не писать.
– Я сказала не писать, а не на лекции не ходить!
– Марин. – Он вздохнул. – Я не хочу, чтобы нас видели вместе. Особенно сейчас.
– А если отчислят?
– Не отчислят.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю. У меня хвост один, я его закрою. А прогулы – штрафные работы, и все.
– Леша…
– Что?
– Я боюсь.
– Я тоже. Но это не повод расклеиваться. Ты как?
– Плохо.
– Приехать?
– Не надо. Следят, наверное.
– Тогда просто говори со мной. По телефону.
Она села на подоконник в пустом коридоре, прижалась лбом к холодному стеклу.
– Я люблю тебя, – сказала она.
– Я знаю.
– И мне страшно.
– Знаю.
– И я не знаю, что делать.
– А ничего не надо делать. Просто жить дальше.
– А если нас раскроют?
– Значит, будем решать проблемы по мере поступления.
– Ты такой спокойный.
– Я не спокойный. Я просто научился не паниковать, когда паниковать бесполезно.
Она молчала.
– Марин?
– Да.
– Ты самая лучшая. Помни это.
– Помню.
– Иди домой. Выспись. Завтра будет новый день.
– А ты?
– А я лягу и буду думать о тебе.
– Хорошо.
– Пока.
– Пока.
Она отключилась и еще долго сидела на подоконнике, глядя, как за окном зажигаются огни.
Дома было пусто и холодно.
Матильда встретила у двери, потерлась о ноги, требуя еды. Марина насыпала корма, налила себе чай, села на кухне. Телефон молчал. Она не писала первой – боялась, что это опасно. Он не писал – слушался. К десяти вечера она выключила звук и легла.
Сон не шел.
Она ворочалась, сбивала простынь, считала овец, вспоминала его руки, его голос, его дыхание во сне. В двенадцать ночи в дверь тихо постучали. Она замерла. Стук повторился – три коротких, пауза, еще два. Их условный знак. Она вскочила, побежала открывать. Он стоял на пороге – в той же куртке, с мокрыми от снега волосами, с сумкой через плечо.
– Ты с ума сошел? – выдохнула она. – Если увидят…
– Не увидят. Я через дворы, задами.
– Леша…
Он вошел, закрыл дверь, прижал ее к стене.
– Я не мог без тебя, – прошептал он. – Весь день с ума сходил.
– Я тоже.
– Думал, лопну.
– Я знаю.
Он целовал ее жадно, торопливо, раздевая на ходу. Куртка упала на пол, сумка следом. Она рвала на нем свитер, он расстегивал ее халат.
– В спальню, – выдохнула она. – Идем в спальню.
– Не дойду.
– Дойдешь.
Она схватила его за руку, потащила за собой.
В спальне горел только ночник – тот самый, с абажуром из ИКЕА. Она упала на кровать, потянула его за собой.
– Я весь день думал, – сказал он, нависая сверху. – Представлял, как войду в тебя.
– И?
– И сейчас сделаю.
Он вошел сразу – без прелюдий, без раскачки. Она вскрикнула, выгнулась, вцепилась в его плечи.
– Тихо, – шепнул он. – Соседи.
– А мне плевать.
– Мне тоже.
Он двигался жестко, почти зло. Каждый толчок – в самую глубину, до искр из глаз. Она кусала губы, мычала, царапала спину.
– Чья ты? – спросил он, глядя в глаза.
– Твоя.
– Никому не отдам.
– Не надо.
– Кончи для меня.
Она кончила – с криком, который не смогла сдержать, вцепившись в него, выгибаясь, сжимая так, что он зарычал и кончил следом.
Они лежали, тяжело дыша, мокрые от пота.
– Я люблю тебя.
– Я знаю.
Он перевернулся на спину, притянул ее к себе, укрыл одеялом.
– Как день прошел? – спросил он.
– Ужасно. Вызывали к завкафедрой. Сказали про письмо.
– Кто написал?
– Не знаю. Анонимно.
– Думаешь, кто-то видел?
– Не знаю. Может, в машине той, у завода. Или в четыреста пятнадцатой.
– Будем аккуратнее.
– Леша…
– Что?
– А если не получится? Если нас раскроют?
– Получится.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю. Я не отдам тебя никому. Ни деканату, ни ректору, никому.
Она прижалась щекой к его груди, слушая, как бьется сердце.
– Ты такой молодой, – сказала она. – И такой взрослый.
– Это комплимент?
– Это факт.
– А ты такая старая, – он поцеловал ее в макушку. – И такая красивая.
– Льстец.
– Правда.
Они замолчали. За окном падал снег – первый в этом году, крупный, пушистый.
– Смотри, – сказал он. – Снег.
– Вижу.
– Красиво.
– Ты красивее.
Он засмеялся.
– Опять мои фразы воруешь.
– Твои.
– Воровка.
– Твоя.
Она подняла голову, посмотрела на него.
– Леш, а что мы будем делать, когда все узнают?
– Не знаю. Что-нибудь придумаем.
– А если не придумаем?
– Значит, будем жить как есть. Наперекор всем.
– Ты правда готов к этому?
– Я готов ко всему, лишь бы ты была рядом.
Она поцеловала его. А после они уснули под утро, переплетясь руками и ногами, укрытые одним одеялом, под шум снегопада за окном.
Утром его не было.
Она проснулась от холода и пустоты рядом. На подушке лежала записка, вырванная из тетради: «Ушел рано, чтобы никто не видел. Ты спала – не стал будить. Вечером приду. Люблю. Твой Л.» Она прижала листок к груди.
За окном все было белым-бело. Первый снег укрыл город, спрятал грязь, сделал мир чистым и новым. Матильда прыгнула на кровать, ткнулась носом в руку.
– Что, есть хочешь? – спросила Марина.
Кошка мяукнула.
– Пойдем. Покормлю.
Она встала, накинула халат, пошла на кухню. Телефон завибрировал.
«Проснулась?» – он.
«Да».
«Нашла записку?»
«Нашла».
«Вечером приду. Жди».
«Буду».
Она поставила чайник, насыпала кошке корма, села на подоконник. За окном падал снег. И ей вдруг стало легко. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Потому что он есть. Потому что он придет вечером. Потому что он любит. А остальное – решаемо.
Глава 7. Профессорская
Четверг начался с того, что сломался кофемашина.
Марина стояла перед этим пластиковым монстром и тупо нажимала на кнопки, надеясь на чудо. Чудо не случилось – аппарат издал предсмертный хрип и погас.
– Твою мать, – выдохнула она.
– Марина Андреевна, вы чего? – Лаборантка Катя заглянула в преподавательскую. – Кофе хотите? Я вниз схожу, в буфет.
– Не надо, спасибо. Я сама.
Она махнула рукой, мол, иди уже.
Катя ушла.
А она осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри нарастает паника.
Вчерашнее не отпускало.
Дима. Его глаза. Его слова: «Она же старая». И этот взгляд, которым он смотрел на нее, когда она натягивала свитер задом наперед.
Позор. Стыд. Кошмар.
Она просидела полночи, глядя в потолок. Леша писал, звонил, но она не отвечала. Не могла. Стыдно было даже перед ним.
Утром встала разбитая, с красными глазами и дикой головной болью. На работу пришла за час до первой пары – надеялась выпить кофе и прийти в себя.
Кофе не было.
– Марина Андреевна! – Голос из коридора. – Вас завкафедрой ищет!
Она вздрогнула.
Нина Павловна. Опять. Что еще?
Пошла, волоча ноги, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
– Заходите, – сказала Нина Павловна, когда она постучала. – Присаживайтесь.
Она села.
– Я вчера разговаривала с деканом, – начала завкафедрой без предисловий. – По поводу того анонимного письма.
– И?
– И он считает, что нужно провести беседу со студентом Ковалевым. Выяснить, что там за отношения на самом деле.
– Я же сказала – никаких отношений нет.
– Я передала. Но декан хочет лично поговорить с ним. Вызвал на завтра.
Марина молчала.
– Марина Андреевна, я вас очень прошу – если что-то есть, скажите сейчас. Я помогу. Если нет – не переживайте, Ковалев парень взрослый, разберется.
– Нечего говорить.
– Хорошо. Идите.
Она вышла.
В коридоре стоял Леша.
Он ждал ее, прислонившись к стене, с видом нашкодившего школьника.
– Ты чего здесь? – прошипела она. – Увидят же.
– Мне плевать. Ты не отвечала всю ночь. Я волновался.
– Леша, уходи. Пожалуйста. Завтра к декану вызвали.
– Я знаю. Мне уже сказали.
– И ты спокоен?
– А что толку паниковать?
– Леша…
– Марина Андреевна, – он выделил голосом «Андреевна», чтобы со стороны выглядело прилично. – Можно вас на пару слов? По курсовой.
Она поняла. Кивнула.
– Пошли в четыреста пятнадцатую. Там пусто.
Они пошли по коридору, соблюдая дистанцию. Он впереди, она на пять шагов сзади. Ничего особенного – студент идет, преподаватель идет.
Аудитория 415 была открыта. Пустая, тихая, с зашторенными окнами.
Он вошел, она за ним. Закрыла дверь.
– Ты с ума сошел? – набросилась она сразу. – Прийти сюда, средь бела дня, когда за нами уже следят?
– Я должен был тебя увидеть.
– Увидел? Доволен?
– Нет.
Он шагнул к ней.
– Не подходи.
– Марин…
– Сказала – не подходи.
Он остановился.
– Что случилось? Из-за Димы? Из-за того, что он сказал?
– Из-за всего. – Она закрыла лицо руками. – Я старая. Я правда старая. А ты молодой. И все это видят. И всем плевать, что мы чувствуем. Они видят только цифры. Двенадцать лет разницы. Им плевать, что я люблю тебя.
– Мне не плевать.
– А должно быть!
– Почему?
– Потому что тебя завтра вызовут к декану. Потому что кто-то написал донос. Потому что твой друг сказал, что я старая. Потому что… потому что…
Она всхлипнула.
Он подошел. Обнял. Она уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала в голос.
– Тише, тише, – шептал он, гладя по спине. – Я здесь. Я никуда не уйду.
– Уйдешь. Все уходят.
– Я не все.
– Ты молодой. Тебе нужна ровесница, с которой можно в кино, в кафе, к друзьям. А я – тайная любовница, которую прячут.
– Ты – моя женщина. И я никого не прячу. Я просто берегу.
Она подняла на него заплаканное лицо.
– Правда?
– Правда.
– А если отчислят?
– Не отчислят.
– А если меня уволят?
– Будешь писать диссертацию дома. А я пойду работать, чтобы содержать нас.
– Ты серьезно?
– Абсолютно.
Она смотрела на него и не верила.
– Леша, ты вообще понимаешь, что говоришь? Тебе двадцать один.
– И что?
– У тебя вся жизнь впереди. А я…
– А ты – моя жизнь. Сейчас. Здесь. И я не хочу другой.
Она замолчала. Потом вытерла слезы рукавом.
– Дурак.
– Знаю.
– Идиот.
– Твой.
– Люблю тебя.
– Я знаю.
Он поцеловал ее – соленую от слез, с размазанной тушью, дрожащую.
– Знаешь, чего я хочу? – спросил он.
– Чего?
– Чтобы ты забыла обо всем на час. Просто забыла. О возрасте, о декане, о Диме, о доносах. Обо всем. Была только ты и я.
– Здесь? Сейчас?
– Здесь и сейчас.
Она оглянулась. Аудитория 415. Парты, доска, проектор. Место, где все началось.
– Тут же окна, – сказала она. – Шторы тонкие.
– Значит, будем тихо.
– А если кто-то войдет?
– Дверь закрыта.
– А если ключ есть?
– Нет у них ключа.
Она помолчала секунду.
– Ладно.
Он подошел к двери, проверил замок. Вернулся к ней.
– Раздевайся, – сказал он.
– Прямо здесь?
– Прямо здесь.
Она сняла пиджак, повесила на спинку стула. Расстегнула блузку. Медленно, глядя ему в глаза.
Он смотрел, не отрываясь.
– Красивая, – выдохнул он.
– Врешь.
– Не вру.
Она сняла блузку, осталась в юбке и лифчике. Подошла к нему.
– Твоя очередь.
Он стянул свитер через голову, расстегнул джинсы. Она провела руками по его груди, по животу, ниже.
– Какой же ты… – прошептала она.
– Какой?
– Красивый. Молодой. Горячий.
– Твой.
– Мой.
Она опустилась на колени.
– Что ты делаешь? – спросил он хрипло.
– Хочу тебя. Весь.
Она взяла в рот. Медленно, глубоко, смакуя каждый миллиметр. Он застонал, схватившись за край парты.
– Господи, – выдохнул он. – Марина…
Она работала языком, руками, ускоряя темп. Он был уже на грани – она чувствовала по напряжению мышц, по дрожи, по дыханию.
– Стой, – прошептал он. – Стой. Я хочу в тебя.
Она поднялась. Он развернул ее, усадил на парту. Задрал юбку, стянул колготки вместе с трусами.
– Холодно, – выдохнула она.
– Сейчас согреюсь.
Он вошел сразу. Глубоко, сильно, до упора. Она вцепилась в край парты, запрокинула голову.
– Тихо, – напомнил он. – Шторы тонкие.
– А мне плевать.
– Потом будет плевать. А сейчас – тихо.
Он двигался медленно, но жестко. Каждый толчок – в самую глубину, до искр из глаз. Она кусала губы, мычала, сжималась вокруг него.
– Смотри на меня, – попросил он.
Она открыла глаза.
– Я люблю тебя, – сказал он. – Помни это всегда. Что бы ни случилось.
– Помню.
– Никогда не сомневайся.
– Не буду.
– Кончи для меня.
Она кончила – без крика, просто выдохнув ему в плечо, содрогаясь всем телом. Он кончил следом, уткнувшись лицом в ее шею, тяжело дыша.
Они сидели обнявшись на парте, посреди пустой аудитории, и молчали.
– Охренеть, – сказала она наконец.
– Согласен.
– Я люблю тебя.
– Знаю.
– И боюсь.
– Знаю.
– И ничего не могу с этим сделать.
– И не надо. Просто будь со мной.
Она кивнула.
– Леш, а что мы скажем декану?
– Правду.
– Какую?
– Что я люблю тебя. Что это не мимолетная интрижка. Что я готов на все.
– Тебя отчислят.
– Не отчислят. Я буду стоять на своем.
– А если меня уволят?
– Значит, уедем в другой город. Начнем все сначала.
– Ты серьезно?
– Абсолютно.
Она посмотрела на него. В его глазах не было ни тени сомнения.
– Ты невероятный, – сказала она.
– Нет. Просто люблю.
Она поцеловала его.
***
Они привели себя в порядок, оделись, поправили шторы, стерли следы с парты.
– Я пойду первый, – сказал он. – Ты через пять минут.
– Хорошо.
Он подошел, поцеловал ее в лоб.
– Вечером приду.
– Жду.
Он вышел.
Она осталась одна. Села за парту, ту самую, на которой они только что были, и закрыла глаза.
Пахло сексом, потом и счастьем.
В коридоре зашумели – перемена кончилась, студенты расходились по аудиториям.
Она встала, поправила юбку, вышла.
Никто не обратил внимания.
***
В пять вечера, когда она уже собиралась домой, в дверь преподавательской постучали.
– Войдите.
Вошел Леша. С сумкой, с каким-то пакетом, с виноватым лицом.
– Ты чего? – удивилась она. – Мы же договорились дома.
– Я знаю. Но я не мог ждать. – Он подошел, поставил пакет на стол. – Это тебе.
– Что это?
– Открой.
Она открыла. В пакете лежали десять пар колготок. Разных – черные, бежевые, в сетку, даже одни красные.
– Ты помнишь, – выдохнула она.
– Я помню все.
Она засмеялась. Впервые за день – легко, свободно, счастливо.
– Дурак.
– Твой дурак.
– Иди сюда.
Он подошел. Она обняла его, прижалась.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что ты есть.
– А ты за то, что есть ты.
– Идиот.
– Твой.
– Пошли домой.
– Пошли.
Они вышли из университета вместе. Впервые. Не прячась.
На улице падал снег. Мокрый, тяжелый, красивый.
– Смотри, – сказал он. – Снег.
– Вижу.
– Красиво.
– Ты красивее.
Он засмеялся.
– Опять мои фразы.
– Твои.
Она взяла его под руку.
– Леш.
– М?
– Что бы ни случилось завтра – спасибо тебе за сегодня.
– Не за что.
– За все.
Он остановился, повернул ее к себе, поцеловал.
Прямо посреди улицы, под снегопадом, на глазах у прохожих.
– Я люблю тебя, – сказал он.
– Я знаю.
– И плевать мне на всех.
– Мне тоже.
И они пошли дальше.
Домой.
Вместе.
