Текст книги "Я без ума от своей училки (СИ)"

Автор книги: Анна Кай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 3. Аудитория 415

Утро понедельника встретило ее пустотой в постели и запахом кофе из кухни.

Она села рывком, обхватив колени руками, прислушиваясь к себе. Тело ломило сладко и больно одновременно – мышцы ног ныли, между ног саднило, на шее, если провести пальцем, угадывались следы засосов. Она вчера даже не заметила, когда он их оставил.

Или заметила, но было уже все равно.

– Проснулась? – Голос из кухни.

Она не ответила. Смотрела на свои руки – старые, с выступающими венами, с облупившимся лаком на ногтях. Вчера эти руки вцеплялись ему в спину. Вчера эти руки гладили его по волосам. Вчера она была другой.

Он появился в дверях спальни – взлохмаченный, в одних джинсах, с двумя чашками в руках.

– Доброе утро.

Она смотрела на его торс. На светлые волоски на груди, на дорожку, уходящую вниз от пупка. На шрам над бровью, который в утреннем свете казался просто тонкой ниточкой.

– Ты чего? – спросил он. Подошел, сел на край кровати, поставил чашки на тумбочку. – Плохо?

– Хорошо. – Голос сел, пришлось откашляться. – Слишком хорошо.

Он наклонился, поцеловал в висок.

– Я сварил кофе. Тебе с корицей, да?

– Да.

– Я помню.

Он улыбнулся – светло, почти по-детски, и у нее кольнуло под сердцем. Так нельзя. Так нельзя смотреть на человека, который через три часа сядет в аудитории и будет писать под ее диктовку.

– Нам надо поговорить, – сказала она.

– Знаю. – Он взял ее руку, поднес к губам, поцеловал пальцы. – Но можно сначала кофе?

– Леша…

– Марина. – Он поднял глаза. – Я никуда не денусь. Мы поговорим. Но не сейчас, когда ты смотришь на меня так, будто жалеешь.

– Я не жалею.

– Жалеешь. И боишься. Я вижу.

Она промолчала. Потому что он был прав.

– Кофе, – повторил он. – Потом душ. Потом я уйду и встречу тебя в универе. А там будет видно.

Она кивнула.

Кофе был идеальным. С корицей, чуть сладкий, в ее любимой кружке, которую никто никогда не брал. Она пила и смотрела, как он собирается – натягивает футболку, засовывает носки в кроссовки, причесывается пятерней перед зеркалом в прихожей.

– Ты не завтракал, – сказала она.

– Успею.

– Леша.

– Что?

– Иди сюда.

Он подошел. Она обхватила его лицо ладонями, вглядываясь в каждую черту. Молодой. Красивый. Чужой. Ее.

– Ты точно этого хочешь? – спросила она шепотом.

– Точно.

– Это будет трудно.

– Я справлюсь.

– Я могу быть стервой.

– Знаю.

– Я буду тебя мучить.

– Рассчитываю на это.

Она усмехнулась сквозь слезы, которые опять наворачивались.

– Иди уже. А то опоздаешь.

Он поцеловал ее – коротко, крепко, взасос.

– В полвторого. Четыреста пятнадцатая. Жди.

– Там же лекция у потока…

– А после. Когда все уйдут.

Дверь закрылась.

Она сидела на кухне, сжимая остывающую кружку, и думала о том, что сегодня в полвторого в аудитории 415 у нее нет никаких дел. И что она все равно придет.

Весь день прошел как в тумане.

Она вела пары, проверяла контрольные, отвечала на вопросы – и не помнила ни лица, ни имени. Тело жило отдельно: соски терлись о кружево лифчика и твердели от каждого воспоминания, между ног пульсировало, ноги подкашивались.

Она поймала себя на том, что в одиннадцать часов, посреди лекции по теории социального неравенства, смотрит на свои запястья и вспоминает, как он держал их над головой, прижимая к подушке.

– Марина Андреевна, вам плохо?

Студентка с первого ряда смотрела обеспокоенно.

– Нет, все хорошо. Продолжим.

Она взяла мел, чтобы скрыть дрожь в руках.

На перемене зашла в туалет, заперлась в кабинке, прижалась лбом к холодной двери. В груди теснило, дышать было нечем. Она хотела его. Прямо сейчас. Здесь. В этой дурацкой кабинке, где пахнет хлоркой и дешевым освежителем.

Она кончила пальцами, стоя, закусив губу, чтобы не застонать.

Вышла, умылась ледяной водой, поправила макияж. В зеркале на нее смотрела чужая женщина – с лихорадочным румянцем, блестящими глазами и припухшими губами.

– Ты сошла с ума, – сказала она своему отражению.

Отражение не спорило.

В два пятнадцать прозвенел звонок. Она сидела в преподавательской, делая вид, что проверяет работы. Сердце колотилось так, что стук отдавал в висках.

В два двадцать двери кафедры открылись, и вошла лаборантка:

– Марина Андреевна, там в четыреста пятнадцатой забыли проектор выключить. И свет горит. Вы не посмотрите?

– Посмотрю.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.

Она шла по коридору и считала шаги. Двадцать три до лестницы. Шестнадцать ступенек вверх. Еще сорок шагов до двери. Дверь в четыреста пятнадцатую была приоткрыта. Она вошла.

В аудитории было пусто. Стулья сдвинуты, окна распахнуты, шторы слабо колышутся от ветра. Проектор гудел, на экране гасла заставка.

Он сидел на последнем ряду. В самом углу, куда не доставал свет из окон. И смотрел на нее.

– Проектор не выключен, – сказала она.

– Я знаю.

– И свет горит.

– Тоже знаю.

Она закрыла дверь. Щелкнула замком.

В аудитории стало тихо – только гул проектора и дыхание. Ее – частое, поверхностное. Его – ровное, глубокое.

– Иди сюда, – сказал он.

– Это ты иди сюда.

Он усмехнулся. Поднялся. Пошел к ней – медленно, не сводя глаз. Она стояла у двери, вжавшись спиной в деревянную панель, и ждала. Когда он подошел вплотную, она схватила его за футболку, притянула к себе, впилась в рот поцелуем. Жадно, зло, требовательно – так, как хотела весь день. Он ответил сразу. Руки на талии, на спине, под пиджаком, на голой коже.

– Я с ума сошла сегодня, – выдохнула она ему в губы. – Думала только о тебе.

– Я тоже.

– Где?

– Везде. В столовой. В туалете. На паре по философии – представил, что ты сидишь голая за кафедрой, и пришлось ногу на ногу положить.

Она засмеялась – нервно, сбивчиво.

– Глупый.

– Твой глупый.

Он подхватил ее под ягодицы, приподнял. Она обхватила ногами его талию, вцепилась в плечи. Он прижал ее к двери, вжимая бедрами, давая почувствовать, как сильно хочет.

– Здесь нельзя, – прошептала она.

– Здесь никого.

– А если…

– Никого.

Он целовал ее шею, ключицы, ложбинку между грудей, там, где расстегнулась пуговица. Она запрокинула голову, ударившись затылком о дверь, и не почувствовала боли.

– Хочу тебя, – выдохнула она. – Прямо сейчас.

– Я тоже.

– Тогда делай что-нибудь.

Он опустил ее на пол. Развернул лицом к двери, прижался сзади, задирая юбку.

– Какая красивая, – прошептал, оглаживая ягодицы сквозь тонкие колготки. – Я весь день думал, как сниму с тебя это.

Она уперлась ладонями в дверь, выгнулась, подалась назад.

– Снимай быстрее.

Он стянул колготки вместе с трусами – рывком, неаккуратно, она услышала, как треснула ткань, и это было возбуждающе до одури.

– Порвал?

– Куплю новые.

– Десять пар купишь.

– Все куплю.

Он вошел сразу. Без предупреждения, без раскачки – глубоко, сильно, так, что она вскрикнула и прикусила костяшки пальцев, чтобы заглушить звук. Темнота коридора за дверью, гул проектора, запах мела и пыли. И он – сзади, внутри, горячий, живой, ее.

– Тихо, – шепнул он ей в ухо. – Нас услышат.

– Не могу.

– Можешь.

Он замедлил темп. Вошел до конца и замер, давая привыкнуть, давая почувствовать каждым миллиметром, как плотно он внутри. Она застонала сквозь зубы. Он двинулся – медленно, почти мучительно. Вышел почти полностью и снова вошел, так же глубоко, так же плотно.

– Леша…

– Что?

– Еще.

– Что еще?

– Быстрее.

– Попроси.

– Пожалуйста.

Он ускорился. Ритм сбился, стал жестче, почти грубым. Она вжималась в дверь лицом, мычала, кусала пальцы, и сквозь этот белый шум слышала только его дыхание и хлюпающий звук их тел.

– Кончай, – приказал он. – Давай, я хочу чувствовать.

Она не могла. Слишком близко, слишком остро, но что-то мешало – страх, что кто-то войдет, стыд, что они здесь, в аудитории, где она читает лекции про стратификацию. Он понял раньше, чем она успела подумать. Одной рукой зажал ей рот, другой нашарил клитор.

– Давай, – прошептал прямо в ухо. – Я держу. Никто не войдет. Я здесь. Кончай для меня.

Она кончила.

Крика не было – только мычание в его ладонь и судорога, которая скрутила все тело, выгнула дугой, заставила вцепиться ногтями в дверь. Он кончил следом – дернувшись несколько раз, уткнувшись лбом в ее затылок, тяжело дыша.

Они стояли так долго. Потом он вытащил, развернул ее к себе, обнял, прижал.

– Тише, – шептал он, гладя по спине. – Все хорошо. Я здесь.

Она плакала. Молча, беззвучно, уткнувшись ему в грудь.

– Почему? – спросила она. – Почему я плачу?

– Потому что давно не была счастлива.

Она подняла на него глаза. Красные, мокрые, с размазанной тушью.

– Ты так думаешь?

– Я знаю.

Он поцеловал ее в лоб, в нос, в губы – соленые, дрожащие.

– Приведи себя в порядок, – сказал он. – Я пока выключу проектор.

Она кивнула. Отошла к окну, достала зеркальце. В отражении был кошмар – потекшая тушь, спутанные волосы, припухший рот. И глаза – счастливые. Несмотря ни на что. Она достала салфетки, стерла разводы, причесалась пальцами. Поправила юбку – колготки были порваны в районе бедра, но из-под юбки не видно.

Он подошел сзади, обнял, поцеловал в макушку.

– Красивая.

– Страшная.

– Моя.

Она повернулась в его руках, заглянула в лицо.

– Что мы делаем, Леш?

– Живем.

– Это так просто?

– А должно быть сложно?

– Должно. Потому что если это просто – значит, это ненастоящее.

Он покачал головой.

– Ты привыкла все усложнять. Я знаю. Я читал твой блог.

– Опять ты со своим блогом.

– Это не шутка. – Он взял ее лицо в ладони. – Ты писала: «Счастье пугает меня больше, чем боль. Потому что боль понятна, а счастье – это всегда риск потерять». Помнишь?

Она помнила. Три года назад, в три часа ночи, когда муж ушел, а она не могла уснуть.

– Это не про нас, – сказала она.

– Про нас. Про все. Я не обещаю, что не сделаю больно. Я не знаю будущего. Но сейчас – ты здесь, я здесь. Этого достаточно.

– Достаточно?

– Да. А если нет – уходи. Я не держу.

Она смотрела на него. Молодого, глупого, невозможного.

– Я не уйду, – сказала она.

– Тогда хватит плакать. Пойдем, я провожу тебя до кафедры.

– А если увидят?

– Увидят, что преподаватель идет по коридору со студентом. Это не запрещено.

Она усмехнулась.

– Ты жуткий циник.

– Я реалист.

Он взял ее за руку – просто, открыто. Она выдернула.

– Не здесь.

– Ладно. – Он не обиделся. – Тогда просто рядом.

Они вышли в коридор. Проектор был выключен, свет погашен. Аудитория 415 осталась за спиной – с запахом секса, пота и счастья.

Вечером он пришел к ней.

Принес вино, которое она любила, и те самые колготки – десять пар, в пакете из магазина.

– Ты серьезно? – Она смотрела на пакет и не верила.

– Я обещал.

– Это была шутка.

– А я не шутил.

Она засмеялась. Впервые за долгое время – легко, свободно, взахлеб. Он смотрел на нее и улыбался.

– Ты красивая, когда смеешься.

– Ты уже говорил.

– Повторю еще.

Они ужинали на кухне, пили вино, болтали ни о чем. Он рассказывал про армию, куда не попал из-за плоскостопия, про мать, которая живет в другом городе и думает, что он отличник и девственник, про друзей, которые не знают, где он пропадает по вечерам.

Она слушала и думала: какой же он еще ребенок. И какой взрослый одновременно.

– Ты не жалеешь? – спросила она, когда вино кончилось.

– О чем?

– Что связался со мной.

Он встал, подошел, сел на корточки, как тогда, в первое воскресенье.

– Слушай. Если ты еще раз спросишь, жалею ли я – я обижусь. Поняла?

– Поняла.

– Я люблю тебя. Это не жалость, не влюбленность, не блажь. Это просто есть. Как рука или нога. Я не могу это отрезать.

Она молчала.

– Иди ко мне, – сказал он.

Она сползла со стула на пол, прямо к нему в руки. Он обнял, прижал, укачал.

– Дурак, – прошептала она ему в шею.

– Твой дурак.

– Надолго ли?

– Навсегда.

Она знала, что это неправда. Что «навсегда» не бывает. Что он молодой, что встретит кого-то ровесницу, что устанет от ее морщин и седины. Но сейчас, в темноте кухни, в его руках, ей было все равно.

Она поцеловала его. А потом они снова занимались любовью. Медленно, долго, почти грустно. На полу, на кухне, при свете уличных фонарей. И когда она кончила – в этот раз без крика, просто выдохнув ему в губы, – она поняла: пропала окончательно.

Глава 4. После звонка

Октябрь вполз в город мокрыми листьями и низким небом.

Две недели с той ночи в аудитории пролетели как один день – или как вечность, смотря с какой стороны считать. Она перестала смотреть на календарь. Перестала считать дни до его выпуска, до сессии, до того момента, когда все это неизбежно рухнет.

Она просто жила.

Утром – лекции. Днем – он где-то в толпе студентов, наглый, с дерзкой улыбкой, которая никому ничего не объясняла. Вечером – его ключ в замке, его куртка на вешалке, его руки на ее талии.

Они нигде не появлялись вместе. Не ходили в кино, в кафе, к друзьям. Их миром были ее квартира, его общага, пустые аудитории и темные углы университетских коридоров.

И это было достаточно.

Или она себя уговаривала.

В тот вторник она задержалась на кафедре дольше обычного.

Писала заключение к статье, которую обещала сдать еще в пятницу, но никак не могла сосредоточиться – мысли разбегались, текст рассыпался, пальцы зависали над клавиатурой.

В девять вечера, когда за окном уже давно было черно, в дверь постучали.

Она подняла голову.

Стук повторился – тихий, но настойчивый.

– Войдите.

Дверь открылась. На пороге стоял Ковалев. В мокрой куртке, с каплями дождя на ресницах, с лицом, на котором было написано что-то, отчего у нее внутри похолодело.

– Ты чего? – спросила она. – Мы же договаривались не пересекаться здесь после шести.

Он молчал. Стоял и смотрел на нее так, будто видел впервые.

– Леша?

– Я сегодня нашел, – сказал он.

Голос чужой, севший. Она не сразу поняла, о чем он.

– Что нашел?

– Переписку. Твою. С ним.

Тишина повисла в кабинете тяжелая, как мокрое одеяло.

– С кем? – спросила она, хотя уже знала ответ.

– С мужем. С бывшим. С которым ты развелась два года назад и больше не общаешься. Так ты мне сказала.

Она встала. Ноги не слушались, пришлось опереться о стол.

– Откуда ты взял мою переписку?

– Ты оставила открытой почту на планшете. Я не специально. Оно само вылезло, когда я хотел фильм включить. А там уведомление. И я нажал.

– Ты читал мою личную переписку?

– Да. – Он не отвел взгляд. – Прочитал. Все. От первой строчки до последней.

Она молчала. В голове билась только одна мысль: что именно он видел.

– Вы переписываетесь месяц, – сказал он. – Он пишет, что скучает. Что ошибся. Что та, из банка, оказалась не тем. Что хочет вернуться. А ты отвечаешь. Не посылаешь. Не блокируешь. Отвечаешь.

– Это ничего не значит.

– Правда? – Он шагнул в кабинет, закрыл за собой дверь. – А эти? – Он достал телефон, ткнул в экран. – «Я тоже скучаю иногда». Это тоже ничего не значит? «Мне не хватает наших разговоров». Это ничего?

– Леша, это просто вежливость. Мы прожили семь лет. Нельзя взять и вырезать человека из жизни.

– А меня можно? – спросил он тихо. – Меня можно вырезать?

Она смотрела на него и видела, как дрожит его нижняя губа. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но она видела.

– Ты – другое дело.

– Какое? Я – студент, которого ты трахаешь в пустых аудиториях? Я – мальчик на две недели, пока бывший муж не очухался?

– Не смей так говорить.

– А как мне говорить? – Он повысил голос впервые за все время. – Ты мне любви не обещала, я помню. Ты сразу сказала: только секс, ничего личного. Но ты забыла сказать, что у тебя есть запасной вариант.

– Нет никакого запасного варианта!

– А кто он тогда? – Он ткнул пальцем в телефон. – Кто этот человек, с которым ты переписываешься ночами, пока я сплю рядом?

Она открыла рот и закрыла. Потому что ответа не было.

Она действительно переписывалась с Игорем. Действительно отвечала на его сообщения. Действительно ловила себя на том, что иногда – редко, краем сознания – думает: а вдруг? Вдруг можно вернуть? Вдруг получится?

Это было как старая рана, которая не болит, но иногда чешется. Рефлекс. Привычка. Глупость.

Но как объяснить это ему – мальчишке, который смотрел на нее так, будто она вынула из него сердце и растоптала?

– Леша, сядь.

– Не хочу.

– Сядь, пожалуйста.

Он сел. На стул у двери, на самый край, готовый вскочить в любую секунду.

Она обошла стол, присела на корточки перед ним, взяла его руки. Они были холодные и мокрые – от дождя или от пота, она не поняла.

– Слушай меня, – сказала она. – Медленно и внимательно. Я не люблю Игоря. Я разлюбила его задолго до развода. Мы жили как соседи последние два года. Когда он ушел, я плакала не от боли, а от обиды. От того, что меня променяли на другую. От того, что я осталась одна. Но не от любви.

Он молчал.

– Переписка, которая тебя так задела – это просто… я не знаю… привычка. Он пишет – я отвечаю. Не потому что хочу его вернуть. А потому что мне его жалко. И потому что семь лет просто так не стираются. Но это не любовь.

– А что любовь? – спросил он, не поднимая глаз.

– Ты.

Он дернулся, как от удара.

– Не надо.

– Что не надо?

– Не надо врать, чтобы меня успокоить. Я не ребенок.

– Я не вру.

– Ты сказала: только секс. Ты сама поставила условия. Я согласился. Я знал, на что иду. Но я не знал, что там, за этим сексом, есть кто-то еще. Пусть даже призрак. Пусть даже бывший. Он есть.

– Его нет.

– Его переписка есть.

Она замолчала. Потому что он был прав. Формально – абсолютно прав.

– Что мне сделать, чтобы ты поверил? – спросила она.

– Не знаю.

– Заблокировать его?

– Это ничего не докажет.

– При тебе написать, чтобы больше не писал?

– Он напишет с другого номера.

– Леша…

– Я не знаю! – Он вырвал руки, вскочил. – Я не знаю, что мне делать! Я люблю тебя так, что дышать больно. Я прихожу к тебе каждую ночь и ухожу утром, и весь день считаю часы до вечера. Я на лекциях смотрю на твои губы и вспоминаю, как они пахнут. Я схожу с ума. А ты… ты просто трахаешься со мной, пока ждешь, что он вернется.

Она встала, подошла вплотную.

– Посмотри на меня.

Он не смотрел.

– Леша, посмотри на меня.

Он поднял глаза. В них стояли слезы. Она никогда не видела, чтобы мужчины плакали вот так – беззвучно, не моргая, просто влага собиралась в уголках и стекала по щекам.

– Я не жду его, – сказала она. – Я жду тебя. Каждый вечер. Каждую ночь. Я прихожу в четыреста пятнадцатую и надеюсь, что ты там. Я покупаю твой любимый кофе и твои дурацкие бутерброды с ветчиной. Я перестала красить волосы, потому что тебе нравится седина у висков. Я…

Она запнулась.

– Я люблю тебя, – сказала она.

Слова повисли в воздухе – тяжелые, неподъемные, невозможные.

Он смотрел на нее, и слезы текли уже открыто.

– Не надо, – прошептал он. – Не надо врать.

– Я не вру.

– Ты не можешь меня любить.

– Почему?

– Потому что я никто. Потому что мне двадцать один. Потому что у меня даже денег нет на нормальный ужин. Потому что я студент, которого ты трахаешь втихаря, чтобы никто не узнал.

– Ты – все, что у меня есть, – сказала она.

Он замер.

– Слышишь? – Она взяла его лицо в ладони, заставила смотреть в глаза. – Ты – все, что у меня есть. Не Игорь. Не работа. Не диссертации. Ты. Потому что только с тобой я чувствую себя живой.

Он стоял, не дыша.

– Скажи это еще раз, – попросил он.

– Я люблю тебя.

– Еще.

– Люблю.

– Еще.

– Люблю, люблю, люблю, дурак ты несносный, люблю.

Он поцеловал ее.

Грубо, жадно, с прикусом, с соленым вкусом слез на губах. Прижал к стене так, что она ударилась затылком и не заметила. Руки везде – на спине, на груди, под юбкой.

– Я тоже, – выдохнул он ей в рот. – Я тоже тебя. С ума сойти, как.

– Я знаю.

– Если ты с ним…

– Никогда.

– Если ты уйдешь…

– Никуда.

Он рванул на ней блузку. Пуговицы брызнули в разные стороны, покатились по полу. Она засмеялась сквозь слезы.

– Новая была.

– Куплю сто.

– Ты же бедный студент.

– На последние куплю.

Он стянул лифчик, впился ртом в сосок. Она застонала, запрокинув голову.

– Здесь нельзя, – прошептала она.

– Наплевать.

– Кафедра.

– Наплевать.

– Увидят.

– Не увидят.

Он подхватил ее, усадил на стол. Бумаги полетели на пол, монитор качнулся. Она раздвинула ноги, притянула его к себе.

– Быстро, – попросила она. – Пожалуйста, быстро.

Он расстегнул джинсы, вошел одним движением. Она закричала – в голос, не сдерживаясь.

– Тише, – выдохнул он. – Услышат.

– А мне все равно.

Он двигался жестко, почти зло. Каждый толчок – в самую глубину, до искр из глаз. Она вцепилась в его плечи, царапала спину, кусала губы, чтобы не орать.

– Чья ты? – спросил он, глядя в глаза.

– Твоя.

– Чей я?

– Мой.

– Никому не отдам.

– Не надо.

– Скажи это.

– Ты мой. Только мой.

Он кончил первым – дернулся, замер, выдохнул ей в шею. Она догоняла сама, насаживаясь на него, сжимая мышцами, пока не накрыло – горячей волной, судорогой, криком, который она все-таки не сдержала.

Они стояли, обнявшись, тяжело дыша.

Бумаги под ногами, разбитая кружка где-то в углу, пуговицы по всему полу.

– Охренеть, – сказала она наконец.

– Согласен.

– Я люблю тебя.

– Я знаю.

– Наглый.

– Твой.

Она усмехнулась.

– Прибери здесь. А я пойду в туалет – приведу себя в порядок.

– Иди.

Она слезла со стола, подобрала разорванную блузку, прикрылась.

– Ты порвал мою любимую.

– Куплю новую. Завтра.

– Помнишь, ты говорил, что стипендия только десятого?

– Найду деньги.

Она покачала головой, вышла.

В туалете она долго смотрела на себя в зеркало. Растрепанная, счастливая, с размазанной тушью и опухшими губами. На шее – свежий засос, который не спрячешь никаким воротником.

– Дура, – сказала она себе. – Старая дура.

И улыбнулась.

Когда она вернулась, он сидел на полу и собирал пуговицы.

– Ты серьезно?

– Это память. – Он поднял на нее глаза. – О сегодняшнем дне.

– Ты ненормальный.

– Твой ненормальный.

Она присела рядом, обняла его со спины, прижалась щекой к плечу.

– Леш.

– М?

– Прости меня за ту переписку. Я дура.

– Дура.

– Но я правда не хочу его.

– Я знаю. Уже знаю.

– Откуда?

– Ты сказала, что любишь. А ты не врешь. Я знаю, как ты врешь. У тебя ухо дергается.

Она рассмеялась.

– У меня не дергается ухо.

– Дергается. Я заметил еще на первой лекции. Когда отвечала на вопросы, которые бесили.

– Наглый студент.

– Твой наглый студент.

Они сидели на полу разгромленной кафедры, в темноте, обнявшись, и молчали.

– Что мы будем делать? – спросила она наконец.

– Жить.

– Это сложно.

– Я справлюсь.

– Я не про тебя. Я про нас. Про то, что скрываться. Про то, что будет, когда узнают.

– А обязательно думать об этом сейчас?

– А когда?

– Когда-нибудь потом. Когда кончится этот семестр. Когда я выпущусь. Когда-нибудь. Не сегодня.

Она вздохнула.

– Ты прав. Не сегодня.

Он повернулся, поцеловал ее в лоб.

– Пойдем домой. Я устал.

– Я тоже.

Он помог ей встать, подал пальто.

– Пуговицы забыл, – сказала она, глядя на горстку в его руке.

– Я забрал. Все двенадцать.

– Зачем?

– Буду пересчитывать, когда скучаю.

– Дурак.

– Твой дурак.

Они вышли в коридор, погасили свет.

Ночной университет гудел тишиной, пах пылью и старыми книгами. Где-то далеко хлопнула дверь – охранник делал обход.

Он взял ее за руку. В этот раз она не выдернула

– Если увидят, – сказала она.

– Не увидят.

– А если?

– Скажем, что я провожаю преподавателя. Потому что темно и страшно.

– Страшно?

– Мне с тобой не страшно.

Она сжала его пальцы.

– Мне с тобой тоже.

Они вышли на улицу. Дождь кончился, небо очистилось, и где-то в разрывах туч висела луна – круглая, наглая, желтая.

– Смотри, – сказал он. – Луна.

– Вижу.

– Красиво.

– Ты красивее.

Он засмеялся.

– Это моя фраза.

– Я украла.

– Воровка.

– Твоя воровка.

Они шли по пустому двору к метро, и ветер трепал ее волосы, и он то и дело поправлял их, убирал с лица, касался щеки.

– Марин, – сказал он вдруг.

– Что?

– Я тебя правда очень люблю.

Она остановилась, повернулась к нему.

– Я знаю, Леша. Я тоже.

– До конца?

– Чего?

– Жизни.

Она посмотрела на него – молодого, красивого, с этим дурацким шрамом над бровью, с глазами, в которых отражалась луна.

– Не знаю, – сказала она честно. – Я не умею обещать навсегда. Я не умею вообще ничего. Но сейчас – да. Сейчас – до конца.

Он кивнул.

– Мне достаточно.

И они пошли дальше.

Домой. Вместе.

Ночью она проснулась от того, что он плакал во сне.

Лежал на спине, сжимая зубы, и слезы текли из-под закрытых век. Она приподнялась на локте, посмотрела.

– Леша, – позвала шепотом. – Леш, проснись.

Он дернулся, открыл глаза. Смотрел на нее непонимающе.

– Ты плакал, – сказала она.

– Нет.

– Плакал. Приснилось что-то?

– Да. – Он отвернулся, утерся ладонью. – Приснилось, что ты ушла.

– Глупый.

– Знаю.

Она придвинулась, обняла со спины, прижалась грудью к его спине.

– Я здесь. Я никуда не ушла.

– Во сне ты ушла к нему.

– К Игорю?

– Ага.

– Не уйду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Он повернулся к ней, уткнулся лицом в грудь, обхватил руками, прижался так сильно, что стало больно.

– Я боюсь, – прошептал он. – Каждый день боюсь, что это кончится.

– Не кончится.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. Но пока мы вместе – не кончится.

Он молчал.

– Спи, – сказала она. – Я рядом.

Он уснул.

А она лежала и смотрела в потолок, и думала о том, что теперь у нее есть не только любовник, не только студент, не только мальчик для секса.

У нее есть человек, который боится ее потерять.

И это страшнее всего.