Текст книги "Дорга, ведущая к храму, обстреливается ежедневно"

Автор книги: Анна Бройдо

– Если для кого-нибудь из раненых нужна кровь, выезжаем прямо к донорам на дом. Система отлажена, проблемы возникают, только если требуется редкая группа крови. Вот Женя Бондаренко – единственная в городе с третьей группой, резус отрицательный – молодец, опять 500 миллилитров сдала. Так и зовем себя: «вампирши» да «кровопийцы». Коллектив у нас весь женский, дружный. Вчера был праздник, день рождения у Маши, лаборантки, так мы дома всяких лакомств – кто что наскреб – наготовили. И стихи ей на открытку сочинили – как в студенческие годы:

 
Ты – чудесный человек! Не забыть тебя вовек!
Прикоснутся твои руки – и солдаты вновь в строю.
Вот с Победою вернутся и на радостях напьются,
Нарожают нам ребят, босоногих абхазят!
Вспомним мы, как их встречали,
Как мы кровушку их брали —
Не забыть нам год войны!
 

Конечно, такого не забыть… Вчера ночью у нас в госпитале парень умер. Его мать – молодая женщина, сорок с небольшим, пятеро сыновей у нее было, старшему всего двадцать три. Так эта война уже четвертого сына отняла, остался последний, десятилетний. И она в уме повредилась: сидит – и то закричит, то засмеется страшно…

На всякий случай я решила проверить свою группу крови. Оказалось – вторая, резус отрицательный.

– Ах, какая кровь редкая, королевская, – мечтательно качает головой тетя Валя. – Жаль, что ты больше в Гудауте находишься. Но, знаешь, если не против, оставь свой тамошний адрес: вдруг кому-то из раненых понадобится…

* * *

В госпитальный двор заезжает министерская красная «Нива». Отар Осия знакомит: «Это француз, доктор Морис Негрэ из международной организации „Врачи без границ“. А это корреспондент из Москвы». Морис скептически разглядывает мой боевой наряд. Я напрягаюсь и гордо выдаю: «А ля герр ком а ля герр!». Полный восторг.

Госпитальный шеф-повар Роза угощает нас обедом. Между делом Морис объясняет, что его организации уже 22 года, она объединяет более тысячи врачей-добровольцев из разных стран. Ее представители работают в 76 государствах, там, где разразились крупные стихийные бедствия или идет война:

– Мы не получаем денег за свою работу. Меня и коллег – Рене Латаста и Сильвена Лафрана – сюда привела солидарность, сочувствие к людям. Кстати, согласно нашему уставу, мы абсолютно нейтральны: коммунисты, капиталисты, мусульмане, христиане – раны у всех болят одинаково. В Гудауту приехала наша, французская секция, в Сухуми – испанская. Работа на обеих сторонах – принцип организации, это связано и с заботой о безопасности сотрудников.

– Но ведь существуют Международные конвенции о неприкосновенности врачей?

– На войне никогда нельзя обеспечить стопроцентную безопасность. К примеру, чтобы избежать подозрений в шпионаже, данные о состоянии дел мы сообщаем только в центральное бюро организации. По нашей рации мы можем беседовать с Москвой, Ереваном или Парижем, но никогда даже не будем пробовать поговорить с Сухуми.

– Что вы можете сказать об организации медслужбы в Абхазии?

Морис уважительно качает головой:

– У работающих здесь врачей высокая квалификация и культура. Я в организации с 79-го года, однако нигде не видел таких хороших специалистов. Отлично организована и административная сторона, единственно, где пригодился бы наш опыт – организация аптечных складов. Огромная проблема – ампутации, ведь многие молодые люди стали инвалидами и это очень тяжело для них…

* * *

Обед закончен. Морис резюмирует: «Самая лучшая кухня в Абхазии – в новоафонском госпитале!». Французы, как известно, в этом деле толк знают, и теперь слава повара Розы станет международной. Впрочем, она ее вполне заслужила: готовит, как дома, с травками, пряностями – по традициям армянской кухни. Причем зелень, фрукты, овощи Роза, как и все новоафонки, приносит с собственного огорода.

Когда госпиталь обстреливали особенно мощно, случалось, что обед задерживался: очень повар боится «Града». Впрочем, это действительно пострашнее грозы, и, признается Роза, если бы не безмерно уважаемый начальник – Лев Забетович Аргун, может, и эвакуировалась бы. Для Льва Забетовича и гостей у нее всегда найдется «сок из монастырских подвалов» – знаменитое «черное» домашнее вино. При этом Роза доверительно сообщает, что припасла немного и другого – просто замечательного! – вина: «Но его – берегу до Победы…»

* * *

– Скажите, это вы – Гелин? – московская тележурналистка Света Беклемищева – талантливый и благородный человек – наклоняется над госпитальной койкой. – А как вас зовут?

– Владилен, – отвечает Дед с невинным видом.

– А отчество?

– Авраамович, – еще невиннее.

Света, растерянно:

– Вы меня разыгрываете, да?

– Да нет, – ехидно улыбается Дед. – Так и есть – Владилен Авраамович.

Накануне ему ампутировали обе ноги.

На передовой его все звали «Дедом». Наверное, из-за бороды, ведь москвичу-добровольцу Гелину – всего 55 лет. Впервые он попал в зону конфликта в январе 1992-го, в составе правозащитной миссии, побывал на обеих сторонах, принимал участие в освобождении пленных и заложников. Разобравшись в происходящем, принял решение: в начале июля 1993 вступил в абхазскую армию. Специалист по взрывчатым веществам, на фронте Дед занимался обезвреживанием мин – успел «снять» более 100, не считая четырех авиабомб. 22 июля, отступая под обстрелом, в темноте наскочил на пластиковую мину-ловушку.

Если на передовой слагали легенды о его храбрости, то после ранения – о мужестве. В таком возрасте перенести несколько операций, потерять ноги и при этом – ни слова жалобы. Попросил, чтобы из Афона его перевезли в Гудаутский госпиталь – там легче будет консультировать уже появившихся у него учеников. Прилетела выхаживать жена – Зоя Николаевна.

На долечивание и протезирование Деда перевезли в Москву. По его словам – ненадолго: «Там по моей специальности еще на много лет работы хватит. Сам уже возиться с минами не смогу, но займусь подготовкой саперов-профессионалов».

* * *

– Вот, говорят – пуля не выбирает. На самом деле она очень даже выбирает – именно тех, кто нес в себе лучшие черты абхаза…

Погибла санинструктор Инга Габния: у Шромы она и еще один боец укрылись в пустом доме, забились в угол, Инга положила голову на его колени. Залетевший в окно осколок попал девушке в висок. Парень просто обезумел, ходил, повторял: «Она же меня собой прикрыла».

* * *

Эльдар – азербайджанец из Карабаха. Круглый сирота, три года боевого стажа. Утверждает, что ему семнадцать, на вид – не больше четырнадцати, хорошенький, как картинка. Совсем по-детски неравнодушен к жвачке.

– Что значит – почему приехал? Если так рассуждать – почему другой должен воевать, почему не я – никто бы не приехал.

– Но у тебя дома тоже война…

– Там не воюют – там торгуют!

– С местными армянами не ссоришься?

Изумленный взмах ресниц:

– Зачем ссориться? Есть плохие армяне, есть хорошие – все люди разные, мы у Шромы с армянским батальоном вместе были – отличные ребята. А после войны хочу здесь остаться: женюсь на абхазке, виноград разводить буду.

* * *

– Все-таки 70 лет Союз был одним целым, делить его по живому невозможно, это больно! И кто спрашивал сам народ – хочет ли он этого?

Советские времена здесь часто поминают добрым словом, многие добровольцы всерьез считают, что воюют «за восстановление Союза». Да, конечно, сегодня рвануло то, что копилось годами, именно с тех, тридцатых советских лет, но – «войны тогда не было».

* * *

Заведующий отделом истории средних веков Абхазского государственного музея Ермолай Аджинджал – вылитый Хранитель музея Лебедев из фильма «Белое солнце пустыни»: две андерсеновские «невинные души», затянутые водоворотом войны. К счастью, в отличие от своего несчастного коллеги, Аджинджалу чудом удалось выжить.

– Когда в Сухум вошли грузинские солдаты, во всем городе начались пожары и грабежи. Люди так ужасно грабили! Я шел по улице, а там двое ребят выносят водку из магазина прямо ящиками, говорят: «Возьми ящик, пригодится!» Не так мне, наверное, надо было сказать, но я ответил: «Нет – я Бога боюсь». Пришлось от них убегать, и я понял, что надо выбираться из города. Пешком добрался до Гумисты, где жил один армянин, он показал брод, где можно перейти. А через несколько дней, по заданию нашей разведки, я вернулся. Знакомые старушки мне дали очень важный материал – про аэродром, расположение войск. Я его спрятал, извините, сюда – за резинку – и вернулся к своим уже как настоящий разведчик. И, знаете, такой гордый был: теперь, если даже и убьют, все-таки успел что-то полезное сделать!

Месяца через два на Гумисте уже стояли заставы, но мне опять пришлось перейти через фронт, потому что надо было окна в нашем музее забить. И вот тогда я начал переправлять по знакомому броду людей, которые хотели уехать, но не имели возможности: женщин своих отвел, некоторых наших сотрудников. Кроме нас, там и другие пытались перейти, только не сумели, потому что гвардейцы начали их обстреливать.

Потом мне сказали, что нужно выручить нашего сотрудника Игоря Мархолия, который скрывался у своих русских родственников: его за книгу «Об абхазах и Абхазии» объявили врагом грузинской нации. Отвел его, возвращался уже вечером. За мостом две машины стояли с грузинами-гвардейцами. Кричат по-грузински: «А ну, иди-ка сюда!» Подхожу, говорю по-русски: «Здравствуйте». Один уже по-русски спрашивает: «Какой ты нации?» – добавил нехорошие слова. – «Что это ты ходишь туда-сюда?» Я не мог скрыть, кто я, это же легко проверить: «Абхаз я, ребята».

Они измученные, наверное, были – ведь целый день там сидели – и на меня озлобленные: «А, ты абхаз, это вы чеченцев привели!» В общем, начали бить сильно палками, ногами, ножом колоть. Дождь пошел, я стал таким грязным, как обезьяна – весь в крови и грязи. Потом потребовали документы, вытащили все бумаги и среди них нашли письмо на английском языке, которое из Голландии пришло нашему сотруднику, а я его взял перевести. Вот это-то письмо меня и спасло.

Спрашивают: «Что это?» Я подумал: если скажу, что по истории Абхазии, еще хуже будет, этого они больше всего боятся. Отвечаю: «Это по работе, я завотделом музея». Забросили меня в машину, повезли туда, где люди арестованные. Я сознание потерял, пришел в себя, когда стали мокрым полотенцем по лицу бить и за волосы лицом по стенке возить, как бы круг такой из крови рисовать. Рядом были две девочки-армянки с отцом, матерью и бабушкой. И эти молодые ребята из Кутаиси так ужасно себя вели, так к этим девчонкам приставали – вообще невозможно было! Я не мог стоять на ногах, как тряпка лежал. Тут заходит какой-то мужчина: «Уберите эту обезьяну, сейчас сюда Шеварднадзе может зайти!» Оттащили меня в угол, люди загородили, но никто не зашел.

Через некоторое время меня опять заметили, лицо чуть-чуть обмыли, посадили и этот человек говорит: «Это ты, Ермолай? Не узнаешь? Посмотри мне в глаза – это я, Кингурадзе!» Я вспомнил: он в КГБ работал, был прикреплен ко мне, когда в 78-м у нас были волнения на национальной почве и на абхазов гонение. «А где твои друзья?» И про одного человека спросил, которого я на днях переправил. Ну, мне, конечно, пришлось быть немножко неискренним, отвечаю: «Не знаю». А Кингурадзе: «Он где-то здесь скрывается, вы все в списке, вас всех повесят!»

Тут ему сообщили, что у меня английское письмо. Он взглянул: «Что здесь написано?» Я сказал, что не успел еще перевести. Ребята, которые меня привели, говорят: «Он же директор музея, значит, должен выступить для пропаганды по телевидению, по радио!» (Я вообще-то не директор, но так уж они сказали). Кингурадзе заявляет: «Я не сделаю так, чтобы твой народ плюнул тебе в лицо. Просто скажешь там о мире, дружбе, но ты должен дать оценку деятельности Ардзинба, сказать, что он неофашист!» И написал протокол, что я буду выступать. Ну, тут уже, знаете, не дай Бог, лучше вообще умереть. Пистолет не достать, но я слышал, что, если сонного порошка очень много выпьешь, навсегда уснешь. И я начал мечтать: может, Бог поможет и кто-нибудь мне достанет такой порошок – лишь бы не выступать! Правда, подпись мою под протоколом они взять забыли, отвлеклись: кто-то зашел, что-то опять про Шеварднадзе сказал. Потом говорят: «Отправьте его в больницу, приставьте к нему автоматчиков, дней через десять синяки уйдут, и тогда выступит».

Увезли меня в больницу, а там одна абхазка работает, узнала меня, спиртом обтерла, перевязала, укол сделала. Сказала, что у меня ребра переломаны: «Не бойся, от этого даже не лечат – так заживет». Уснул. Наутро обход врачей, я опух, плохо вижу. Вдруг слышу: «Ермолай, ты?» Смотрю: наш сухумский врач, Марлен Папава, у него мать абхазка, а по отцу – грузин, мы большими друзьями были, он интересный такой человек, философ. И я ему все рассказал.

На другой день – уже ни кашлять, ни шевельнуться не могу. Около полудня Марлен пришел: «Ты должен уйти отсюда». – «Я даже встать не могу!» – «Еще как встанешь! Но домой не ходи, дней двадцать прячься там, где никогда не бывал». Перевязал еще раз, позвал женщину, мингрелку, она мне обезболивающий укол сделала. «Ступай, а если спросят солдаты, говори, что на анализы идешь». И я на самом деле поднялся, эта женщина – на всю жизнь ее запомню! – меня под руку вывела и через черный ход выпустила на улицу.

Я потихоньку пошел, пошел и ушел из больницы. Неподалеку живет моя сестра старая, уборщицей работает. Увидела, плачет: «Попался ты!» В соседней квартире гвардейцы жили, так она меня внизу, в подвале, положила. Потом слышал, как приходили, меня искали, а сестра: «Где он, не знаю!»

В то время и сожгли наш институт – Абхазский научно-исследовательский институт истории, языка и литературы имени Дмитрия Гулиа – и Государственный архив Республики Абхазия. Знаете, это даже вандализмом назвать нельзя, ведь древние вандалы не понимали, что делают… В один и тот же день, 23 октября, часа в три, солдаты подъехали к этим учреждениям, вошли, стреляли по книгам из автоматов – там у нас такие книги были прекрасные, редкие! Прошлись по этажам, соляркой везде полили и подожгли. Управляющий архивом был грузин, он тоже пришел, кричал: «Что вы делаете, не сжигайте, это же не только абхазский, это и грузинский архив!» Сотрудники института, музея и просто соседи бросились тушить пламя. Почти погасили, но тут опять солдаты на какой-то бронированной машине подъехали, привезли еще солярки, начали палить по людям, всех разогнали. И сидели они там до двух часов ночи, пока не сгорело все до последней бумажки, потом еще проверили, не осталось ли чего целого.

Потом в Гудауту с какой-то делегацией приезжал Джемали Гамахария. Он был не совсем плохой человек, лектор общества «Знание», а потом стал таким ястребом! И, встретив здесь нашего сотрудника, с которым раньше дружил, заявил: «Мы сожгли ваш архив, потому что вы на его материалах написали антигрузинскую книгу!» Он имел в виду «Документы свидетельствуют: 1937–1953», это сборник архивных документов, вышел перед самой войной. Там рассказывается, как при Сталине закрывались наши школы, меняли нашу историю, названия наших городов и селений, как через трест «Абхазпереселенстрой» даже в разгар Великой Отечественной войны к нам шло массовое переселение грузин, из-за которого сейчас в меньшинстве остались абхазы в Абхазии.

Отлежавшись немножко, я перебрался домой. Скрывался у соседа, Яши Цацуа (он грузин, женат на абхазке). Потом разыскал своего сына, инвалида второй группы, его прятал один очень известный в городе человек, Александр Мильченко, отец его друга. Уберег он моего мальчика. И просто каким-то чудом мы сумели вместе перейти Гумисту.

Сначала я хотел к племяннику в Россию уехать, но передумал, потому что мне сказали: «Ермолай, а кто же будет писать историю войны, это же тоже история нашего народа?» Вот только без книг очень тяжело. Я в 81-м разошелся с семьей, жил один и, кроме книг, ничего не имел. Кто-то потом мне рассказывал, что в Сухуме несколько месяцев не было света, и мои книги сожгли – соседи на них готовили себе кушать. Так меня только то и утешает, что книги эти все же какую-то благородную роль выполняли.

Сколько мне лет? Без малого шестьдесят. Но, знаете, я после всего этого почувствовал, что я очень древний человек…

* * *

Из Чечни прибыло пополнение. Пока командиры в штабе КНК решают оргвопросы, новобранцы, встав в круг, устроили бешеную пляску – просто от полноты жизни. Стоя за деревом, за ними украдкой наблюдает девушка-абхазка. Обернувшись, с тоской шепчет: «Господи, сколько огня в этих ребятах!».

* * *

– Эта война превратила нас в станки для убийства – мы тоже начали звереть. Но если ни один человек из грузинской интеллигенции не выступил с осуждением этой войны – они не достойны ненависти. Такой народ достоин только жалости…

Больно читать в газете слова милого Мимино – Вахтанга Кикабидзе: «Мы их всех уничтожим». Наверное, правда, мир перевернулся.

Руслан Барцыц рассказывал: когда национализм в Грузии при Гамсахурдиа достиг кульминации, местные «патриоты» на автобусах выезжали из Гагры митинговать на большое поле близ российской границы:

– Ты бы видела – это было страшно. Пошел дождь, земля превратилась в грязь, но никто не уходит. И представляешь, девушки – такие холеные грузинские девочки! – заходились в экстазе, падали в эту грязь, ели ее, крича: «Чеми мица! Чеми мица!» – «Наша земля!» И знаешь, именно тогда – за несколько лет до войны – я впервые отчетливо понял, что она будет…

И все-таки – черт поймет этих абхазов: в разгаре наступление на Сухуми, идут активные боевые действия, а по местному телевидению объявляют довыборы в Верховный Совет Абхазии по двум гагрским округам – вместо отозванных Тамаза Нодарейшвили (главы коллаборационистского Совета обороны Абхазии) и еще кого-то. По республиканскому законодательству депутаты от этих избирательных округов должны быть грузинской национальности. «Есть у нас такие достойные люди!» – с воодушевлением сообщает диктор. И называет кандидатов: оба – грузины.

* * *

– Что скрывать – попадаются и среди нас наркоманы, в нашем отряде был один. Его ранило в руку, сестра хочет сделать укол наркотика от боли, а он: «Меня не надо, оставь ребятам, кого сильней зацепило». И ты знаешь, я его раньше сильно не любил, но в тот момент – просто зауважал!

* * *

Афонская «вампирша» тетя Валя Ревина как в воду глядела: срочно понадобилась моя уникальная «вторая-отрицательная» – только в гудаутском госпитале. Я так как-то и не спросила имени парня, у которого теперь и моя кровь. Знаю только, что чеченец, что выжил.

* * *

– Когда война началась, я пошла в медсестры. Но через два дня брат отыскал на позициях, заставил уйти, чуть не побил. С ума сошла, говорит, хорошо еще, если убьют, а если искалечат, что с тобой делать будем?! Сейчас вот работаю в Комиссии по делам военнопленных…

За окном – проливной дождь. Столь холодного и дождливого лета в Абхазии Эсма и не упомнит.

– В такую погоду надо лежать дома, на диване. Только не тут, в Гудауте, а именно ДОМА, в Сухуми. Конечно, дивана своего я, наверное, уже не увижу. Впрочем, Бог с ним, с диваном – хоть стены бы остались да потолок. Здесь просыпаюсь ночью в пансионате – потолок чужой. А был бы свой потолок – легла бы хоть прямо на пол и смотрела, смотрела…

– Эсма, у тебя жених есть?

– Нет. Да пока и не дай Бог, и так вся испереживалась за братьев. Ребят наших жалко, столько ампутаций, но даже на протезах не удержишь дома – на позиции бегают. Один мой одноклассник – он еще в детстве руку потерял – с первых дней оттуда не уходит, автоматчик отличный. Правда, у него правая целая…

В комнате у телевизора на программу «Вести» начинают собираться люди. Женщины – в черном, мужчины – в разномастном камуфляже. После новостей передают сюжет о последних тенденциях моды: «Наиболее популярные цвета в этом сезоне – черный и оттенки зеленого».

– Значит, – задумчиво произносит Эсма, – сейчас Абхазия – самая модная страна…

* * *

Казалось, за три года работы в российском парламенте привыкла ко всякому политическому лицемерию. Но когда Эдуард Шеварднадзе – человек, который отдал приказ о вводе войск в Абхазию, назначил своим министром обороны офицера, объявившего о готовности положить жизни ста тысяч грузин ради уничтожения всех ста тысяч абхазов, причитает на весь мир: «Эту войну нам навязали»…

По оценкам российского Генштаба, в ходе удачного наступления абхазская армия могла бы освободить Сухум в течение еще 2–3 дней. Запаниковавший Шеварднадзе запросил мира – как всегда, через Россию. В голове вертится хрестоматийное: «И волчью вашу я давно натуру знаю; А потому обычай мой: с волками иначе не делать мировой, как снявши шкуру с них долой». Но под давлением Москвы 27 июля 1993 года заключается очередное трехстороннее Соглашение о прекращении огня.

Ни один из тех, с кем я разговаривала в те дни, не верил в его выполнение. Не верила и я – через два дня после подписания Соглашения из окопов Верхней Эшеры видела, как на той стороне Гумисты активно ремонтируются боевые укрепления.