Текст книги "Все девушки любят бриллианты"
Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
«Это дорогого стоит. За это я сейчас в самолете и выпью. За упокой его гнусной души».
Через полтора часа он уже сидел в кожаном кресле салона первого класса аэробуса А-320, вылетающего рейсом «Эйр-франс» 2244 из аэропорта Шарль де Голль в московский аэропорт Шереметьево-2.
* * *
Отца отпели в маленькой русской церкви в Анган-ле-Бене. Заупокойную службу вел тот самый молодой чернобровый священник.
На похоронах, кроме священника, присутствовало всего четыре человека.
Пожилой толстый месье в траурной бабочке. Он скучал. Это был босс Антона из французского отделения компании «Дигитал электроникс».
Таня.
Том.
И Юлия Николаевна.
Юлия Николаевна наконец-то выправила себе загранпаспорт и сделала, всеми правдами и неправдами, французскую визу. Вчера днем она прилетела рейсом Аэрофлота в Париж. Но она приехала совсем не для того, чтобы попрощаться с человеком, который много лет назад был ее первым любовником. Сердце ее уже давно разрывалось, подсказывая ей, что у ее любимой, обожаемой Тани большие, даже очень большие и весьма опасные неприятности. Вчера ей было не до красот Парижа. Она только ахала, слушая продлившийся весь вечер и полночи рассказ Тани – впрочем, сильно последней смягченный – о ее приключениях в Южнороссийске, Стамбуле и Париже.
А теперешнее отношение Юлии Николаевны к Антону вполне укладывалось в те два слова, которые она то и дело, слушая вчера Танин рассказ, шептала: «Мерзавец! Какой мерзавец!» Тем не менее она поддалась на уговоры Татьяны и на похороны все-таки пошла. Теперь, накинув черный плат на голову, она стояла, прямая и строгая, слушая слова заупокойной молитвы.
Глаза ее были сухи.
* * *
Валерий Петрович вызвал курьера из экспресс-почты «Гарант-пост» на 12.00.
Утром он сходил на рынок и со вздохом поменял очередную стодолларовую бумажку.
Вложив документы в два конверта и тщательно запечатав их, Валерий Петрович еще раз задумался.
Будет ли во благо то, что он сейчас делает? Нет, не так надо ставить вопрос.
Валерий Петрович давно не верил в абстрактные понятия гуманизма и справедливости. Точнее, он не верил, что ему под силу изменить что-то в этом мире, чтобы хоть на йоту сделать мир добрее и справедливее.
И сейчас он спрашивал себя не о том, требуется ли то, что он делает, ради торжества абстрактной справедливости, но будет ли это полезно для его любимой Танечки, для Юлии Николаевны? И благодаря этому для него самого?
И он еще раз сказал себе: да, будет.
Позавчера подполковник Гаранян совершил ради него, полковника Ходасевича, очередное – будем надеяться, последнее, но самое тяжкое должностное преступление. Он передал Валерию Петровичу копии нескольких листов оперативного дела двадцатилетней давности по Южнороссийской швейной фабрике.
Из них явствовало, что главная роль в организации, а затем и раскрытии этого дела принадлежала агенту КГБ под кодовым именем Маккар (именно так, с удвоенным «к»). Именно Маккар все время снабжал КГБ информацией об организации подпольного производства на фабрике. Он доносил обо всех каналах, по которым шли хищения сырья, а также сбыт готовой продукции. Он сообщал всю информацию о своих подельниках, и главным образом – о Михаиле Шлягуне и Антоне Гришине.
Маккар тоже проходил по этому делу, но благодаря усилиям Комитета получил в ходе суда всего три года условно.
Судья, а также оперативные агенты конторы и МВД выстроили дело таким образом, что никто из подельников (кроме Маккара, конечно) не сомневался: «стукачом» являлся якобы Антон Гришин, приговоренный, несомненно для отвода глаз, к расстрелу, но которому комитетчики (по твердому убеждению всех осужденных), конечно же, помогли исчезнуть.
Раздался звонок. Валерий Петрович впустил в свою квартирку курьера из экспресс-почты. Вздохнул, заполнил бланки и расплатился. Узнать домашний адрес Михаила Ефремовича Шлягуна труда не составляло. Он получит пакет уже к вечеру.
Курьер взял конверт, помялся в ожидании чаевых. Не дождался и отправился восвояси.
Валерий Петрович закурил. Теперь оставалось ждать.
* * *
– Сегодня рано утром в Южнороссийске было совершено громкое убийство. В своем кабинете пятью выстрелами в голову был застрелен глава городской администрации Южнороссийска Павел Ильич Ильинский.
Телекамера показала залитый солнцем служебный кабинет, опрокинутое кожаное кресло и лежащий в луже крови труп, голова которого была укрыта тряпкой.
Валера сделал звук погромче и уселся в кресло. Закурил. На душе у него было муторно.
* * *
– …Преступление было совершено примерно в семь утра, когда Ильинский пришел на работу…
Зойка-«челночница» уже знала об убийстве.
Весь рынок об этом гудел с полудня. Но она не ждала, что сообщение об этом так быстро появится в выпусках московских новостей.
Поэтому она тоже сделала погромче звук у маленького «Шарпа» на кухне и еще яростней принялась месить тесто.
Вчера она отправила своих детишек на вторую смену в лагерь в Косую Щель. Слава богу, она наконец-то осталась одна.
Сегодня к ней придет наконец Сема. Она уже поставила в холодильник водочку. Парень он положительный, трезвый, рукастый. И очень сексуальный – она это чувствовала. Вот только захочет ли Сема связать себя с разведенкой с детьми? Ну да это все в ее руках. Зойка была оптимисткой.
* * *
«Павел Ильинский возглавил городскую администрацию в 1991 году. С его именем связывают в Южнороссийске впечатляющие планы по строительству нового нефтеналивного терминала близ поселка Косая Щель. Вместе с тем в местной и московской прессе появлялись публикации, в которых имя Ильинского связывалось с хищениями бюджетных средств в особо крупных размерах. Его обвиняли также в связях с южнороссийскими криминальными структурами. Однако ни одно из обвинений доказано не было. В этом году, как нам стало достоверно известно, убитый собирался принять участие в выборах в Государственную думу, выставив свою кандидатуру от КПРФ. Как сообщили нам в местной прокуратуре, версия убийства по политическим мотивам отрабатывается…»
Алексей Мелешин слушал сообщение в вечерних новостях в рабочем общежитии лесопромышленного комплекса в Сыктывкаре. На экране мелькали кадры знакомых ему с детства мест: Набережная, морвокзал, цементные заводы на противоположной стороне бухты…
Сразу же после того, как Мелешина выслали из Франции, он счел за благо не возвращаться в Южнороссийск, а махнул в северные края. Деньжат у него немного с собой было.
Он планировал обустроиться здесь, на Севере, куда давно звал его армейский друг, служивший в охране. Крепкие ребята нужны везде…
* * *
«Пока арестован один подозреваемый. Как нам сообщили наши источники в правоохранительных органах, он был задержан постовым милиционером на выходе из здания сразу после того, как в кабинете градоначальника прозвучали выстрелы. Имя его пока официально не называется, однако наши источники сообщили нам, что это…»
Юлия Николаевна остановилась как вкопанная на месте с лейкой в руках – она поливала цветы в своей московской квартире. Телевизор был просто фоном, но вот до ее сознания донеслись слова: «Южнороссийск», «убийство» – и она бросилась к телевизору.
Боже! Опять! А вдруг Таня снова замешана в этом?!.
Юлия Николаевна бросилась накручивать номер телефона дочери.
Голос за кадром продолжал:
«Это Михаил Ефремович Шлягун, работавший в мэрии Южнороссийска в должности советника по инвестициям…»
* * *
– …Осведомленные источники в правоохранительных органах утверждают, что Шлягун является руководителем одной из самых крупных и мощных криминальных структур Южнороссийска…
– Том, Том, беги скорей сюда! – закричала Таня, совершенно забыв, что Том вовсе не понимает по-русски.
На часть аванса от аукционного дома «Кристи» они сняли на все лето эту двухэтажную виллу в уединенном месте на самом берегу моря в Антибах.
Спутниковая тарелка позволяла им смотреть программы из России.
Том собирался здесь, на побережье, работать над книгой. Теперь благодаря своим 15 процентам (о которых они с Таней полушутя договорились когда-то в Анган-ле-Бене) Том будет совершеннейшим образом обеспечен в течение лет трех. Он рассчитал, что за это время сможет написать нечто такое, что потрясло бы мир и заткнуло за пояс ныне живущих американских классиков Апдайка с Сэлинджером.
Пока Том работал в своем затененном кабинете на втором этаже, Таня ленилась, загорала и гоняла на своем новеньком спортивном «Пежо-406-купе» по прибрежным дорогам. Она старательно разыгрывала перед Томом роль примерной жены, готовя «for the greatest writer»[13]13
«Для величайшего писателя» (англ.).
[Закрыть] то русский винегрет, то борщ, то селедку под шубой.
Сиесту, а также ночи они проводили в объятиях друг друга.
Впрочем, роль примерной жены будущего классика начинала ей слегка надоедать. Хотелось новых приключений.
Том скатился по лестнице из своего кабинета.
– Што?!. Танья, што?!. – он пытался выучить русский.
Таня молча ткнула в экран.
На экране показали любительскую фотку.
– …Шлягун, ранее судимый, – одна из самых авторитетных фигур в криминальном мире Южнороссийска… – продолжал бородатый корреспондент, снятый теперь на фоне столь хорошо знакомого Тане морвокзала. – Шлягун, как нам стало известно, был хорошо знаком с мэром Ильинским. Говорят, их связывали не только совместные коммерческие проекты, но и личная дружба. Что заставило Шлягуна расправиться со своим приятелем, занимавшим столь видный пост – причем не прибегая к помощи заказных убийц, а самому, – для следствия пока остается загадкой… Николай Николаев, Сергей Ребров – НТВ из Южнороссийска…
Картинка на экране телевизора сменилась.
– Подробности этого дела мы узнаем, видимо, в следующем, десятичасовом выпуске новостей, – хищно улыбаясь, сказала ведущая в Московской студии. – А через минуту-другую – спорт и погода…
– Таня, о чем это? – спросил Том.
Загорелый, в белых шортиках, он обнял ее.
Таня начала объяснять.
И тут зазвонил телефон.
– Мама, – улыбнулась Таня и потянулась к трубке.
Дата собственной смерти
Глава 1
21 июля, среда.
Мальдивские острова, вечер.
Наташа
Гроза приближалась неумолимо: небо черное, волны тревожно бьются о мол, трепещут на ветру пальмы. Туристы давно попрятались, на пляже остались только грустные от непогоды лежаки да Наталья с верной подружкой Варькой.
Варькой звалась чайка, но здесь, в чужой стране, полагаться можно только на птиц. Пусть бестолковое создание, пусть бессловесное, зато, в отличие от людей, зря клевать не будет.
Наташа предвкушением бури наслаждалась, а Варька, хоть и дитя стихий, откровенно нервничала. Преданно заглядывала в глаза и пищала:
– Кью-кьюи! Кью!
Переводчик с птичьего Наташе не нужен – и так поняла: «Идет непогода! Убирайся отсюда, человечье дитя!»
Но уходить с пляжа Наташе совсем не хотелось.
– Да хватит, Варька, паниковать! – подбодрила чайку Наталья. – Представь, что ты, – она запнулась, вспоминая Горького, – этот, как его… буревестник. Гордо реет над волнами, черной молнии подобный!
И плевать, что она, словно дурочка, разговаривает с чайкой. В конце концов, глупая птица здесь единственная, к кому можно обратиться по-русски.
– Кью-кью! – вновь выкрикнула чайка и заметалась по песку.
Над пирсом уже вспыхивали первые зарницы, вполголоса зарокотал гром. «Дождь, дождь!» – донеслось из бара.
Трусливая Варька не выдержала: сорвалась, борясь с порывами ветра, взмыла в темное небо… Улетела прятаться.
Наташа осталась одна на весь огромный пляж. В небе грохотало все уверенней, молнии полыхали ярче и ярче, из бара, как горох, посыпались туристы: потрусили к своим бунгало. Толстый Джон (хвастался, что миллионер, и врал, что холостяк) приметил, что Наталья сидит на берегу, крикнул:
– Наташья, идите домой! Вы промокнете!
– Don’t worry, John![14]14
Все в порядке, Джон! (англ.)
[Закрыть] – весело откликнулась она.
Она совсем не спешила домой, в душное бунгало для персонала. Во-первых, там суетно и кондиционер совсем старенький, больше дребезжит, чем охлаждает, а во-вторых: зачем прятаться от дождя? Дождь здесь большая редкость, он очень нежный и теплый, а майка с шортами на завтрашнем солнце высохнут мгновенно.
– Наташья! – не отставал настырный Джон. – Пожалуйста, уходите. В грозу на море находиться нельзя, и потом: вы промокнете…
Иностранцы – они как дети. Вдолбили им строгие родители: гроза – опасно, дождь – мокро, вот они и слушаются и к нормальным людям с глупыми советами пристают…
– Конечно, Джон, иду, – вздохнула Наташа.
Она встала и сделала вид, что уходит – а на самом деле просто спряталась за пальму.
Джон, довольный, что спас беззащитную девушку от грозы, заторопился к своему бунгало-люкс, а Наташа вышла из укрытия и снова плюхнулась на песок.
Она терпеть не могла, когда ей приказывают, и в прежней жизни такому Джону сказала бы коротко: «А ваше какое дело, дома я или под дождем?» Но здесь, на острове, приходилось играть по другим правилам. По чужим, не по собственным. Она тут не хозяйка – персонал, а циркуляр для персонала гласит: «Гость может быть не прав. И, скорее всего, – он не прав. Но перечить ему нельзя».
Привыкать, что перечить нельзя, было сложно. Потому что туристы на остров приезжали всякие: и зануды, и придиры, и откровенные деспоты. Не часто, но бывало: насмехались, издевались, говорили обидные слова. А в ответ полагалось лишь улыбаться и благодарить, и, не дай бог, на тебя пожалуются: на первый раз выговор, на второй – оштрафуют на месячную зарплату, а на третий – однозначно выгонят, и апелляции не рассматриваются. Довольно унизительно говорить «спасибо» в ответ на «стерву» – особенно если когда-то ты была сама себе хозяйкой, при крошечном, но отдельном кабинете и визитной карточке с гордой должностью «директор»… Но человек, как известно, привыкает к чему угодно. Вот и Наталья приспособилась. Ко всему. И к тропической жаре, и к тому, что приходится делить комнату с противной Жюстин, инструкторшей по дайвингу. И к хамам-туристам тоже. А успокаивать оскорбленное самолюбие ее научила сестра. Посоветовала: «Ты тоже на них ругайся. По-русски. Хоть матом. Это ж иностранцы, они все равно не поймут!»
Наташе этот метод понравился: действенный и безопасный. Ведь гости из России на этот курорт не приезжали, а за иностранцев можно было не опасаться: действительно не поймут и начальству не нажалуются.
…Еще год назад Наташа даже во сне увидеть не могла, что будет жить на острове – вполне комфортабельном, но таком крошечном, что за полчаса его можно обойти по периметру. Что научится обходиться без телевизора – тут они запрещены, специальная курортная политика: турист должен полностью отключиться от «большой жизни» и мировых катаклизмов, ну а то, что сотрудникам хочется быть в курсе событий, никого не волнует. Что почти забудет, как выглядят колготки и тем более туфли на каблуках. Что научится подобострастно кивать и говорить: «Да, сэр» или: «Как вы скажете, месье».
* * *
Еще год назад Наташа была счастлива: она – на своем месте, она – состоялась. В гуще жизни, в ритме большого города. Наташа очень гордилась, что успеха добилась сама. Никто не помогал – ни богатый папа, ни влиятельный любовник. Конечно, она не Рокфеллер и не жена Рокфеллера, но все атрибуты успеха в наличии: свое дело, квартира с машиной, модный гардероб… И полная независимость: нет над ней ни начальников, ни мужа-деспота.
Наташа работала в магазинчике под гордым именем «НАСТОЯЩИЙ». Магазинчик (по крайней мере, пока) заменял ей все: и мужа, и детей, и хобби. Потом, когда-нибудь, она, конечно, увлечется чем-то еще, но покуда – она хозяйка и директор. А также – снабженец и дизайнер, а в трудные дни – и продавщица, и даже уборщица.
– Не в лом тебе шваброй шваркать? Позориться?! – упрекал ее брат.
Брат тоже занимался бизнесом, тоже имел свое дело и очень серьезно относился к собственному статусу с имиджем. Щеголял в костюмах от Бриони, ездил только с шофером и отдыхал (разумеется, с молоденькой длинноногой женой) исключительно в Куршевеле.
– А что такого, если я швабру в руки возьму? – удивлялась Наташа. – И потом: я ведь не сортир на вокзале мою, а собственный магазин!
«НАСТОЯЩИЙ» магазинчик – и Наталья очень этим гордилась – был уникальным, одним на всю Москву. У него имелось свое направление: здесь продавали исключительно здоровую пищу. Низкокалорийные йогурты и «легкие» мюсли. Экологически чистые, без единого пестицида яблоки. Пророщенные бобы. Печенье из отрубей. Варенье без сахара… В общем, принципиально – ничего особенного, весь этот набор и в супермаркете можно найти. Но только сторонники здорового образа жизни ехали в «Настоящий» магазин, а не в супермаркет. Потому что у Наташи – над каждым продуктом висела табличка, а в ней расписывалось, сколько в нем калорий, углеводов и жиров. И покупателям вместе с чеком давали листовочку с рецептом «блюда дня» – очередного «облегченного» кушанья. Ну и, конечно, присутствовало в ее магазине то, что называется «атмосферой»: ненавязчивая восточная музыка, душистые куренья, и продавцов она наставляла, чтоб те вели себя, словно не за прилавком стоят, а принимают пациентов в дорогой клинике… Но главное, почему покупатель зачастил в «Настоящий» – здесь не было соблазнов. Никаких, как в супермаркете, пирожных с наглым кремом, макарон и жирного мяса по соседству с диетическими продуктами. А ведь так тяжело, когда хочется торта, проходить мимо него и не купить… В «Настоящем» же посетителей не искушали, им не нужно было бороться с собой, им даже в голову не приходило: поужинать бобами, а заесть – чем-нибудь вредным и сладеньким. Ничего вредного и сладкого здесь просто не продавалось – только скромное печенье из серой муки, благородная говядина без единой жириночки, овощи, легкие соусы…
– Вы наша спасительница! – говорили похудевшие клиенты Наталье, а она благодарно улыбалась и просила рассказать о ее магазине друзьям и знакомым.
Хозяйничать в «Настоящем» было, безусловно, тяжело – тем более что помощи от родственников Наташа не получала. Отец – тот «порадеть родному человечку» даже не предложил. А брату – Наташа отказала сама. Денис ведь всего на два года ее старше и свой бизнес тоже построил сам, без чьей-либо помощи, а она чем хуже?
– Хотя бы тем, что ты – женщина! Вам в жизни тяжелее! – кипятился брат.
– Да ладно тебе! – усмехалась Наташа. – У меня ж не транснациональная корпорация, а магазинчик. А в малом бизнесе во всех странах в основном женщины работают.
– Ну и справляйся сама, гордячка… – обиделся брат.
Наташа и справлялась, хотя одна СЭС чего стоила – привыкли, негодяи, что в обычных магазинах им коньяки с конфетами дарят, «здоровым питанием» подарки брать не желают. А пожарные? А мымрочки из налоговой? А собственная бухгалтерша, которая честная с ней, с Наташей (что плюс), – но и с государством тоже пытается играть по-честному, если не одернешь, – укажет в балансе реальную прибыль и заплатит несусветные налоги. Ну и поставщики, конечно, тоже хороши: так и норовят смухлевать. Однажды «для упрощения процесса» залили удобрениями яблочки, которые Наташа рекламировала как «абсолютно экологичные» – хорошо, что попробовала, прежде чем пускать в продажу. Почувствовала странный вкус, заказала химический анализ – и пришла в ужас от результатов… А еще, бывало, «здоровое печенье» на белой муке пекли, и «варенье для похудения» варили не на ксилите, а на сахаре… В общем, глаз да глаз за всеми нужен…
«Эх, хоть бы мужа толкового найти в помощники!» – вздыхала иногда Наталья. Но, конечно, понимала: по-настоящему толковый помощником у жены быть не захочет, будет собственным делом заниматься. А слизняки-подкаблучники ей и даром не нужны. Зачем? Чтобы деньги ее проедали? Она еще не настолько богата, чтобы вешать на шею нахлебников.
– А ты найди «золотую середину», – советовала сестра. – Чтоб и толковый, и не подкаблучник.
Сестра уверяла, что ее муж, британец Питер Хейвуд, – именно такой и есть.
Но у Наташи не было времени искать такого – круглые сутки в делах. Утром – она работает с поставщиками, днем – в магазине, вечером – ищет в Интернете рецепты здоровых блюд и только ночью может почитать или поваляться в пенной ванне. Какие уж тут поиски?.. Вот когда станут в ее «Настоящий» приезжать даже из других городов… Вот откроет она несколько филиалов…
Но ничего этого Наташа сделать не успела.
* * *
Гроза началась стремительно, в долю секунды. Только что молнии вспыхивали где-то совсем далеко и гром грохотал неуверенно, будто пробуя силы. И вдруг – налетело, обрушилось, забасило, завизжало… А потом навалился дождь, и не такой, как бывает у нас, когда стихия разгуливается постепенно, а сразу хлынуло сплошным потоком, ничего вокруг не разглядеть, будто стоишь под огромным, беспросветным душем.
– Наташья! Идите домой!!! – расслышала она мужской голос сквозь шум ветра и яростный плеск волн.
Крик раздавался из глубины острова. Джону опять неймется. Догадался, что Наташа с пляжа так и не ушла, и пришел проверить. Вот ведь беспокойный старикан! Но прятаться от него сейчас уже бессмысленно, и Наташа даже не обернулась. Она подставила гневным струям лицо. Подождала, пока вымокнет до нитки. И только тогда в последний раз с сожалением взглянула на бледный от пены океан и побежала к своему домику.
Нет, в ее нынешней жизни тоже есть свои прелести!
* * *
«Настоящий» магазин погиб бесславно, в одночасье. Самое ужасное, что через два дня после его смерти в помещении уже ломали перегородки и готовились к евроремонту.
Наташа, засунув гордость в карман, плакала в отцовском кабинете и умоляла отца «сделать хоть что-нибудь». Ездила к брату, просила помочь и униженно клялась, что «век не забудет».
Но ни тот, ни другой выручить магазин не смогли. Или не захотели. Помогли только сочувственными словами.
– Это всего лишь магазин! – неуверенно утешал Наталью брат Денис. – Единичная торговая точка…
«Нет. Это мой ребенок Моя любовь! Моя жизнь!» – думала Наташа.
– Найдешь себе новую игрушку – правильную! А уж тогда я тебе помогу. Подстрахую, – обещал отец.
«Новую? А я своим покупателям уже обещала: яблоки в этом сезоне будут вкусные как никогда…»
«Натусик, не расстраивайся: может, оно и к лучшему, – писала сестра. – Пока отдохни, а потом себе новую работу найдешь, поспокойнее. Будешь работать, как все: с девяти до шести. А то этот магазин тебя так выматывал!»
С девяти до шести. Делать, что велят. Слушаться начальников. Оглядываться на коллег. Интриговать, чтоб пробиться на службе. И вспоминать, бесконечно вспоминать, как все было в «Настоящем» магазине… Тихая медитативная музыка. Благодарные улыбки клиентов. Любовно продуманные восточные орнаменты на стенах…
«Я не выдержу этого. Не пойду в чужой и злой офис. Не смирюсь. Не переживу. Я вообще не могу оставаться в Москве!»
Наташа бродила по Интернету сутками: только бы найти работу подальше от столицы – когда-то такой любимой и милой.
Должность инструктора по теннису на далеком острове приглянулась ей сразу. Нет, не зарплатой: двести долларов в месяц звучали просто насмешкой. И не статусом – Наташа уже успела попутешествовать и знала, что спортивный инструктор на курорте – работенка жалкая и очень зависимая. Нет, ей понравилось, что остров – очень далеко, за шесть тысяч километров. «Спокойный и уединенный» – как гласила реклама.
«Там можно будет прийти в себя. Подумать о жизни. И решить, что мне делать дальше».
И она тут же отправила резюме – спасибо родителям, оно звучало солидно, особенно для крошечного острова и смешной зарплаты: кандидат в мастера спорта по теннису, пять выигранных юношеских турниров, английский и французский свободно.
На следующий день ей позвонил управляющий курортом и попросил выйти на работу как можно быстрее. Наташа сказала, что вылетит прямо завтра.
– Но наш курорт еще только раскручивается, – осторожно сказал управляющий. – Мы сможем платить вам чисто символическую зарплату. Зато еда у нас бесплатная и жилье тоже…
«Дожили, – грустно усмехнулась про себя Наталья. – Я буду работать за еду. Можно сказать, за чечевичную похлебку. А еще бывший директор».
А вслух повторила:
– Я прилечу первым же рейсом.
Лучше быть низкооплачиваемым персоналом, но вдали от всех, на крошечном острове, чем жалкой неудачницей в столице.
* * *
– Наташья, ты крейзи, – покачала головой Жюстин, соседка по комнате, когда Наталья вернулась, наконец, в домик.
– А ты зануда! – усмехнулась Наташа, стягивая мокрую футболку. – Знаешь, как здорово бегать под дождем!
Жюстин, уютно забившаяся под одеяло, презрительно дернула хрупким плечиком: никогда она не поймет эту русскую!
Наташа молча скинула насквозь промокшую одежду, накинула халат и подошла к окну. Уже совсем стемнело, стихия продолжала бушевать, пальмы беспомощно клонились под водяными потоками.
– Сюда приходил Джон, – вдруг огорошила ее Жюстин.
– Джон? – Наташа в первую секунду не поняла. – Какой Джон?
Начальство наставляло: «Туристы даже знать не должны, что вы живете прямо здесь, на острове. Им полагается считать, что курорт существует только для них». Поэтому домики для сотрудников прятались в самых труднодоступных уголках, густо обсаживались лианами и не имели никаких табличек.
– Ну, толстый Джон, который все на тебя глазеет! – уточнила Жюстин.
– И что он хотел? – холодно спросила Наташа.
– Что-что! – фамильярно хмыкнула Жюстин. – Чешется у него кое-где, неужели не ясно?!
– А все-таки: чего ему надо?
– Сказал, что беспокоится за тебя, – хохотнула соседка. – Гроза, а ты где-то ходишь. Он тебя на пляже искал. А потом так заволновался, что поперся на рецепшн: узнавать, где ты живешь.
«Ну, все. Девчонки с рецепшн наверняка проболтаются администратору, а не они – так Жюстин постарается. Выговор обеспечен».
Обычно Наташа очень старалась, чтобы ее работа не вызывала нареканий, но сегодня ей почему-то было все равно.
– Он просил мне что-нибудь передать? – Наташа постаралась, чтобы вопрос звучал равнодушно.
– Велел, чтобы ты обязательно приняла горячую ванну. И растерлась докрасна полотенцем, – насмешливо сообщила Жюстин.
«Вот дурачок!»
– И письмо тебе принес.
– Письмо? – искренне удивилась Наталья.
– Ждешь, что руку с сердцем тебе предложит? – фыркнула соседка. – Шиш тебе. Не от него письмо. Он просто на рецепшене болтался, когда почта пришла. Увидел твою фамилию на конверте и сказал, что сам отнесет.
Наташа отпрянула от окна:
– Но почта ведь только по субботам приходит!
– Ну, значит, это была экспресс-почта, – сварливо сказала Жюстин. – Сегодня, по-моему, как раз самолет прилетал. Еле успел до дождя приземлиться…
Наташа уже не слушала. Она кинулась к столу, распечатала конверт и вскрикнула…
Письмо начиналось так:
«Уважаемая Наталья Борисовна! С прискорбием извещаю…»
За день до описываемых событий.
Англия, пригород Лондона. Утро.
Рита
День начался, как обычно.
Первый раз они поссорились в семь утра: Пит возмутился, что в свежевыжатом соке обнаружилась косточка. Крошечная апельсиновая косточка, любой русский, даже самый склочный, ее просто выплюнул бы – но Пит был английским занудой и устроил целый скандал.
– Пойми, Пит, – увещевала его Рита, – я не виновата, соковыжималка такая! Что поделаешь, если она кости пропускает!
Но муж, бледный – он всегда белел, когда злился, – от ее оправданий завелся еще больше, и Рите, как всегда, досталось и за невнимательность, и за неприспособленность к хозяйству, и даже за «мировую никчемность». «World worthlessness», так Пит и сказал – с пафосом, презрительно выпятив нижнюю губу. А закончил речь словами:
– Ты это делаешь специально! Я всегда знал, что ты хочешь меня извести!
Шизофрения, натуральная. В России таких, как он, сажают в психушку и назначают добрую порцию аминазина. Но здесь, в Англии, порядки другие. Рита может, конечно, позвонить Питову психоаналитику и сказать, что муж опять ведет себя неадекватно. Только в Соединенном Королевстве понятия о врачебной этике странные – доктор тут же доложит своему пациенту, что на него жена нажаловалась, и тогда простым скандалом не обойдешься. В лучшем случае Пит опять перебьет всю посуду или начнет ей пальцы выкручивать, как месяц назад. Оба мизинца до сих пор едва шевелятся и болят…
– Пит, поступим так, – миролюбиво предложила Рита. – Не хочешь пить с косточкой – не пей. Давай сюда свой сок, я его… как это будет… filter?[15]15
Отфильтрую (англ.).
[Закрыть]
Она махнула рукой на сито.
– Not «filter», but «strain»[16]16
Не «фильтровать», а «цедить» (англ.).
[Закрыть], – отрезал Пит.
Милостиво протянул ей злосчастный сок и выдал очередную тираду: что она живет в Великобритании уже семь лет, но до сих пор не взяла на себя труд освоить великий и могучий английский.
– Как ты меня задолбал… – выдохнула Рита на родном языке (Пит хоть и был женат на русской, а ни единого слова, кроме «водки» с «матрешкой», не освоил).
– Процеди сок немедленно и подавай мне scrambled eggs[17]17
Яичница (англ.).
[Закрыть]. – Пит, с достоинством истинного джентльмена, непонятую реплику проигнорировал.
Рита послушно выполнила приказание, и завтрак продолжился.
Впрочем, прежде чем муж отвалил в свой офис, ей пришлось выслушать еще ряд претензий: бекон, считал супруг, пригорел, порридж[18]18
Геркулесовая каша.
[Закрыть] опять в комочках, на наглаженной с вечера рубашке обнаружилась еле видимая морщинка… Рита молча убрала недоеденный завтрак и покорно отпарила несчастную складку, с трудом сдерживаясь, чтоб не метнуть горячим утюгом мужу в голову. Она считала секунды до сладостного момента, когда Пит покинет, наконец, дом.
– Сегодня я особенно тобой недоволен, – сказал ей муж на прощание.
– Извини, дорогой, – виновато улыбнулась Рита.
– Вряд ли вечером мы пойдем в ресторан, как я обещал тебе раньше, – Пит со вздохом уселся в свой серый «Ниссан».
Ну вот. И так дел полно – а теперь еще и ужин придется готовить. Но Рита спорить не стала. Молча распахнула ворота. Дождалась, пока машина скроется за поворотом. (Открывала тяжеленные створки и смотрела вдаль тоже не по велению души, а по обязанности – Пит требовал, тешил самолюбие: ведь ни одна из англичанок-соседок ворота для своих мужей не распахивала.)
Нет, с каждым днем с ним становится все тяжелее… Она не выдержит.
Проводив мужа, в дом Рита не пошла – отправилась в сарай. Там на дне ящика с инструментами, под плоскогубцами и отвертками, она прятала сигареты и зажигалку. Курить Пит ей не позволял, и ради любимой привычки приходилось идти на всевозможные ухищрения. Целый спорт: по монетке откладывать деньги, чтоб купить сигарет, постоянно перепрятывать пачки, выискивать места, где можно безопасно посмолить…
В этот раз Рита отправилась курить в оранжерею. Хотя и стены там, на радость соседям, стеклянные, но можно спрятаться в розовых кустах. И табачный дух в оранжерее не застаивается: вытяжка хорошая, а розы – природный ароматизатор.
Рита с наслаждением прикурила «Кент», затянулась, выдохнула дым на любимую чайную розу Пита… И задумалась, в который уж раз, бесцельно и горько, – что ей делать? Неужели придется признать: брак не состоялся, заграничной сказки не получилось, нужно возвращаться домой?
