Текст книги "Камни (СИ)"
Автор книги: Анна Дрейзер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)
– Я не люблю Невский, – говорит Паша. – Там шумно.
– Я тоже не люблю Невский, – тут же соглашается Давид. – И именно по той же самой причине. Но, боюсь, если я посоветую тебе пригласить её на кладбище, ваше первое свидание может оказаться последним, – он усмехается.
– Ладно, я приглашу её погулять, – обещает Паша и снова тяжело вздыхает.
– Прекрати вздыхать как старый дед-пенсионер, у которого колет не то сердце, не то что-нибудь другое, – Давид снова смотрит на него. – Ну что ещё?
– Я просто думаю, – говорит Паша, – если вдруг дойдёт до… ну ты понимаешь…
Давид демонстративно прикладывает ладонь ко лбу:
– Господи боже, выучи слово «секс» наконец.
– Я его знаю, – заверяет Паша. – Но просто произносить его… в такой ситуации… мне кажется, это неприлично.
Давид складывает руки шпилем.
– Просто посмотри на меня, – говорит он. – Я из консервативной еврейской интеллигентной семьи. И я знаю это слово и не боюсь его употреблять. Если я смог, значит, и ты сумеешь тоже.
– Иди ты, – говорит Паша и начинает смеяться.
– Если у вас случится секс, то у вас случится секс, – Давид хлопает его по плечу. – С вас пять тысяч рублей, больной, следующий сеанс через неделю.
– А если получится плохо? – продолжает переживать Паша.
Давид не знает, что на это ответить. Он понимает Пашины переживания.
Он тоже боялся, что получится «плохо». Боялся внезапно оказавшихся зловонными носков. Недовольства обрезанным членом. Внезапных проблем с эрекцией. И ещё много чего.
Только вот «плохо» у них никогда не получалось. С самой первой ночи. С того самого первого раза, внезапно случившегося в коридоре, когда он так крепко прижимал её к себе, что она была вынуждена дать ему понять, что это слишком.
Не получалось «плохо» у них и потом. Им нравится одно и то же. Одни и те же позы и ласки. Они одинаково быстро возбуждаются. Порой в такие моменты он даже забывает о том, что ему уже за сорок.
Мерзкая, наполненная ядом фраза внезапно бьёт в голову, и, кажется, Давид даже дёргается, словно от удара.
Ведь это ты притащил её в мою семью. Эту мерзкую маленькую шлюху, которая раздвинула перед тобой ноги в первый же день прямо у входной двери. Эта дрянь даже моё платье стащила! Моё последнее платье!
– Всё будет хорошо, Паш, – говорит он вслух. – Не переживай.
Это не отмазка с его стороны.
Давид действительно хочет, чтобы у Паши наконец всё стало хорошо.
Искренне хочет.
Пускай он женится наконец на своей любимой Свете и нарожает с ней детей.
Он будет хорошим отцом. В этом Давид не сомневается.
Ядовитая фраза из сна снова бьёт в голову.
И он снова едва не дёргается.
Теперь он боится её трогать. Боится трогать Каролину.
Боится прикасаться к ней в том смысле.
Он не хочет навредить своему ребёнку.
Несмотря на то, что Каролина после посещения врача сказала ему, что никакой угрозы нет.
Давид боится, что она решит, что теперь, из-за беременности, он не хочет её.
Но навредить ей и ребёнку он тоже боится.
Тем более…
Ikh vel zi nemen tsu mayn ort. Aun mir veln trogn aundzer pasik dresiz tsuzamen. Uoy tsviling shvester.
Ikh vel oykh nemen deyn bastard.
Давид резко поднимается с места.
– Мне пора, Паш, – говорит он и хлопает друга по плечу.
– Я ничем тебя не обидел? – спрашивает Паша. Голос его звучит обеспокоенно.
– Нет, нет. Просто Кара… она одна дома. Не хочу надолго оставлять её.
– Понимаю, – тут же говорит Паша.
На какой-то момент Давиду очень – прям таки отчаянно – хочется рассказать Паше об этих вернувшихся тревожных мыслях и кошмарных снах.
Но он в очередной раз решает этого не делать.
Уже поднявшись из-за стола, он ловит себя на мысли – ещё более пугающей, чем все остальные.
Сейчас ему, как никогда ранее, ужасно не хочется спускаться в метро.
Именно ужасно.
Это единственное подходящее слово.
Давиду кажется, что там она.
– Я тебя заждалась, – Каролина смотрит на него с лёгким упрёком, и Давид изо всех сил старается не показать, насколько сильно его напугало то, что она не сразу открыла дверь. – Я думала, ты будешь раньше, но ты написал, что вы встретились с Пашей, и я решила пойти принять душ – оттого и не услышала сразу звонок в дверь, – она касается его руки, и он тут же сжимает её в своей. – Я приготовила ужин, но ты, наверное, не голоден. Там нет свинины и блюд, в которых мясное вместе с молочным.
Он смотрит на неё и думает, что сожрал бы даже эту чёртову свинину, если бы она её приготовила.
– Рыбы без чешуи и плавников тоже нет? – он улыбается ей, и она тут же качает головой.
– Рыбы вообще нет, – отвечает она. – Только курица.
– Я буду есть, – заверяет её Давид. – Я уже снова проголодался.
На самом деле он не проголодался. Но он скорее умрёт, чем огорчит её.
Она так старалась.
Должно быть, никто и никогда так не старался ради него.
Каролина приближает своё лицо к его и принюхивается.
– Ты пил? – спрашивает она.
– Совсем немного. И исключительно за твоё здоровье. Не волнуйся.
– Я тронута. Но не увлекайся, пожалуйста.
Он смотрит её в глаза:
– Кара, не переживай, у меня нет склонности к алкоголизму.
– Знаю, знаю, ты просто любитель хорошего вина, – её пальцы легко скользят по его щеке. – Я всего лишь предупредила… на всякий случай. Как-никак я твой бывший лечащий врач.
Он кивает:
– Я слушаюсь тебя во всём. Ты… как? Нормально себя чувствуешь?
– Да, всё хорошо, – отвечает она. – Сегодня даже почти не тошнило, – она выразительно смотрит ему в глаза. – Я соскучилась.
Он понимает, что это значит.
Она хочет его. Хочет близости с ним.
Она горячая. Таких горячих женщин ещё поискать.
И она действительно, по-настоящему любит его.
Он не должен отталкивать её из-за беременности.
Он может всё испортить.
Он сам постоянно хочет её – но сдерживается.
Потому что боится.
Ikh vel zi nemen tsu mayn ort. Aun mir veln trogn aundzer pasik dresiz tsuzamen. Uoy tsviling shvester.
Ikh vel oykh nemen deyn bastard.
Да пошла ты!
Да пошла ты к чертям собачьим, сумасшедшая мёртвая дура!
Кажется, он едва не произносит это вслух.
Но – разумеется – не произносит.
– Ты не будешь против, если сегодня я доверюсь тебе? – шепчет он одними губами. Их губы соприкасаются.
– Не буду, – отвечает она. – Ложись. Я справлюсь.
– Ужинать пойдём после? – спрашивает он. Она улыбается в ответ:
– Конечно. Ты ведь ещё не голоден. Я же вижу.
Он припадает губами к её губам – так, как, должно быть, страдающий от жажды мог бы припасть к роднику.
Его руки гладят её тело. Кажется, её грудь стала немного больше.
Её идёт это. Идёт это состояние.
Зарываясь лицом в её волосы, он внезапно думает совершенно не о том, о чём стоило бы думать в подобный момент.
Он думает о том, что хочет попросить её надеть это платье на церемонию бракосочетания.
Он знает, что она согласится.
Он уверен, что она поймёт, как это важно.
И – почему.
4
– Спасибо за помощь, Аль, – Каролина от души обнимает мачеху. – Оставшееся мы заберём на этих выходных. Никогда бы не подумала, что у меня столько вещей. Вроде я и не шмоточница…
– Да не за что, – отвечает Альбина. – Благодаря тебе я хотя бы в Питер выбралась в кои-то веки. А то вот так живёшь рядом с культурной столицей, а видишь её раз в пятилетку. Слушай, раз уж речь зашла… Отец там интересуется, не будешь ли ты против того, чтобы сдать эту квартиру? Ясное дело, людей поприличнее найдём, чтобы не угробили ничего. Студентов брать не станем, у них вечно пьянки-гулянки, разнесут тут всё, ещё и на полицию, чего доброго, нарвутся. Может, пару какую семейную. Или одинокую женщину с ребёнком.
Каролина складывает руки на груди.
– Аля, это же по сути папина квартира, – говорит она. – Как я могу быть против.
Альбина разводит руками:
– Папина да не папина. Если уж на то пошло, это квартира твоей покойной бабушки. Которая хотела, чтобы тут жила именно ты. Просто времени всё не было переоформить её на тебя. Так что решать это только тебе. Но, если ты не против, я так и скажу отцу.
Каролина качает головой:
– Папа как всегда. Почему бы ему не спросить меня об этом самому? Не подключая тебя в качестве посла доброй воли?
– Да о чём ты! – Альбина тихо смеётся. – Ну, вспомни, он даже маленькой тебе замечания делать боялся! А ты хочешь, чтобы он вот сейчас, со взрослой, почти замужней тобой, врачом-психиатром, какие-то деловые переговоры вёл! Ну ты же знаешь своего отца. Он стесняется даже сдачу на кассе в магазине потребовать, если ему её недодали!
– Как бы он жил без тебя, – отвечает Каролина и тоже смеётся.
На самом деле, опасения отца она понимает.
Со своей покойной матерью, Викторией Вадимовной, он всегда плохо ладил.
Точнее – это Виктория Вадимовна плохо ладила с ним.
Она вообще со всеми плохо ладила. Соседи, помнится, все как один побаивались эту суровую невысокого роста женщину с плотно сжатыми губами и волевым лицом.
Которая ладила плохо со всеми, кроме одного человека.
Своей обожаемой внучки.
Мужа у Виктории Вадимовны никогда не было. Своего единственного сына она назвала претенциозным именем Витольд. Отчество в свидетельстве о рождении велела записать «Альбертович». Был ли какой-то таинственный Альберт реальным персонажем, или же бабушка Вика просто так, что называется «от балды» прилепила своему сыну это отчество, – этого Каролина не знала.
Как и того, кто на самом деле был отцом её отца, а значит – её дедом.
Она ни за что не рискнула бы задать бабушке Вике такой вопрос.
Как бы там ни было, по части имён бабушка Вика всегда была той ещё затейницей. Имена ей всегда нравились необычные, с ярко выраженным иностранным акцентом.
Свою единственную – как потом стало ясно со временем – внучку она возжелала назвать Каролиной в честь главной героини романа Теодора Драйзера «Сестра Кэрри».
Вроде бы отец даже пытался робко возражать, говоря, что, наверное, достаточно уже того, что он Витольд, но бабушка Вика была непреклонна.
О реакции мамы на это, а также о том, как складывались её отношения с бабушкой Викой, Каролина ничего не знала.
Один раз, лет в двенадцать-тринадцать, она попыталась спросить бабушку Вику о своей покойной матери. Бабушка Вика тут же нахмурилась в ответ, а затем тяжело вздохнула:
– Машка-то? Хорошая девушка была, – она налила кипятку из большого пузатого самовара (самовары бабушка Вика обожала всем сердцем, и у неё была даже своя небольшая коллекция), плеснула туда заварки и поставила перед Каролиной. – Сахару сама себе добавь, сколько нужно. И не выдумывай мне тут ничего про эти свои диеты. Диета у тебя там, в Выборге будет, а в моём доме все они под строгим запретом, – она сложила руки в замок и посмотрела на внучку. – Хорошая была Машка, да. Добрая и весёлая. Животных любила очень. Да только вот дурная. Это её и сгубило.
– Дурная? – маленькая Каролина насупилась. Сахару ей не хотелось, но бабушка Вика продолжала строго на неё смотреть, и она, сдавшись, бросила в чашку два куска. – Это ты о чём?
– О том, что чёрт её дёрнул сесть за руль в такую погоду. Думать надо было, что делаешь. Особенно, когда у тебя дитё мелкое дома, – бабушка Вика снова вздохнула. – Ладно, что уж теперь. Алька-то эта тощая тебя там не обижает? Ты сразу говори, ежели чего.
– Не обижает, бабушка. Аля хорошая. К ней просто привыкнуть надо.
– Может и хорошая, да только тощая как палка, – бабушка Вика отмахнулась. – Ну, раз тебя не обижает, то так уж и быть, пускай будет хорошая, – она подмигнула внучке. – Ты пирожки-то давай бери. Они вкусные. С яблоками. А то сама скоро станешь как эта твоя хорошая Алька.
Каролина училась на втором курсе, когда бабушка Вика умерла.
Вечером они Каролиной шутили, смеялись и пили чай из пузатого самовара.
А утром она просто не проснулась.
Внезапная остановка сердца.
Лёгкая смерть. Так это называют.
Каролина осталась в квартире одна.
Когда её однокурсница – вечно чумазая и лохматая Вероника, которую дразнили домовёнком Кузей, – сказала, что-де радоваться бы надо, что бабку на тот свет спровадила и при хате осталась, Каролина подошла и молча ударила её кулаком в лицо.
Веронику увезли на скорой, а Каролину чуть не исключили из университета.
До самого окончания специалитета Вероника больше никогда не разговаривала с ней.
Они даже не здоровались.
Несколько лет спустя Каролина узнала от бывших однокурсников, что Вероника стала врачом-травматологом и вышла замуж за своего пациента, которого привезли к ней со сломанной ногой.
Наверное, это такая карма у многих женщин-врачей – выходить замуж за своих пациентов.
Каролина передёргивает плечами, словно силясь отогнать воспоминания.
Отчего-то от них ей становится грустно и тяжело.
– Сдавайте квартиру, Аль, конечно, – говорит она вслух. – Я не буду против ни в коем случае. Продавать её я всё равно не собираюсь, а так хоть будет под присмотром.
– Тебе в Василеостровском нормально-то живётся? – заботливо спрашивает Альбина. – А то слышала, там сыро очень, даже по питерским меркам. И крыс, говорят, немерено. Это так?
– Да нормально там всё, – отвечает Каролина. – Не переживай. Я теперь пешком на работу ходить могу. Ну, по хорошей погоде уж точно.
– Ну ладно, успокоила, – говорит Альбина и улыбается уголками губ. После чего продолжает: – Он очень понравился твоему отцу. Считаю, ты должна быть в курсе. И, что уж душой кривить, мне тоже. Такой образованный и воспитанный…
Каролина улыбается в ответ.
Она хорошо помнит, как пару месяцев назад «образованный и воспитанный» Давид вышвырнул пьяного гопника из супермаркета под безмолвно вытаращенные глаза вооружённых дубинками охранников и не менее безмолвные аплодисменты молоденьких кассирш.
Каролина совершенно искренне считает, что одно другому не мешает.
В конце концов, образованные и воспитанные люди не обязаны терпеть рядом с собой необразованных и невоспитанных.
Особенно – когда последние проявляют свою необразованность и невоспитанность по отношению к окружающим.
– А я, знаешь, по-другому его представляла, – говорит Альбина, и Каролина усмехается в ответ.
– Ты думала, он в шляпе, с бородой и с пейсами? – интересуется она.
– Вот теперь мне стало стыдно, – смеётся Альбина.
Каролина окидывает взглядом грустно распахнутые створки полупустых шкафов и думает о том, что, вроде бы, она ничего не забыла.
– Жаль только, что вы не хотите свадьбу нормальную, – резюмирует Альбина. Каролина выразительно смотрит на неё.
– Ты знаешь, что я не консервативна, Аль, но беременные невесты в белых платьях, чёрт знает сколько времени уже живущие вместе со своими мужьями, меня традиционно веселят. Это глупо и нелепо. Тем более, мне тридцать два, а ему сорок четыре. И я не выношу белый цвет, он делает меня похожей на бледную поганку. Моё отношение к свадебным мероприятиям в целом тебе, насколько я помню, тоже известно.
Альбина тут же «сдаётся», поднимая руки.
– Ладно, ладно, – говорит она. – Феминистка ты наша. Я ни на чём не настаиваю, как вы решили, так и будет.
Каролина вновь окидывает взглядом квартиру, и в этот момент ей вдруг приходит в голову странная мысль.
Она думает, что очень хотела бы увидеть фото матери Давида.
Эта мысль приходит к ней не впервые, но теперь она становится всё более…
…навязчивой?
Да, Каролине очень интересно, как она выглядела.
Она думает о том, что старые фото, должно быть, сохранились у Самуила Соломоновича, но, разумеется, он никогда их не покажет.
Тем более – будет более чем странно обращаться к нему с такой просьбой.
Следующая мысль кажется ей ещё более неприятной и Каролина даже не может понять, почему.
Жаль, что на еврейских надгробиях нет фотографий.
Каролина вновь передёргивает плечами.
Не будь она врачом-психиатром, неверующей и ярым противником всего того, что в психиатрии называется «мифологическое мышление», ей могла бы прийти в голову ещё более дикая мысль.
Не будь этого всего, она могла бы подумать…
…что его мать пытается ей что-то сказать.
– Если ты ничего не забыла, то идём, – говорит ей Альбина. – А то я ещё, чего доброго, на электричку опоздаю.
Каролина тут же быстро кивает, берёт мачеху под руку и вместе с ней выходит из квартиры.
Дверь отчего-то захлопывается с резким грохотом, и Каролине это не нравится.
Это сквозняк, говорит она себе.
Это просто сквозняк.
Это просто сквозняк, а ты – просто беременная дура, у которой шалят гормоны.
И – нервы.
Она вызывает лифт.
Где-то внизу, на лестничной клетке, дружно хохочет развесёлая молодёжь.
На улице начинается дождь.
– Вот видишь, всё прошло удачно, – Каролина выразительно смотрит на него – как будто с неким упрёком. – А ты переживал.
– Я переживал, что пришлось тащить всех в этот… «Лехаим». Просто иначе отец или не пошёл бы, или бухтел, что кухня не та, напитки не те, и вообще всё плохо… Бухтел и бухтел бы, как старый дед… ой-вей, да о чём я, ведь он и есть старый дед…
Она тихо смеётся:
– Ты сказал «ой-вей».
– Да, и что?
– Это очень по-еврейски.
– Я еврей. Сюрприз! – он смотрит ей в глаза: – Спасибо, что надела это платье.
Она качает головой:
– Надеюсь, ты действительно этого хотел.
– Я действительно этого хотел.
– Ну хорошо, – она улыбается. – А насчёт ресторана тебе совершенно не стоит переживать. Всем всё понравилось. Мой отец уплетал за обе щёки. Кажется, Аля даже приревновала его к поварам «Лехаима»: я не припоминаю, чтобы он с таким аппетитом когда-либо ел дома.
– Значит, всё хорошо, – он утыкается в её плечо. – Я рад.
– Ты хочешь пойти на первый скрининг? – спрашивает она и тут же тушуется: – Я не настаиваю, если что. Я просто спросила.
Он гладит её по щеке.
– Пол ребёнка на нём ещё не понятен? – уточняет он, и она тут же качает головой:
– Не-а. Пол можно определить на втором скрининге. Не раньше.
– Значит, я верно понял. Но я всё равно пойду.
– Тогда я попрошу Ольгу записать меня на вечер, – говорит она, – чтобы ты наверняка уже освободился по работе.
– Ты хочешь сына? – он улыбается уголками губ.
– Да, – отвечает она. – Я хочу назвать его твоим именем. Чтобы у нас было два Давида. Я знаю, что у евреев так не принято, но это не обсуждается, – она смотрит на него из-под ресниц. – Я сказала об этом твоему отцу. Он не возражает.
Давид едва сдерживается, чтобы не хмыкнуть.
Конечно, отец ей не возражает.
Она нравится ему; нравится искренне – так, насколько это вообще возможно.
Тем, кто искренне нравится Самуилу Рейхману, он не возражает.
– Два Давида – это слишком, – усмехается он. – Я хочу, чтобы у нас родилась дочь. И, поскольку ты настаиваешь на двух Давидах, то, если у нас всё же будет дочь, я сам выберу имя для неё, – он выразительно смотрит на неё. – Это не обсуждается.
– Один-один, – она смеётся. – Ладно, так и быть. Если у нас будет девочка, ты сам выберешь для неё имя. Я приму любое твоё решение.
Он крепко обнимает её.
Он действительно хочет, чтобы у них родилась девочка.
И чтобы она была похожа на неё, на Каролину.
Каролина сильная.
Она сильная – должно быть, настолько, насколько вообще может быть сильной женщина…
…нет. Не только женщина.
Она сильная настолько, насколько вообще может быть сильным человек.
В конце концов, между мужчиной и женщиной нет никакой разницы.
Давид всегда совершенно искренне так считал.
Хотя иудаизм и велит считать по-другому.
Давиду плевать на то, что ему велят какие-то там мёртвые евреи, скончавшиеся много веков назад.
Не просто веков – тысячелетий.
Ему так же плевать на то, что велят всякие ребе.
Как тот самый ребе Башкт, который много лет назад твердил его отцу, что-де он, Давид, – нехороший непослушный ребёнок, который непременно попадёт в Ад.
На днях Давид встретил сына ребе Бакшта на улице. Тот сам подошёл к нему и тепло поприветствовал, а затем – даже обнял, и в этот момент Давиду стало стыдно.
Стыдно потому, что он вспомнил, как в детстве от души приложил Бакшта-младшего, разбив ему губу и едва не перебив нос.
Сейчас, будучи взрослым человеком, Давид даже не смог вспомнить, из-за чего у них тогда вышла ссора.
Он вынужденно тепло поприветствовал раввинского отпрыска, изо всех сил пытаясь вспомнить, как же его зовут – не то Исаак, не то Ицхак, а, быть может, и вовсе Айзик…
К его счастью, Бакшт-младший тогда сам напомнил своё имя.
Он оказался Ицхаком.
Давид снова смотрит на Каролину и вдруг думает о том, сколько же значения – ненужного значения – люди порой придают национальностям, традициям и прочим подобным вещам.
При этом ему самому отчего-то хочется назвать свою дочь – а он уверен, что это будет именно дочь, – еврейским именем.
Вы не понимаете, это другое, господин Вайсман.
Мерзкий и недружелюбный – как, впрочем, и всегда, – внутренний голос называет его господином Вайсманом. И именно в этот момент Каролина задаёт ему этот вопрос.
– Ты ведь не обиделся из-за того, что я решила оставить добрачную фамилию? – спрашивает она, заглядывая в его лицо – так, будто силится угадать эмоции. – Наш ребёнок, разумеется, будет носить твою. Можешь даже водить его – или её – в синагогу, если тебе этого хочется. Я нисколько не буду возражать.
– Совершенно нет, – отвечает он. – И в синагогу я бы сводил его – или её – разве что в культурных целях. Ты ведь знаешь, что я не религиозен, Кара.
Она с улыбкой кивает – явно довольная ответом, и он добавляет:
– К слову, моя мать тоже не брала фамилию отца.
Она хочет ему что-то ответить – должно быть, то, что она об этом знает, ведь она видела могилы родных Давида, и там, на надгробиях, написаны имена…
…но, кажется, она замечает именно то, что замечает и он.
Он видит это в её глазах.
Впервые за всё то время, что они знакомы, он произнёс слова «моя мать».
До этого он всегда говорил «она».
От этого Давиду вдруг делается очень сильно не по себе, но как-то иначе не по себе.
Не так, как становится, когда он думает об этих периодически повторяющихся кошмарных снах.
Нет, не так.
Иначе.
И что означает это иначе, он пока что не может уловить.
Как ни старается.
Каролина говорит что-то ещё – кажется, о том, что подруга Паши, Светлана, показалась ей очень приятной и они даже обменялись телефонами, а ещё Каролина дала Светлане номер своего лэшмейкера…
Давид из всех сил старается её слушать.
Старается – но мысли всё равно уходят в другую сторону.
Так, словно они сильнее его.
На какой-то момент Давиду кажется, что это пугает, но нет.
Пугает не это.
Пугает то, что вот эти, новые эмоции он так и не может уловить.
Пока что – не может.
– Я ходил с Карой на скрининг, у нас всё хорошо.
Давид произносит это коротко, чётко и информативно.
Он знает, что Паша переживает. Но углубляться в эту тему у него нет никакого желания.
В глубине души он всё равно продолжает бояться.
Несмотря на то, что мать ему сниться практически перестала.
Правда, иногда он резко просыпается среди ночи – так, словно кто-то его толкнул.
Или позвал.
Возможно, ему и снилось что-то, но Давид этого в такие моменты не помнит.
К счастью, только один-единственный раз Каролина застала это его ночное пробуждение – когда сама проснулась ночью от того, что её тошнило.
Он сидел тогда у окна, бестолково таращась в него и думая о том, что сейчас, как говорится, «по закону жанра» должна заверещать какая-нибудь особо ранняя птица.
Но стояла тишина, и никакие птицы не верещали.
Должно быть, для них всё же было слишком рано.
– Всё в порядке? – он резко вскочил тогда, увидев, что она поднялась с постели. – Тебе нехорошо?
– Да ничего, сейчас отпустит, – она помотала головой. – Всё нормально, Дав. Так, подташнивает немного. Это скоро закончится.
– Я принесу тебе воды.
– Не надо, от неё только ещё сильнее тошнит. Я просто посижу немного, мне станет лучше, и я лягу, – она посмотрела на него в темноте. – А ты сам-то чего не спишь?
– Не хочется что-то, – ответил он. – Не переживай, у меня такое бывает. Это ещё с детства.
– Тебе что-то приснилось? – в её голосе появились тревожные нотки.
Он обнял её и погладил по спине:
– Нет. Ничего. Не тревожься.
– Надеюсь, ты мне не врёшь, – нахмурилась она.
– Я тебе не вру.
Она присела рядом с ним. На колени к ней тут же запрыгнула кошка.
Через несколько минут ей стало лучше, и она вместе с кошкой ушла в постель.
Он сказал ей, что тоже скоро ляжет. Чтобы она не беспокоилась.
К счастью, она быстро уснула.
А он так и продолжил сидеть.
Он просидел у окна почти до рассвета, дождавшись наконец «верещащих» птиц.
Хорошо, что была суббота.
В какой-то момент он подумал было, что можно было бы попросить Каролину выписать ему рецепт на снотворное, но быстро передумал.
– Я рад, что с твоей… женой всё хорошо, – голос Паши возвращает его в реальность.
– Непривычно, да? У меня – и вдруг жена! Да, я сам до сих пор в шоке от того, что у меня есть жена, – Давид усмехается. – Подумать только: Давид Вайсман – и жена, – он качает головой. – Я не люблю это слово, честно. Оно такое… странное. Я прихожу на работу, а мне говорят: «Давид Самуилович, как там ваша жена?» И у меня такое чувство, что это не ко мне обращаются.
– Ты в мыслях не называешь её женой? – Паша задаёт этот вопрос не просто так: он явно о чём-то задумывается.
– Я называю её «Карочка», – Давид разводит руками. – Со временем я привыкну, конечно. Сам посуди, я большую часть жизни прожил один.
Паша кивает.
– Когда я только приехал в Питер, для меня это было так странно – что я один, – говорит он. – В моём доме – ну, там, в Улан-Удэ, – постоянно было много народу, кто-то без конца кричал… Мама, скажем, всегда кричала. Она и сейчас кричит, у неё такой голос. Ещё она зачем-то всегда называла меня какими-то идиотскими именами – то Павлик, то Павлуша, – он тихо смеётся, и Давид тоже начинает смеяться.
– Господи! – восклицает он. – Павлуша! Спасибо за подсказку, теперь я знаю, как тебя троллить.
– Это жестоко, – говорит Паша, не прекращая смеяться. – Представляешь, она и сейчас меня так называет. Позвонит, бывает, по телефону – да как заорёт в трубку: «Павлуша, привет!» Как-то раз она позвонила мне, когда я был на работе, ну и… – он разводит руками: – Теперь половина офиса в курсе, что я Павлуша.
Мысль, острая, будто только что заточенный нож, внезапно бьёт в голову.
Бьёт с такой силой, что Давид внезапно замолкает, и Паша тут же замечает это.
– Я сказал что-то не то? – спрашивает он обеспокоенно.
– Нет, нет, – говорит Давид, а затем смотрит Паше в глаза. – Мой маленький царь Давид. Она меня так называла.
– К…кто? – заикаясь, переспрашивает Паша. Он явно не понимает, о чём речь, и Давид начинает раздражаться.
– Паш, включись! – он щёлкает пальцами. – Она называла меня «мой маленький царь Давид». Моя мать. Я о ней говорю!
– Прости, – быстро произносит Паша. – Прости, я не понял сразу. Я… я такой тупой иногда…
Давид отмахивается:
– Да ничего ты не тупой. Это я со своими детскими психотравмами, как девочка-подросток, заколебал уже, наверное. Нет бы как нормальный мужик – сально ухмыльнуться и спросить что-нибудь типа «когда ты уже трахнешь свою тёлку, бро?» – он резко мотает головой. – Фу, какая гадость, боже. Сказал – и самому противно стало, – он выразительно смотрит на Пашу. – Да, она меня так называла… моя мать. Это она выбрала для меня это имя – в честь царя Давида, – он усмехается. – Как там говорят, «как вы яхту назовёте, так она и поплывёт»? Ну, и? Где мои восемнадцать жён и куча наложниц? Где моё царство, в конце концов? – он горько вздыхает, а затем снова смотрит Паше в глаза. – Она меня очень любила до того как у неё начались эти приступы. Она приходила с работы и спрашивала: «Где мой маленький царь Давид?» Это ещё когда мы в Одессе жили. Представляешь? Я зачем-то вспоминаю это всё последнее время. Несмотря на то, что, когда я думаю о ней, мне становится страшно.
– Дав… – вдруг перебивает Паша. Давид отвечает ему кивком головы, И Паша продолжает: – Ты сказал «моя мать», – и добавляет. – Дважды.
– Ну да… – нервно отзывается Давид. – Да, я сказал, и…
Паша качает головой:
– Ты никогда раньше не называл её так. Ты говорил «она» или…
– …или «эта дура». Да. Последнее только с тобой. Ни с кем другим я не позволял себе так о ней высказываться, – он тяжело вздыхает, смотря куда-то в сторону. – Знаешь, Кара несколько раз на сеансах говорила мне, что, мол, хорошо было бы попытаться её простить. Тогда бы мне-де стало легче. Я сейчас начинаю думать, что она была права, но…
– Но?
– Но мне чего-то не хватает, – заканчивает Давид. И с усмешкой добавляет: – Возможно, восемнадцати жён и кучи наложниц. И царства – как же без него. А вот «Павлуша» – это прикольно. Это я точно запомню.
Паша явно хочет что-то сказать, но видит, что Давид не хочет продолжать этот разговор.
После таких внезапно случившихся откровений Давид всегда забирается обратно в свою раковину.
Это Паша уже усвоил.
Он хочет рассказать Давиду о том, что вчера они со Светой ходили в кино, а фильм оказался дрянной, и Света предложила уйти. Без Светы он ни за что бы не додумался уйти. А потом они пошли гулять по городу, и ему, конечно же, позвонила мама и заорала из трубки «Павлуша, привет!», но Света не стала над этим смеяться.
Вместо этого она рассказала ему, что в детстве старшая сестра постоянно дразнила её «Светка-пипетка» и до сих пор иногда так обзывается.
Всё это Паша хочет рассказать Давиду, но понимает, что, как говорилось в той мемной фразе из известного фильма, «но только не сегодня[1]».
Вместо этого он решает сказать что-то нейтральное, чтобы разрядить обстановку.
Например, про кошку.
Кошки – это всегда наилучший выход из положения.
– У вас девочка, – врач-гинеколог Ольга Забродина, однокурсница Каролины, кажется, рада не меньше него.
Наверное, Ольга больше любит девочек, чем мальчиков, думает Давид.
– Я же тебе говорил, – обращается он к Каролине. И тут же добавляет, обращаясь к Ольге: – Ошибки быть не может?
– Это очень маловероятно, – Ольга качает головой. – Расположение плода такое, что пол виден довольно чётко, – она с улыбкой смотрит на него. – Вы вроде как раз девочку хотели, Давид.
– Да, – кивает он. – Это Кара хотела сына, – он бросает Каролине выразительный взгляд. – Но вышло по-моему.
Каролина возвращает взгляд.
Она говорит, что будет рада и девочке.
И он понимает, что это правда.
Она очень изменилась за эти два с лишним месяца.
Она искренне – насколько это вообще возможно – хочет этого ребёнка.
Хочет его, пожалуй, больше, чем он сам.
Давид вполне мог быть бы с ней счастлив без детей. Он ни за что не ушёл бы от неё, что бы она себе там ни напридумывала.
При том, что он тоже – не менее искренне, чем она, – рад тому, что этот ребёнок родится.
Они выходят из кабинета. Она тут же берёт его под руку.
– Вышло по-твоему, – говорит она, улыбаясь. – Имя-то придумал?
– Давно, – он возвращает улыбку. – Но тебе не скажу. Ты ведь говорила, что примешь любое моё решение.
– Это нечестно, – она укоризненно смотрит на него. Он смеётся в ответ:
