Текст книги "Камни (СИ)"
Автор книги: Анна Дрейзер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)
Она видит, что он пишет ей.
И впервые не хочет сразу отвечать.
Хотя и понимает, что сегодня им обязательно нужно увидеться.
Не откладывая.
2
– Ты раньше не приглашал меня сюда, – Каролина хмурится, и Давид моментально делается расстроенным.
– А ты пошла бы?
– Но сегодня же пошла, – теперь она улыбается, но всё равно выглядит при этом какой-то…
…напряжённой?
Тогда, быть может, не стоит сейчас?..
Вручи ей кольцо, идиот.
Вручи и предложи выйти за тебя замуж.
Ты ведь именно за этим притащил её в этот чёртов «Лехаим»!
– Знаешь, я всякий раз опасаюсь предлагать что-либо еврейское не евреям, – честно признаётся он. – Мне сразу кажется, что человек подумает, будто бы я отчаянно пытаюсь навязать ему своё.
– Я такую глупость не подумаю, – говорит она, быстро просматривая меню. После чего добавляет: – Я действительно мало что понимаю в еврейской кухне, так что стану есть всё, что мне принесут, – она поднимает на него глаза. – Выбери сам.
– Хорошо, – отвечает он. – Здесь есть настоящее кошерное израильское вино. Ты непременно должна его попробовать.
– Боюсь, насчёт вина я сегодня пас, – говорит она, и теперь напрягается уже он.
Он не замечал за Каролиной особого пристрастия к алкогольным напиткам, но от бокала хорошего вина, нефильтрованного пива или сухого мартини она обычно не отказывалась.
– Но ты возьми себе, если тебе хочется, – добавляет она.
Подозвав официанта, он быстро продиктовывает ему заказ, не переставая думать о том, почему она отказалась от вина.
Тем более – настоящего израильского.
Ведь такого она раньше, должно быть, не пробовала.
Снова взглянув на неё, он отмечает, что она выглядит откровенно уставшей.
Она часто устаёт на работе. В глубине души он не хочет – не просто не хочет, а очень сильно не хочет, – чтобы она так много работала.
Но вслух он ничего не говорит.
Не считает себя вправе говорить.
Может быть, как-нибудь аккуратно, потом…
Если она примет это кольцо.
Если примет.
Официант приносит заказ. Она пробует блюдо из рыбы.
Она говорит, что это очень вкусно.
Он видит, что ей действительно нравится, и то, что ей это нравится, ему нравится тоже.
Ему не нравится только её откровенно уставший вид.
Не просто уставший.
Нездоровый.
Вино она пить так и не стала. Он заказал ей минеральную воду.
– Слушай, ты в порядке? – осторожно интересуется он.
– Да, – кивает она. – Я в порядке. Правда… мне нужно сказать тебе кое-что…
Он снова напрягается внутри.
Он не знает, что она хочет ему сказать.
И отчего-то считает, что теперь он просто обязан сказать своё раньше.
– Тогда сначала я, – быстро проговаривает он, стараясь казаться как можно более уверенным.
– Сначала ты? – она кладёт вилку на тарелку.
– Да, – коротко произносит он и, не дав себе шанса дать задний ход, достаёт из кармана коробочку с кольцом.
«Её нужно открыть, дебил», – подсказывает ему что-то внутри и, стараясь, чтобы она не заметила, как у него дрожат руки, он распахивает коробочку и протягивает ей.
– Это тебе, – говорит он.
Она ошарашено смотрит на кольцо, будто не в силах поверить своим глазам.
– Мне… – тихо повторяет она.
Он достаёт кольцо из коробочки и берёт её за руку.
– Ты… позволишь? – тихо спрашивает он и, не дожидаясь ответа, надевает кольцо на её безымянный палец.
Кажется, она хочет что-то ответить.
Хочет – но не может.
В её глазах слёзы.
Не в силах оторваться, он смотрит в них – в свои любимые омуты – а затем припадает губами к её руке.
– Ты ведь не откажешь мне, – срывающимся голосом говорит он. Она тихо смеётся:
– Ты забыл предложить.
– Да. Точно. Выходи за меня замуж.
Он поднимает наконец глаза, отрываясь от её пальцев. Их взгляды снова встречаются.
– Ты действительно думал, что я откажу?
Он качает головой:
– Просто скажи «да». Пожалуйста. Пока я прямо тут не отъехал.
Она говорит «да» – одними губами.
Но этого достаточно.
– Ты говорил, что не хочешь семью, – тихо произносит она.
– Говорил. Я передумал.
Она вздыхает и поджимает губы. Ему это не нравится – и он на всякий случай сжимает её руку ещё сильнее.
– Я отказалась от вина, потому что я жду ребёнка, – говорит она. – Мне было страшно тебе об этом сообщать – ведь ты говорил, что ничего такого тебе не нужно…
– Ты это хотела мне сказать?
– Да.
Их пальцы крепко сплетаются – точно как в тот день, когда они после неудавшегося сеанса психотерапии сидели вдвоём в кафе, и он пил безалкогольную «Маргариту».
– Значит, я со своим предложением вовремя, – говорит он и снова целует её руку.
– Ты… правда рад? – она смотрит на него; кажется, в её прекрасных голубых глазах снова появляются слёзы. – Ты хочешь этого ребёнка?
– Я без понятия, что мы будем с ним делать, но, конечно, да.
Она тихо смеётся:
– Кажется, это лучший ответ.
Его руки всё ещё дрожат. Он наливает себе полный бокал и залпом осушает его:
– Извини.
Она улыбается:
– Да ничего, – и, немного помолчав, добавляет: – Когда-то, в юности, я сильно простудилась. Я была уверена, что у меня не может быть детей. Я боялась говорить тебе об этом, потому что тогда бы ты, наверное, бросил меня…
– Я не бросил бы тебя.
– Бросил бы. Так я думала. Что, может, не сейчас, а чуть позже, но тебе захочется видеть рядом с собой полноценную женщину. Которая сможет родить тебе ребёнка.
– Мне не нужны какие-то абстрактные дети от абстрактных полноценных женщин, – он произносит это настолько твёрдо, что она едва не вздрагивает. – Но о нашем с тобой ребёнке я буду заботиться так, как только смогу.
Она просто кивает в ответ.
Она понимает, что на это ей уже не нужно отвечать.
– Я буду вынужден познакомить тебя с отцом, – немного помолчав, говорит он. – Так надо. Он очень сильный, очень властный и очень еврей. Но тебе не стоит его бояться: тебе он не сделает ничего плохого. Ему придётся тебя принять.
– Давид, я знаю твоего отца.
– Что? – он хмурится, отчаянно пытаясь сообразить, откуда Каролина могла бы его знать. Быть может, она сталкивалась с его отцом как с нотариусом…
– Да, я его знаю. Точнее, официально мы не знакомы, но я часто видела его одно время в том же зоомагазине, куда сама хожу. Ты ведь знаешь, что мы живём по соседству, – он кивает, внимательно слушая её, а она продолжает: – Однажды в том магазине сломался терминал, а у меня не было наличных, и… – она качает головой. – Он оплатил корм для моей собаки. И отказался дать мне номер карты или телефона, чтобы я перевела ему деньги. Я даже не успела его догнать, – и, предвкушая вопрос о том, с чего же она взяла, что этот благородный мужчина – именно его, Давида, отец, она заканчивает: – На твоей странице ВК есть фото с ним. Я узнала его сразу, как только увидела это фото.
Ему даже не хочется спрашивать её о том, почему она не рассказывала ему этого раньше.
Это будет звучать как упрёк. А Давиду не хочется её упрекать.
Никогда и ни в чём.
Он смотрит на её руку и понимает, что кольцо сидит на её пальце безупречно.
Оно ей очень идёт.
Нет, «идёт» – это не то слово.
На её руке оно смотрится так, будто бы было сделано специально для неё.
– Пригуби вино и сделай вид, что счастлив.
– Твой сарказм неуместен. Хотя бы потому, что ты прекрасно знаешь, что я вообще не пью, – Самуил Соломонович невозмутимо наливает в стакан минеральную воду и делает глоток. – Так что буду только рад поддержать свою будущую невестку в этом нелёгком деле распития минеральной воды, – он поворачивается к Каролине. – Каролиночка, закажите дорадо, вам точно понравится. По моему мнению, это одно из лучших блюд еврейской кухни.
– Кажется, я его уже ела, – Каролина улыбается. Ей явно нравится отец Давида – и это явно взаимно. Они как-то внезапно – и поразительно – оказываются на одной волне, и это вызывает у Давида противоречивые чувства.
Ему нравятся все, кроме тебя.
Прекрати думать всякую хрень, болван. Она твоя будущая жена. Это просто великолепно, что он так тепло её принял.
Он принял твой выбор.
Принял невестку-нееврейку.
И это явно искренне.
Так чего же в таком случае тебя пучит?
– Вам понравилось? – интересуется Самуил Соломонович, и Каролина тут же кивает:
– Да. Очень.
– Значит, вам следует непременно заказать его и сегодня тоже.
– Хорошо, – тут же соглашается Каролина.
– Кстати, – Самуил Соломонович вытирает губы салфеткой. – Если вдруг ваша собака не поладит с кошками Давида – думаю, вы уже успели понять, насколько это своенравные дамы! – вы можете привезти её мне, – он улыбается уголками губ. – Я давно мечтал о собаке, я вам говорил. А мой кот – ярко выраженный флегматик. Порой мне кажется, что он поладил бы даже с крокодилом – не то что с собакой.
– Вы сейчас напомнили мне о том, что я должна вам деньги, – смеётся Каролина.
– Нет-нет, что вы, даже думать забудьте. Не обижайте меня так. Вы мне ничего не должны.
– Я вам не мешаю? – интересуется Давид, делая глоток вина.
Отец поворачивается к нему.
– Ты просто выпал из диалога, – говорит он. – А я как раз хотел спросить тебя о том, как же вы с Каролиной решили назвать моего будущего внука или внучку. Какие варианты имён у вас? Мне очень интересно!
– Давид хочет назвать нашего ребёнка еврейским именем, – говорит Каролина. – Я не против. Может быть, вы сами выберете имя для внука?
– Шутите? Да ни за что! – восклицает Самуил Соломонович. – Он же меня потом живьём сожрёт – и поминай как звали. Так что нет уж, я на такую высокую честь не претендую. Пускай мой сын решает – разумеется, вместе с вами, Каролиночка. Кстати, вы хотите мальчика или девочку?
Давид залпом осушает бокал.
Каролина отвечает, что хочет мальчика.
Давид злорадно думает, что хочет девочку. Более того – он отчего-то уверен, что у них родится именно девочка.
Хватит беситься, идиот.
Она понравилась ему.
Ему даже плевать на то, что она не еврейка.
Хватит беситься, будто обиженный ребёнок, которому не хватило отцовского внимания!
Он берёт себя в руки – силой, будто барон Мюнхгаузен, вытаскивающий себя за волосы из болота.
Как ни странно, у него получается.
И дальше диалог продолжается уже втроём.
Что-то внутри него продолжает мерзко свербеть, но Давид затыкает это противное чувство.
Изо всех сил.
– Ты понравилась ему, – усмехается она, едва они переступают порог её квартиры.
Она хмурится:
– Ты этим… недоволен?
Он обнимает её и утыкается в её плечо.
– Конечно, нет. Прости. Прости. Просто он… он никогда не говорил и не говорит со мной так, как сегодня говорил с тобой.
Она легко отстраняет его от себя:
– Господи, Дав, ты ревнуешь? Ты ревнуешь ко мне своего отца?
Он тихо смеётся:
– Ты сейчас решишь, что мне нужно возобновить терапию, и в очередной раз направишь меня к какому-нибудь Василию Ивановичу Пупкину, доктору психиатрии.
Она качает головой:
– Терапию прерывать тебе уж точно не следовало. Но это я виновата.
Он крепко сжимает её руку:
– Не говори так.
Ему вдруг становится подозрительно легко. Все плохие мысли отпускают, и он решается сказать ей то, что хотел сказать с самого утра.
А если быть точным – со вчерашнего вечера.
– Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, – тихо, но уверенно говорит он. – В ближайшее время.
Она качает головой:
– Вроде бы мы уже это обсуждали, я перееду к тебе через месяц, после того как…
– Нет. Сейчас.
Она внимательно смотрит на него:
– Что такое, Дав?
Он молчит. Смотрит куда-то в стену. Затем снова переводит взгляд на неё.
– Твоя работа – в моём районе. Обе твои работы. Тебе лучше будет жить здесь, со мной. Я не хочу, чтобы каждый день ты каталась в этом грёбаном метро, – говорит он. И, продолжая смотреть в её глаза, заканчивает: – Я его боюсь.
Какое-то время она молчит, не зная, что ответить.
Молчит – потому что понимает.
Она понимает, почему он боится метро.
Он крепко держит её за руку, и она наконец поднимает на него глаза.
– Хорошо, я перееду к тебе на этих выходных, – говорит она. После чего добавляет: – В шаббат, если так тебе будет приятнее. Только я не знаю, как мне перевезти Джейн. Сам понимаешь, не все таксисты соглашаются везти большую собаку, пускай даже и в наморднике…
Он сжимает руку ещё сильнее.
– Я знаю, кого об этом можно попросить, – отвечает он.
Кажется, она понимает, кого он имеет в виду.
И понимает правильно.
Паша работает в такси по субботам.
Он всегда работает по субботам – несмотря на то, что он, Давид, время от времени говорит, что такими темпами Паша помрёт быстрее, чем выплатит эту злосчастную ипотеку.
– Заодно познакомлю тебя кое с кем, – говорит он, и она тут же кивает в ответ:
– С радостью.
В этот момент ему очень хочется сказать ей, что у них будет дочь, а не сын, и он-де в этом уверен.
Но вслух он ничего не говорит.
Он открывает дверь своим ключом, разувается и проходит в кухню.
В кухне горит свет. Значит, Каролина тоже там.
Он проходит – отчего-то молча.
Кажется, входная дверь скрипит… С чего бы? Ведь он точно помнит, что плотно её закрыл.
Каролина действительно в кухне. Но она не одна.
Рядом с ней стоит она.
Она смотрит на Давида, и рот её начинает растягиваться в улыбке.
Вместо глаз у неё пуговицы… то есть – не совсем пуговицы.
То пуговицы, то не пуговицы.
Они как будто…
…мерцают.
Время от времени превращаясь в пустые глазницы.
– Ты вовремя, сынок, – говорит она. Она улыбается, и улыбка эта – как у ведьмы из детской сказки. – Мы с моей новой дочкой приготовили тебе ужин. Ей ведь так нравится дорадо – я решила, что нужно научить её его готовить, – она наклоняется к Каролине и медленно, как в замедленном кадре из кинофильма, целует её в щёку. – Правда, Карочка?
Каролина молча кивает.
Она похожа не то на зомби, не то на куклу.
– Твой отец говорит неправильно, – продолжает она. Глаза её снова мерцают – вот сейчас они выглядят как пустые глазницы. – Он говорит «Каролиночка», но правильно будет «Карочка» – ведь именно так её называют близкие. И ты тоже так её зовёшь, – она усмехается. – Карочка. Карочка небесная.
– Отойди от неё, – тихо говорит он. Но голоса своего отчего-то не слышит.
– Ну почему же? – она вперивает в его лицо свои жуткие пустые глазницы. – Теперь мы заживём одной дружной семьёй. Я, ты и Карочка небесная. Она ведь уже почти член нашей семьи… моей семьи, – она подходит к нему вплотную и хватает его за руку. – Ведь это ты притащил её в мою семью. Эту мерзкую маленькую шлюху, которая раздвинула перед тобой ноги в первый же день прямо у входной двери. Эта дрянь даже моё платье стащила! Моё последнее платье!
– Это не твоё платье, – говорит он. Теперь он уже слышит свой голос. – Не твоё платье, не твой дом и не твоя семья. Убирайся.
– Здесь всё моёёёёёёё, – отвечает она мерзким отвратительным скрипучим голосом. – Всегда было моим. И будет, – она приближает своё лицо к его. От неё пахнем тленом. – Ikh vel zi nemen tsu mayn ort. Aun mir veln trogn aundzer pasik dresiz tsuzamen. Uoy tsviling shvester[1].
Он отшатывается. Он хочет закричать, но не может, а она тем временем заканчивает:
– Ikh vel oykh nemen deyn bastard[2].
Он снова пытается закричать. И снова не выходит.
Она наклоняется к Каролине. Из её челюстей откуда ни возьмись выдвигаются длинные, жёлтые гнилые зубы.
Она улыбается ему, подмигивает – и с хрустом вгрызается в её шею.
И в этот момент Давид видит, что чуть поодаль, возле окна стоит дедушка.
Он одет в чёрный траурный костюм.
И у него зашит рот.
И тут Давид наконец-то начинает кричать.
– Давид!
Он резко вскакивает на постели, не понимая, где он и что с ним.
Она трясёт его за плечо… Каролина…
Или она?
– Кара… – заплетающимся языком произносит он. – Кара… господи… это точно ты? Это ты или это она?
– Давид, всё хорошо. Это был сон.
Он встряхивает головой:
– О чёрт…
– Что там было? – встревожено спрашивает Каролина. – Ты так кричал…
Он роняет голову на руки, всё ещё не в силах поверить, что это сон и он закончился.
– Давид, кто такая она?
Он смотрит на неё в темноте.
– Ты знаешь, – тихо говорит он.
Каролина вздыхает:
– Это опять началось. Да?
Он качает головой:
– Я просто… просто ужасно боюсь за тебя. Наверное, поэтому оно и вылезло.
Она берёт его за руку:
– Что там было, в этом сне? Расскажи мне.
– Я боюсь.
– Не надо бояться, Давид. Это просто сон.
Он смотрит ей в глаза:
– Она сидела здесь, в моей квартире, в кухне. Вместе с тобой. Сначала она сказала, что мы станем жить одной дружной семьёй. А затем… затем она сказала, что убьёт тебя. Она говорила на идиш. Она всегда говорила мне гадости на идиш, так было и в жизни. Оттого я едва не начал его ненавидеть, хотя это мой второй родной язык. Она говорила на идиш, и её голос скрипел. Когда я был маленьким, дедушка подарил мне книгу, где были собраны сказки разных народов. Он говорил, что это полезно, – изучать культуру разных народов, а не только еврейскую. Что это-де делает ребёнка более умным, гибким и разносторонним. В этой книжке была сказка о скрипучей старухе. Это сказка какого-то северного народа, я не помню, какого. Там была старуха с птичьей головой, которая убивала молодых девушек, отрезая их косы. Она отрезала косу, забирала силу, и девушка умирала. Меня тогда очень впечатлила эта сказка, и отец, помнится, даже напустился на дедушку. «Зачем вы дарите ему такие вещи, Авраам, – говорил он. – Ваши сказки пугают его». Дедушка тогда возразил, что Тора способна напугать своими историями кого угодно похлеще всяких скрипучих старух. Отец обиделся, – он смотрит ей в глаза, сжимая её руку, – так крепко, будто боится, что она сейчас исчезнет. – Её голос… голос в этом сне был точно как у этой старухи. То есть, как я его себе представлял. А потом она… она вгрызлась в твою шею, – он отводит взгляд и на какое-то время замолкает, а затем снова смотрит на неё. – Я боюсь за тебя. Мне страшно, что она тебе что-нибудь сделает.
Она берёт его лицо в ладони – так как если бы он был ребёнком.
– Дав, она ничего мне не сделает. Она мертва, – он хочет было возразить, но она жестом останавливает его. – Она лежит на проспекте Александровской фермы, рядом с твоими дедушкой и бабушкой. Она ничего не может мне сделать. Она ничего не может сделать никому. Ни мне. Ни тебе. Ни нашему ребёнку.
Он крепко прижимает её к себе.
Он понимает, что теперь она точно скажет, что ему нужно продолжить лечение.
И будет совершенно права.
За окном начинает петь птица.
Давид ненавидит пение птиц, но сейчас отчего-то рад его слышать.
[1] Я заберу её к себе. И мы вместе станем носить наши одинаковые платья. Как сёстры-близнецы (идиш).
[2] И вашего ублюдка я тоже заберу (идиш).
3
Едва взглянув на Пашу, ещё на пороге его квартиры, Давид тут же начинает лихорадочно соображать, как не рассмеяться в голос.
За те пару недель, что они не виделись, Паша зачем-то отпустил бороду. Борода ему откровенно не идёт, если не сказать хуже.
А если сказать – она делает Пашу похожим на козла.
Кроме того, кажется, за эти две недели Паша похудел ещё сильнее.
«От любви иссох», – говорит что-то язвительное внутри него, и Давид тут же затыкает эту внутреннюю ехидну.
За собой смотри, свободный и независимый дятел.
– Рад тебя видеть, – говорит Паша и обнимает его. – Правда я это… с работы только недавно вернулся и не успел ничего приготовить.
– Забей, – Давид протягивает Паше пакет. – Тут пиво и вино, – он усмехается, – и, ты не поверишь, твой любимый «Дюшес».
Паша берёт у него пакет и заглядывает в него. После качает головой – явно из последних сил пытаясь не расхохотаться.
– Тролль ты, – говорит он, – вот что.
– Пиццу и роллы привезут минут через двадцать, – Паша явно хочет что-то сказать, но Давид жестом останавливает его: – Даже и не вздумай, я уже оплатил.
Паша качает головой:
– Проходи ты уже.
Давид разувается и проходит:
– Доставай «Дюшес», девочка.
Не пялиться на Пашин, если можно так выразиться, новый имидж у него так и не выходит, и Паша, заметив это, тяжело вздыхает.
– Плохо, да?
– Если ты о бороде, то это ужасно, – честно отвечает Давид. Пашина трёхцветная кошка Элис – тот самый котёнок, который в своё время их сдружил – спрыгивает с дивана, подходит к нему и начинает тереться о его ногу. – Привет, Элис, ты очень вовремя, мои чёрные джинсы отчаянно нуждались в твоей шерсти!
Он гладит её. Элис довольно мурчит. А Паша тем временем продолжает.
– Совсем не идёт? – грустно спрашивает он. – Не брутально?
– Ты похож на козла. Прости.
– Ты, как всегда, сама вежливость, – говорит Паша. Звучит не зло и не обиженно – скорее расстроено.
– Не переживай. Просто сбрей. Как можно скорее. Это ужасно. Правда, – кошка запрыгивает к нему на колени, и на этот раз Давид обходится без комментария о джинсах. Чёрт с ними, с джинсами. – Штопор есть у тебя?
– Вроде был, – отвечает Паша. И тут же поясняет: – Но это, кажется, твой.
– Да, точно, я как-то приходил со своим, – Давид тихо смеётся. – Тащи его сюда.
Паша приносит из кухни штопор, и протягивает ему.
– Ты предлагаешь нам пить из горла? Если что, я не гордый. И даже не совсем брезгливый.
Настаёт очередь Паши смеяться.
– Господи, – говорит он. – Я такой тупой, – он поднимается и снова уходит на кухню за бокалами.
Он возвращается с ними практически мгновенно.
– Оставь, бывает хуже, – Давид вытаскивает пробку из бутылки и поднимает глаза на Пашу. – Я вручил ей кольцо. Она согласна. И у нас будет ребёнок.
– Да ладно! – восклицает Паша.
– Ты удивляешься потому, что раньше был свято уверен, что у меня уже передохли все сперматозоиды?
– Иди ты! – Паша снова смеётся. – Вот почему ты всё сразу так выворачиваешь!
– Потому что всё зло от жидов. Смирись.
– На самом деле я за вас очень рад, – говорит Паша, и Давид понимает, что это искренне.
– Мы не собираемся делать свадьбу. Распишемся и отметим. Скромно. Мой отец, её родители – точнее, отец с мачехой, пара её подруг с работы и, – он делает паузу, – разумеется, ты. Со своей дамой сердца, – он смотрит Паше в глаза. – Пригласи её. Скажи, что у тебя женится лучший друг, а тебе не с кем пойти.
– Она не согласится, – грустно отвечает Паша.
– А ты уже всё за неё решил. Умник нашёлся. Пригласи, я тебе говорю. Мне что, самому это сделать?
– Не надо, – Паша, кажется, едва не плачет. – Я… я, конечно, могу… наверное. Только она всё равно не пойдёт. Она ничего, кроме жалости, ко мне не испытывает. Я понял это недавно… буквально вчера.
– И что же случилось буквально вчера? – Давид выразительно смотрит на него.
Паша вновь вздыхает.
– Она принесла выпечку, – говорит он. – Домашнюю. Она очень хорошо готовит, я давно это понял.
– Хоть откормит тебя, а то как из Бухенвальда, – комментирует Давид, и Паша тут же обиженно смотрит на него.
– Не смейся, – отвечает он. – Так вот, она принесла выпечку. Угостила нескольких девушек, с которыми хорошо общается на работе. А потом… потом угостила меня. Ты понимаешь, что это значит? Это же явно из жалости. Я для неё – как одна из этих девочек.
Давид ставит бокал с вином на пол. Любопытная Элис тут же суёт туда свою очаровательную чёрно-бело-рыжую морду.
– Паш, – говорит он, – ты дурак или прикидываешься?
– Но это же явно то, о чём я сказал… – продолжает лепетать Паша, и Давид отмахивается:
– Ясно. Дурак. Выпечку-то хоть взял?
– Да, – отвечает Паша. – Я же не хотел её обижать…
– Ну хотя бы тут дятла не включил, – Давид наливает вина в другой бокал и протягивает его Паше. – Держи. Можешь выпить за своё слабоумие.
– Зачем ты так?
– Затем, что, если ты не пригласишь её пойти с тобой, то ноги твоей на моей свадьбе не будет.
– Это жестоко, – говорит Паша.
Давид пожимает плечами:
– Ну ты же в курсе, от кого все беды в нашей стране. Впрочем, нет. Не в стране. В мире.
– Хорошо, я попробую, – обещает Паша. Голос его теперь звучит уже даже не грустно – он звучит подавленно. – Правда, когда она откажет…
В домофон звонят. Паша тут же хмурится.
– Это доставка, – говорит Давид. – Иди, открывай, всё оплачено. Просто забери.
Кошка спрыгивает с его колен.
Давид думает о том, что, пожалуй, не стоит сейчас рассказывать Паше о том, что ему снова снятся кошмары.
Не сейчас.
Как-нибудь потом.
Сейчас он попросит его помочь перевезти собаку в эту субботу.
Он знает, что Паша ему не откажет.
Денег он, правда, не возьмёт, и это бесит.
Но ничего. Давид придумает, как его отблагодарить.
Трёхцветная кошка Элис снова подходит к нему и начинает тереться.
Джинсы Давида больше не беспокоят.
– Примерно восемь-девять недель, – Оля, с которой Каролина училась вместе на специалитете (позже, в ординатуре, их пути разошлись: Каролина решила учиться на психиатра, а Оля – стать врачом-гинекологом), отмечает что-то в медицинской карте. – Матка спокойная, не в тонусе. Всё хорошо у тебя, – она смотрит на Каролину. – Вставай, одевайся.
– Спасибо, Оль.
– Больше не ходи к этим бабкам вроде Порфирьевой, – Оля усмехается. – Эту каргу добрая половина Питера знает. Её особой «любовью» пользуются молодые и красивые женщины, – она откладывает карту в сторону и поворачивается к медсестре: – Евгения Анатольевна, талончик на двадцатое выпишите, пожалуйста, – после чего вновь обращается к Каролине. – Тебе на раннее утро или попозже? Я двадцатого до обеда.
– На раннее, – говорит Каролина. – Если можно. Я двадцатого работаю с утра. Так что тем раньше, тем лучше. Не хочу отпрашиваться.
– Кстати, о работе. Я выдам тебе справку, что ночные дежурства тебе противопоказаны, – говорит Оля. – Даже не пытайся спорить. Я понимаю, что деньги всем нужны, но здоровый ребёнок, как полагаю, тебе нужен не меньше, – она выразительно смотрит на Каролину. – И не вздумай игнорировать мои рекомендации. Иначе будешь снова ходить к Порфирьевой – она, между прочим, до сих пор работает, хотя из уже неё песок сыпется. Ей бы, конечно, может, и не помешало увидеть, как «сбылся» её прогноз, но вот тебе совершенно точно противопоказан сейчас контакт с ней и ей подобными. Так что, – Оля протягивает Каролине справку, – придётся меня слушаться.
Каролина качает головой:
– Мой будущий муж сейчас бы тебя расцеловал. Он ужасно переживает из-за того, что я много работаю.
Оля улыбается в ответ:
– Иногда мужчины говорят дело. Хотя, разумеется, не всегда.
Телефон вибрирует, давая понять, что кто-то прислал сообщение. Каролина открывает его.
Это Альбина.
Кара, ну что, мы ждём вас в воскресенье?
Она прощается с Олей и выходит из кабинета. После чего быстро набирает:
Да, Аль, мы приедем.
Альбина в сети. Она печатает ответ. И вскоре прилетает:
Чем твоего будущего благоверного-то кормить? Отец там уже в панике. Свинины на столе не будет, это я и так знаю. Прочитала в интернете, что мясное с молочным вместе они не едят…
Аль, успокойся и успокой папу. Что приготовите, то и приготовите. Давид сам знает, что он ест, а что не ест. Не переживай так.
Альбина тут же отвечает, что отец-де говорит, что стоило бы заказать где-нибудь хумус и фалафель. Каролина уверяет её, что делать это совершенно не обязательно.
Она уже хочет было попрощаться, когда от Альбины снова прилетает:
Как там наша девочка, Кар? Кошки её там не сожрали? Если у них конфликт, то говори сразу, мы её заберём.
Каролина улыбается уголками губ.
Всё хорошо, Аль. Пару дней кошки держали её в заложниках, но потом вроде как угомонились. Джейн постоянно пытается налопаться кошачьего корма, отчего-то он ей очень нравится) Приходится бдеть) Для неё это не полезно)
Альбина ещё раз говорит, что в случае чего они с Витольдом Альбертовичем с радостью заберут Джейн к себе в Выборг. Каролина снова отвечает, что в этом нет необходимости.
Ей нравятся кошки Давида. Но расстаться с Джейн она не готова.
В крайне случае, можно будет время от времени отправлять её в Выборг погостить. Будет хорошо и родителям, и Джейн.
И, разумеется, кошкам.
Попрощавшись с Альбиной, Каролина открывает другое окно переписки…
…и видит, что Давид написал ей уже больше десяти сообщений.
Дав, всё хорошо, не переживай)
Она быстро набирает это, отправляет и ждёт ответа.
Он приходит, кажется, буквально через пару секунд.
Господи, я так испугался!
Каролина хмурится.
Он не просто боится за неё.
Он неадекватно боится.
И это её тревожит.
Не может не тревожить.
Не оттого, что Давид-де начнёт предъявлять ей претензии, как все эти несносные мужланы.
А оттого, что Каролина врач-психиатр.
А Давид – её бывший пациент.
Она знает, что означает его неадекватная тревожность.
И именно это её беспокоит.
Не просто беспокоит – пугает.
Каролина пишет ему, что с ней всё нормально. И с ребёнком тоже. Что её однокурсница Ольга – прекрасный врач-гинеколог. Что он может не переживать.
Он тут же присылает ответное сообщение. Тёплое. С кучей смайлов.
Раньше, глядя на него, она никогда бы не подумала, что он может писать со смайлами.
Но в глубине души она понимает, что его тревожит не то, о чём она ему написала.
Точнее – не только то.
Каролина поджимает губы. Она всегда делает так, когда размышляет.
Затем, покачав головой – так, словно она ведёт с кем-то внутренний диалог, она быстро набирает в окне переписки:
Я не поеду на метро, не переживай. Я вызову такси.
Он явно доволен. Потому что отвечает сразу же.
Со смайлом.
– Твоя будущая жена очень милая, – говорит Паша. С того самого момента, как они сегодня встретились, он в подозрительно хорошем настроении и почти всё время улыбается, из чего Давид делает вывод, что, наверное, свою даму сердца Паша на их с Каролиной свадьбу пригласил и, наверное, она не отказала. – Она похожа на Барби.
– Как-то не довелось поинтересоваться её отношением к этой кукле, – Давид качает головой. – Но есть шанс, что она бы тебя убила. Она свободная, независимая, много лет занимается кикбоксингом – и сейчас очень переживает, что на какое-то время о любимом спорте придётся забыть, – он нарочито дразнящее усмехается. – Так что не факт, что ей нравится эта твоя сексисткая Барби. Впрочем, я спрошу.
– Я ж как лучше хотел, – тут же тушуется Паша.
– Забей ты. Я же шучу. Пора бы уже привыкнуть. Расскажи-ка лучше, чего это ты сегодня весёлый такой.
Паша тушуется снова. Но деваться некуда.
Он ведь знает, что Давид не отстанет.
– Ну, я сказал Свете про вашу свадьбу, – говорит он. – И… ты представляешь… она согласна… ну, согласна со мной пойти.
Давид пожимает плечами:
– Я не удивлён. Это только в твоих нездоровых фантазиях женщины угощают мужчин выпечкой собственного приготовления из жалости.
– Я просто не знаю… – продолжает Паша – теперь уже откровенно неуверенным тоном. – Может… может, мне стоит пригласить её куда-нибудь ещё до вашей свадьбы?
– Не просто «стоит», а, я бы сказал, это жизненно необходимо.
– А куда? – Паша снова становится грустным.
– Паш… тебе как будто пятнадцать.
– Знаю, – Паша вздыхает. – Но ты лучше не смейся, а помоги.
Давид выразительно смотрит на него:
– Ну, кино, театр, кафе, ресторан, не знаю, сам подумай, что она любит. Что может ей понравиться. В крайнем случае, пригласи просто прогуляться по городу. Ты сам, небось, на Невском в последний раз был, когда ещё учился в универе.
