Текст книги "Камни (СИ)"
Автор книги: Анна Дрейзер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)
Камни
Предисловие
12 июня 2024 года, в День России и прямиком накануне своего сорок третьего дня рождения, я ехала поездом, следовавшим по направлению Санкт-Петербург-Белгород. Настроение у меня было, мягко выражаясь, подавленное: во-первых, я терпеть не могу поезда, во-вторых, находиться в регулярно обстреливаемом городе на русско-украинской границе – это был слегка не тот вариант проведения дня рождения, который я бы предпочла. Утешало лишь то, что оставаться долго в Белгороде я была не намерена и обратный билет до Петербурга был уже куплен.
В купе со мной ехала миловидная девушка двадцати лет от роду, чьё имя – так же, как и моё, – начиналось на букву «А». Мы с А. (назовём её так) разговорились, и я узнала, что она едет из Питера в Ясную Поляну Тульской области. А. немного поведала мне о своей семье, и от некоторых моментов у меня случился небольшой шок. В частности – от того, что А. называла свою родную, биологическую мать (которая, надо сказать, почти не воспитывала её, бросив в малолетнем возрасте) словосочетанием «эта дура». Никакого осуждения А. у меня не вызвала: напротив, мне стало жаль эту совсем ещё юную девушку, и я начала размышлять на тему того, как сильно способен обидеть человека другой – по идее должный стать самым близким и родным – человек, чтобы заслужить такое прозвище из его уст. Когда поезд прибыл в Ясную Поляну, А. вышла, и я, как вы, наверное, догадываетесь, больше никогда не видела её.
Пару недель спустя, уже вернувшись из Белгорода в Питер, я просматривала стену одного либфем-паблика в сети ВК и наткнулась на совершенно ужасный пост, в котором автор (нет, не «авторка» – подобные издевательства над русским языком я не поддерживаю и поддерживать не буду) рассказывала ужасную историю из своего детства – о том, как чокнувшаяся мать заставляла её, свою дочь, есть марганцовку, чтобы она умерла. Неадекватная женщина описывала маленькой девочке то, как будут гореть от марганцовки её внутренние органы, и на какой-то миг мне, признаться, стало нехорошо. Буквально к вечеру следующего дня история А. и история девочки с марганцовкой в моём воображении сплелись воедино, и я решила, что хочу об этом написать. Только – я это уже понимала – в моей повести будет не девочка, а мальчик.
Дальнейший сюжет пришёл сам собой. Он начал активно сплетаться в момент моего первого посещения Еврейского кладбища на проспекте Александровской Фермы и продолжал сплетаться дальше – во время прогулок по набережной Смоленки и немного – Невы. Я определённо из тех, кто предпочитает Смоленку Неве. Фонтанка тоже хороша, но Смоленка – моя большая любовь.
Я даже дошла до той стадии, что приехала под дождём на улицу Беринга на Васильевском острове, где по сюжету живёт главный герой Давид Вайсман, и пыталась по ощущениям уловить, в каком именно доме он должен был поселиться.
Имена тоже пришли сами собой. Давным-давно, когда я зачем-то пыталась писать об Америке (в которой никогда не была и теперь, ввиду политических событий, наверное, уже и не буду), у меня были персонажи, носящие подобные имена. Однако эти герои – разумеется – совсем другие.
Вещь эта действительно писалась сама собой, а я просто позволяла ей писаться. Например, я до самого последнего момента не могла понять, кто по профессии главная героиня Каролина Заболоцкая и за каким, простите, чёртом её понесло на могилу профессора Вайсмана.
К счастью, иногда герои хотят и могут сами рассказывать… и рассказывают.
Фразы на идиш записаны в тексте транцкрипцией латинскими буквами. Так читателю будет проще понять, как именно та или иная фраза будет звучать фонетически. На вопрос, нужны ли эти фразы в произведении вообще, я могу дать совершенно чёткий и конкретный ответ: да, нужны. Нужны для создания атмосферы, для большего понимания как внутреннего мира главного героя, так и внешнего мира, который его окружает.
Я хочу выразить искреннюю благодарность своей подруге Наталье Романовой, которая поддерживала меня в этой идее с самого начала и до самых, как говорится, финальных аккордов. Ты лучшая, Натах.
Также хочу от всей души поблагодарить Анну Тарасову, моего главного консультанта по вопросам психиатрии.
А ещё – большое спасибо моим близким за то, что они живы и здоровы.
И – моим кошкам. За то, что они просто есть.
Искренне ваша, Анна Дрейзер,
17.09.2024 г.
Часть первая. 1
Всему свое время, и время всякой вещи под небом:
время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное;
время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить;
время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать;
время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий;
время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать;
время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить;
время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру.
(Коэлет, 3:5)
– Мам…
Голос кажется чужим, как будто не своим.
Точнее – словно звучащим откуда-то со дна колодца.
– Мам… мама… что ты… что ты…
Голос срывается, дальше он говорить не может.
Не получается.
Не получается – а она продолжает пожирать его своими, ещё совсем недавно ярко-зелёными, а теперь так внезапно выцветшими глазами.
– Маленькое чудовище, – произносит она наконец.
– Мам, почему ты…
– Почему я так называю тебя? – её голос хриплый, теперь – хриплый. А раньше не был. Она смеётся – и этот ужасный, будто звучащий из одной из тех подворотен, где так любит кучковаться пьяная матросня, смех, кажется, проникает в каждую клетку его существа. Он будто бы проникает в мозг – и оттого голова немедленно начинает жутко болеть.
Она просто разрывается.
У него часто бывают такие сильные и внезапные головные боли. Дедушка – отец мамы, который живёт в Ленинграде, – должно быть, вылечил бы эти боли, будь он рядом. Дедушка врач, очень известный. Мама говорила, что он лечит именно тех людей, у которых проблемы с головой. Так что он точно справился бы. Только вот дедушка там, в Ленинграде, а они с мамой и отцом – тут, в Одессе. Дедушка неоднократно предлагал им переехать в Ленинград, но отец всё упирается, потому что у него здесь работа…
Дедушка бы точно помог.
– Ты хочешь знать, почему я так называю тебя? – повторяет мать.
Он вздрагивает. От матери неприятно пахнет. Именно так пахнет от пьяных матросов, которых так много в портовых городах и которых так презирает отец…
Впрочем, отец вообще презирает пьяных.
– Нет… – он качает головой – качает изо всех сил, быстро, отчаянно, чтобы матери даже в голову не пришло объяснять.
Потому что он действительно не хочет знать.
– Я принесу воды, мам, – говорит он и уже поворачивается было, чтобы выйти из комнаты, когда она вдруг резко хватает его за руку.
– Воды? – повторяет она, смеясь. – Воды? – в руке её, откуда ни возьмись, появляется бутылка с какой-то золотистой… водой?
Бутылка открыта. «Вода» пахнет неприятно.
– Выпей со мной, – говорит мать. – Ну же, давай. Или ты… – голос её на мгновение срывается, – …не уважаешь меня? «Почитай отца своего и мать свою», так в Торе говорится! – мать уже кричит, голос её напоминает карканье вороны, и, чтобы его не слышать, хочется заткнуть уши. – Так… в Торе…говорится! – не выпуская из одной руки бутылку, она хватает его другой и отчаянно тащит к себе. – Так… в Торе… говорится… ты забыл, Давид?
Горлышко бутылки оказывается у его рта, он плотно сжимает губы, и тогда мать вцепляется в его челюсть, давя на неё отчаянно, вынуждая открыть рот.
– Почитай мать свою! – вопит она. – Почитай! Почитай!
Ей всё же удаётся разжать его челюсти, в горло попадает обжигающая жидкость, он начинает кашлять.
Мать смеётся.
– Так-то лучше, малыш, – говорит она. – Не нужно спорить с Законом Божьим.
– Ты плохая! – внезапно для самого себя начинает вопить он. Слёзы душат. – Плохая! Я тебя не люблю, и я тебя не почитаю!
Удар по лицу наотмашь едва не сбивает его с ног, но удаётся удержаться, и он снова готов заорать в лицо матери – точнее, тому, во что она теперь превратилась, – что он её не почитает…
– Рахель!
Мать вскакивает, в мутных глазах её, ещё недавно полных ненависти, теперь отчётливо просматривается страх.
– Самуил! Ты… я думала, ты задержишься…
– Vos tut ir?![1] – восклицает отец, будто не веря своим глазам.
– Ikh hob zikh geshpilt mit David…[2]
– Tsi hot ir getrunken koniak![3]
Он хочет что-то сказать, но слова на обоих языках – на русском и идиш – застревают в горле.
– Gey tsu dayn tsimer, David[4], – говорит отец, не сводя с матери своего сурового, сверлящего взгляда.
Ему больше не нужно повторять.
Слёзы по-прежнему душат.
Давид не мог вспомнить того момента из детства, в который его некогда любящая и заботливая мать превратилась в чудовище.
Никогда не мог.
Как ни силился.
Возможно, потому, что это произошло не вдруг, внезапно, в одно мгновение.
Нет.
Мать менялась постепенно.
Сначала она перестала интересоваться играми маленького Давида, затем – его настроением, а после – наконец – и уроками.
То, что она перестала интересоваться уроками, – вот это был уже серьёзный сигнал.
Отец до определённого времени тоже ими не особо интересовался. Он знал, что его сын «способный и учится легко». Этого ему было достаточно.
Но мать была совсем не такой.
Раньше для неё всегда было важно, как успевает её сын.
А теперь не было.
С этого всё началось. Но теперь очень многое было как в тумане.
Многое – но не всё. Тот случай с коньяком он запомнил на всю жизнь.
Потому что после него он окончательно решил: он не любит свою мать.
Какое-то время его детское воображение подбрасывало истории о том, что мать – это не его настоящая мать, её подменили, похитили, и вообще чего только не.
Но в глубине души Давид прекрасно понимал, что это не так.
Это его мать.
Мать, которой он в какой-то момент стал совершенно не нужен.
Не просто не нужен.
Противен.
И – ненавистен.
В Ленинград они всё-таки переехали.
Дедушка – отец мамы – в итоге их уговорил.
Давид думал – точнее, это можно было назвать надеялся – что здесь, в Ленинграде, всё изменится.
И всё действительно изменилось. На какое-то время матери сделалось лучше.
От неё больше не пахло матросом, и она больше не обзывала его чудовищем.
Давид снова надеялся, что то, что творилось, когда они жили в Одессе, никогда больше не повторится.
Но его чаяния были напрасны.
Приступы гнева вернулись. Более того, они стали ещё более сильными.
Однажды во время одного из этих приступов (или, как называл это отец, припадков) приехал дедушка и вывел мать из комнаты, а затем – и из квартиры.
Отец сказал, что маму отправили в больницу.
Спустя какое-то время мать вернулась, но ненадолго.
Вскоре её снова туда отправили.
Однажды Давид, затаившись за дверью, подслушал разговор отца с дедушкой.
Дедушка был известным врачом. Звали его Авраам Мошевич Вайсман. Давиду всегда казалось, что весь Ленинград знает его по имени. Его специальность называлась каким-то длинным словом на букву «п». Этого слова Давид пока что не запомнил.
Дедушка объяснял отцу про мамину болезнь.
Он говорил, а отец молча слушал. Только изредка было слышно, как он тяжело вздыхает.
У матери заболевание, сказал дедушка.
Тяжёлое заболевание.
Можно улучшить её состояние с помощью лекарств, но полностью вылечить это нельзя.
Мамино заболевание неизлечимо. Так дедушка сказал.
Несмотря на возраст, Давид очень хорошо запомнил его название.
С самого первого раза.
Болезнь мамы называлась ши-зо-фре-ни-я.
О том, что у людей, больных ши-зо-фре-ни-ей, бывают вспышки агрессии и чаще всего выливают они свой гнев именно на близких людей, маленький Давид ещё не знает.
Не знает – и оттого не понимает, почему мама снова ведёт себя так странно.
И почему он снова ей противен.
Матросом от неё сейчас не воняет (и, кажется, вообще не воняло ни разу с тех пор, как они по настоянию дедушки перебрались в Ленинград), но она снова зла на него.
Зла беспричинно.
– Ешь, – говорит она.
И ставит перед ним флакон с каким-то лекарством.
– Мам… мама…
– Ikh hob gezogt esn es![5]
Когда мама злится, она переходит на идиш.
Когда злится – и когда говорит с ними.
Кто такие «они» Давид не знает, не может понять. Но он понимает, что с этими ними мама говорит, когда в комнате никого нет.
И они что-то ей велят.
Постоянно велят.
И вот сейчас, видимо, они снова что-то ей велели. И это что-то касается его, Давида. И мама теперь снова ненавидит его.
Он молчит, поджав губы, а мать продолжает:
– Сейчас ты съешь это и подохнешь. У тебя просто остановится сердце.
– Я… я позвоню дедушке… – быстро произносит он, но мать тут же встаёт перед ним. Сейчас она кажется огромной и до ужаса угрожающей. Несмотря на свою внешнюю стройность, даже хрупкость.
– Никому ты не позвонишь, – говорит она. Глаза её снова мутные – как тогда, в Одессе. – Ты высыпешь себе в рот целый флакончик. И запьёшь водой.
– Я не буду, – твёрдо говорит он и сам понимает, что боится.
Боится, что мать сейчас проделает с ним то, что в тот ужасный, до омерзения солнечный день, когда она заставляла его пить зловонную обжигающую жидкость.
Только на этот раз он умрёт.
– Deyn harts vet haltn, deyn harts vet haltn, deyn harts vet haltn![6] – уже почти верещит она, и ему вдруг, несмотря на жуткий, почти парализующий страх, начинает ещё сильнее хотеться дать ей отпор.
– Nar[7], – говорит он, глядя в её уже откровенно мутные, будто покрытые бельмами глаза.
Он понимает, что мать, должно быть, сейчас снова набросится на него, но она внезапно отступает.
– Uoy hot ir mikh gerufn?[8]
– Nar! – повторяет он, уже выкрикивая. И, ощутив в этот миг какую-то залихватскую смелость, повторяет ещё несколько раз: – Nar, nar, nar!
Он всё ещё ждёт удара, но мать отступает ещё на пару шагов.
А потом вдруг опускается на пол и закрывает лицо ладонями.
– Lozn mir aleyn[9], – рыдая, говорит она, – lozn mir aleyn, lozn mir aleyn!
И Давид с ужасом понимает, что она говорит с ними.
А ещё – с не меньшим ужасом – что теперь в своей голове он называет её этим кошмарным словом.
Nar.
Этим же вечером мать вновь отправляют в больницу.
Из которой она теперь выйдет только один-единственный раз.
Последний.
Самоубийц не принято хоронить на основной части еврейского кладбища, однако душевнобольной самоубийца – отдельный случай.
Но только тогда, когда он не понимает, что он делает.
Понимала ли мать? Этого Давид не знает.
Потом, много лет спустя, уже будучи взрослым мужчиной, он будет часто думать об этом.
Думать – и не находить ответа.
Сама ли она приняла это решение?
Или, быть может, они ей приказали?
Ему будет хотеться верить в это. Очень хотеться.
Но в глубине души ему всё равно будет казаться, что причина была не в этом.
Они действительно продолжали говорить с ней.
Даже после лечения.
Скорее всего, мать хотела прекратить всё.
И именно для того, чтобы перестать слышать их, она шагнула под поезд.
По иронии судьбы – в субботу.
На станции «Площадь Восстания» первой линии ленинградского метрополитена.
Машинист не успел затормозить.
Люди, ставшие невольными свидетелями трагической гибели тридцатитрёхлетней Вайсман Рахели Авраамовны, позже все как один скажут, что она «встала близко с краю платформы и упала».
Возможно, ещё и это стало причиной того, что мать не похоронили отдельно.
Она не убила себя. Она упала.
Пока Давид не может думать об этом в силу возраста.
А если бы и сумел подумать, всё равно ничего бы не понял.
Спустя же несколько лет он несколько раз будет пытаться поговорить об этом с отцом.
Отец же станет всякий раз уходить от разговора, а много позже, после смерти дедушки, так и вовсе заявит уже взрослому Давиду, чтобы тот его более о ней не спрашивал.
Он не может ничего пояснить, скажет отец.
Он не психиатр.
И Давид будет думать о том, что выдержав йорцайт[10], отец будто решил и вовсе забыть о своей Рахели – так, будто жены его на это свете и вовсе не было.
Хотя это и противоречит законам Торы.
Впервые на памяти Давида отец поступил вопреки законам Торы.
[1] Что ты делаешь? (идиш)
[2] Я играла с Давидом… (идиш)
[3] Ты пила коньяк! (идиш)
[4] Иди в свою комнату, Давид (идиш)
[5] Я сказала, ешь! (идиш)
[6] Твоё сердце остановится, твоё сердце остановится, твоё сердце остановится! (идиш)
[7] Дура (идиш)
[8] Как ты меня назвал? (идиш)
[9] Оставьте меня (идиш)
[10] Годовщина смерти у евреев.
2
На экране телефона штук десять неотвеченных сообщений в мессенджере, одно – очень длинное и занудное – от матери (должно быть, он не ответил ей сразу, а потом забыл, чёрт, чёрт, теперь мать все мозги вынесет так, словно ему пять) и ещё штук десять – от лучшего друга, Давида Вайсмана.
Павел быстро печатает сообщение матери (в глубине души надеясь, что она прямо сейчас не сможет прочесть его по каким-то причинам… ну или хотя бы не станет отвечать), а затем открывает сообщения Давида.
Свин ты, Паша.
Это написано в последнем сообщении.
Предыдущие девять (но это не точно) повествуют о желании Давида увидеться с ним сегодня вечером.
Часы на экране телефона показывают 19:05. Время, как говорится, детское, но Павел чувствует, что невыносимо устал.
Но обижать друга ему не хочется.
Тем более, он уже в любом случае свин.
Сорян, только сейчас прочёл(
Павел быстро отправляет это и тут же расстраивается.
Какое-то время Давид не читает. Кажется, он вообще не в сети. Павел начинает набирать вдогонку новое сообщение, когда его «сорян» вдруг отображается прочитанным.
Ладно. Не свин.
Павел улыбается экрану. Прилетает ещё одно сообщение – от матери – но он его пока что не открывает.
Но это не точно.
От матери прилетает вдогонку что-то ещё, а Павел тем временем быстро набирает:
Предложение в силе?)
Push-уведомление на верху экрана гласит, что матушка невероятно огорчена и ещё больше – обижена.
Вроде для тебя уже время на горшок и в люлькуJ
Павел усмехается – не ехидно, по-доброму.
Ради тебя я готов на один день перестать быть дедом)
Дед – это состояние души) Но если готов, я всё ещё предлагаю выпить пива)
К «улыбающейся» скобке присоединяется смайл, изображающий пивную кружку.
Не хочется пить на ночь перед работой…
Завтра суббота. В субботу работать нельзяJ Если совсем никак, можешь выпить какую-нибудь срань типа чая.
Чай – не срань, я бы попросил(
Терпеть его не могу.
Вместо того чтобы продолжить дискуссию насчёт чая, Павел быстро печатает:
Тебя забрать из дома?
В ответ ему тут же прилетает смайл в виде поднятого вверх большого пальца.
Павел хочет было переодеться, но очень быстро передумывает.
Он задерживается лишь чтобы покормить кошку.
Кошка – это святое.
Свою вторую работу Павел в глубине души терпеть не может.
Но деваться ему откровенно некуда.
Большие города – дорогие города. Как говорится, хочешь жить – умей вертеться.
Возвращаться в Улан-Удэ – не вариант.
Особенно – когда ты приложил такую чёртову кучу усилий, чтобы вырваться оттуда.
На работе – точнее, на основной работе – его считают талантливым системным администратором, чуть ли не на грани гениальности. Ему прочат большое будущее, платят не самую плохую зарплату, но этого не достаточно, чтобы оплачивать купленную в ипотеку квартиру в Мурине[1].
А своё жильё – это очень важно.
Так Павел считает.
Оттого ему нужно подрабатывать по вечерам водителем такси, а для этого приходится ломать себя.
Потому что посторонних людей Павел не выносит.
Не «не любит», нет. Именно не выносит.
Отторжения и неприязни люди у него не вызывают, ему лишь нестерпимо тяжело их переносить.
Некоторые клиенты молчаливы и необщительны. Такие нравятся Павлу больше всего.
С ними не нужно поддерживать разговор – а последнее для Павла тоже нестерпимо тяжело.
Иногда – вплоть до жгучего раздражения.
Павел понимает, что такси – на самом деле лучший вариант подработки лично для него. Водит он прекрасно, если не сказать – виртуозно.
Единственная проблема – люди.
Мужчина примерно его возраста – может, немного старше – как назло усаживается на переднее сиденье, и Павел понимает, что, вероятнее всего, придётся терпеть.
Молчаливые клиенты обычно предпочитают заднее.
К счастью, на сегодня это последний.
Хватит уже.
Он просто адски устал.
– Вам на Беринга[2]? – вежливо интересуется у клиента Павел. Тот тут же быстро кивает в ответ.
Павлу не всегда легко считывать чужие эмоции, но то, что этот мужчина раздражён, не понять сложно.
Он быстро перекидывает через себя ремень безопасности и защёлкивает его, а затем поворачивается к Павлу.
– Не против, если я пристегнусь? – интересуется он. Голос звучит вежливо, но во взгляде – откровенный вызов, и Павел не понимает, чем за эту несчастную пару секунд уже успел не понравиться этому клиенту.
– Конечно, нет, – быстро отвечает он, заводя машину.
Ему очень хочется спросить, отчего бы, ему, собственно, по мнению мужчины, следует быть против, но он решает не рисковать.
Это вопрос. Он требует ответа.
Пусть лучше раздражённый мужчина молчит.
Какое-то время они едут молча. На долго светящемся красным светофоре Павел аккуратно окидывает клиента взглядом и на какую-то секунду ощущает кроткий, едва ощутимый укол зависти.
Брутальный красавчик. За ним наверняка увиваются толпы женщин.
Волосы у мужчины светло-русые, почти блондинистые, но брови – тёмные. Одет он в чёрные джинсы и короткую кожаную куртку – брутальнее некуда, что и говорить. На лице – лёгкая небритость, та самая, которую в народе обычно кличут «трёхдневной щетиной».
Павел отчего-то уверен, что красавчик нарочно оставляет эту трёхдневную щетину.
Он где-то читал, будто бы женщинам такое нравится.
В себе самом Павел не находит ничего такого, что было бы способно привлечь. Внешность у него восточная, глаза – раскосые, от чего в Петербурге его часто принимают за мигранта. Руки и ноги видятся ему самому похожими на палки, а тело – тощим и нескладным.
Мать всегда говорила, что он симпатичный, но Павел ей не верит.
Для родителей их собственные дети всегда как минимум симпатичные; редко кому они напоминают гоблинов.
Мужчина перехватывает его взгляд и тут же хмурится, а затем – уже открыто усмехается.
Павел отводит взгляд.
– Считаете, я неряшливо выгляжу? – вновь усмехнувшись, задаёт он вопрос, и внутри у Павла всё напрягается.
Началось.
Смена в эту субботу выдалась тяжёлая. Одна неслабо перебравшая в баре блондинка с губами на половину лица чего стоила! Всю дорогу она заплетающимся языком пыталась поведать Павлу о подробностях своей личной и сексуальной жизни, а потом и вовсе чуть не заблевала салон.
У парадной даму встретила мать – сурового вида женщина восточных кровей – и Павлу тут же стало от души жаль блондинку с губами.
Потом были ссорящиеся всю поездку супруги, подвыпившая троица парней и скандальная пожилая дама с бесконечно верещащим той-терьером.
Теперь ещё и этот красавчик пытается нарваться.
– С чего вы взяли? – как можно более неэмоционально отзывается Павел, и светловолосый мужчина снова ухмыляется.
Кажется, ухмыляться – его любимое занятие.
– Вы посмотрели на мою щетину и явно остались недовольны, – отвечает он.
– Вам показалось, – миролюбиво отвечает Павел.
Мужчина явно не собирается униматься, но в этот момент у него – к огромной радости Павла – звонит телефон.
Он тут же отвечает на звонок, но не по-русски. Он говорит на странном языке, напоминающем немецкий, и Павел удивляется тому, что ещё пару секунд назад недовольный красавчик щебетал на русском без какого-либо акцента. Голос его становится ещё более раздражённым. Сказав собеседнику ещё пару не менее нервных фраз, он наконец прощается, тычет на сенсорную клавишу отбоя, и в этот момент Павлу кажется, что сейчас он запустит телефоном прямо в лобовое стекло.
– Достал, – тихо говорит он.
Павлу внезапно начинает хотеться выразить сочувствие, но он считает, что лучше молчать. Однако в этот момент клиент сам поворачивается к нему.
– Можете и насчёт этого высказаться тоже, – говорит он.
Павел пожимает плечами:
– И в мыслях не было.
Брутальный красавчик смотрит на него в упор.
– У вас есть родители? – внезапно спрашивает он.
– Да, – быстро отвечает Павел, стараясь ничем не выдать удивление – нет, изумление, которое вызвал у него этот вопрос.
Павел понимает, что клиенты бывают разные и разговоры они заводят тоже разные.
Но, кажется, это немного не тот случай.
– Да, конечно, – быстро добавляет он. Мужчина вновь усмехается.
– Почему «конечно»? Не у всех есть родители, – он выдерживает нарочито длинную паузу и наконец добавляет: – Скажем, у меня нет матери с девяти лет.
– Извините.
– Да ничего, – отзывается мужчин, теперь уже относительно миролюбиво. Павел мельком смотрит на его лицо и только сейчас замечает, каким уставшим оно выглядит.
Мужчина вскидывает руку, чтобы вновь взглянуть на экран телефона, и Павел вдруг замечает на запястье его правой руки браслет в виде массивной цепи, на которой болтается подвеска.
Это религиозная подвеска.
Звезда Давида.
– Не пяльтесь так, а то сейчас опять до вас докопаюсь, – не менее миролюбиво предупреждает мужчина, и Павел тут же кивает в ответ:
– Хорошо.
– Чего доброго, ещё в антисемитизме обвиню, – заканчивает мужчина и внезапно тихо смеётся.
Павел не знает, что на это ответить. Этот клиент внезапно делается ему приятен. Вероятно, у него просто был тяжёлый день. Павлу хочется сказать ему что-нибудь ободряющее, что-нибудь вроде «забей, чувак, завтра будет новый день, всё будет хорошо».
Но, разумеется, он ничего подобного не говорит.
Вместо того он продолжает молчать, но мужчина заговаривает сам.
Он задаёт вопрос – настолько неожиданный, что в первое мгновение Павлу кажется, что он ослышался.
Ещё более внезапный, чем вопрос о родителях.
– Вам случайно котёнок не нужен? – спрашивает он.
– Ко… котёнок?
– Котёнок, котёнок. Вы, это, руль держите, а то живым доехать невероятно хотелось бы. Котёнок. Подобрал, выходил, никому пристроить не могу. А моя кошка к нему не слишком дружелюбно настроена. Вот и спрашиваю. Ну, мало ли, вдруг надо.
И в этот момент вместо того, чтобы пролепетать «извините», Павел внезапно для самого себя выпаливает:
– Нужен!
Пару мгновений мужчина смотрит на него, будто не в силах поверить в такой ответ, затем наконец произносит:
– Прикалываетесь?
– Нет. Откуда забрать?
– От меня и забрать. С Беринга. Только я его с вами к вам отвезу. А то мало ли.
– Думаете, я его съем? – внезапно для самого себя решается пошутить Павел. Мужчина смеётся в ответ.
– Ну, а вдруг, – отвечает он. После чего протягивает руку: – Я Давид.
– Павел.
– Я знаю.
– Откуда? – спрашивает Павел и тут же понимает, что задал очень глупый вопрос.
Ведь в приложении вызова такси высвечивается имя водителя.
– Да-да, – говорит мужчина… то есть Давид, будто прочтя его мысли. – Именно из приложения. В кои-то веки не Мустафа, не Абдула, не Вагиф и даже не Армен. Хотя внешне вполне бы сошли за всех, кроме последнего, – и, перехватив его взгляд, тут же добавляет: – Ничего не имею против кого-либо из вышеперечисленных товарищей, просто давненько за мной не приезжал Павел, – быстрым движением руки он убирает телефон в карман. – Вы где живёте-то, Паша?
– В Мурине, – отвечает Павел – отчего-то невероятно обрадованный тем, что он назвал его «Паша».
– К ночи доедем по таким-то пробкам, – кивает Давид. И тут же добавляет: – Давай на «ты» уже? Ну просто, если ты решился взять моего котёнка, – так это считай что родственник.
Конечно, Павел соглашается.
– Закажи себе уже пиво нормальное, задрал своим чаем.
Характер Давида Павел уже неплохо изучил. С пониманием других людей у него, Павла, тяжело – всегда было тяжело, ещё с детства – но есть те, кого он изо всех сил пытается понимать. И иногда у него это даже получается.
Давида он пытается понимать.
И оттого знает: несмотря на внешнюю грубость и нарочитую, порой даже показушную брутальность, если Давид говорит ему, своему другу, что он задрал, да ещё и чаем, это значит, что у него что-то случилось.
– Хорошо, я возьму пиво, – быстро проговаривает он. Пива ему не хочется, но чёрт бы с ним, пускай будет пиво.
Раздражать Давида в данный момент ему хочется ещё меньше.
– Вот нефиг мне делать одолжение.
Павел качает головой:
– Сам же сказал.
– Я не сказал тебе, чтобы ты пил. Я сказал, что ты задрал, – он откладывает в сторону барную карту. – Тут есть шоколадный стаут, тебе понравится.
– Он сладкий? – интересуется Павел, и Давид тут же начинает смеяться.
– Нет, девочка, – отвечает он. – Если тебе хочется послаще, остаётся только «Дюшес».
Павел тоже смеётся:
– Да иди ты.
Он любезно отказывается от «Дюшеса» и соглашается на стаут. Тот оказывается довольно горьким и не настолько шоколадным, как бы хотелось, но это уже неважно.
Сойдёт.
– У тебя что-то случилось? – аккуратно интересуется он наконец. Давид на это тут же пожимает плечами.
– Для того чтобы захотелось выпить с другом пива в пятницу вечером, непременно должно что-то случиться? – произносит он вслух.
Это звучит колюче. Всё, что он успел сказать за эти несколько минут (кроме, пожалуй, «девочки»), прозвучало колюче, и теперь Павел уже не сомневается в верности своего вывода.
Он молчит. Молчит, чтобы не раздражать сильнее. Какое-то время тишина между ними становится пугающей и тягучей.
Она напоминает резину.
Кажется, она даже пахнет ею.
– Паш, мне кажется, у меня едет крыша, – говорит наконец Давид.
– В… в каком смысле? – переспрашивает Павел, стараясь не подавать виду, что эта фраза его напугала.
А она напугала.
– В прямом, – отвечает Давид. – Помнишь, я рассказывал тебе про глюки в детстве?
Конечно, Павел помнит. Такое трудно забыть. Давид говорил ему, что после смерти матери, у него начались тяжёлые психозы. У него были кошмарные сны, а несколько раз даже случались галлюцинации, в которых он слышал её голос.
Во время одного из подобных припадков Давид даже будто бы видел её фигуру, стоящую в дверях, но до сих пор сам не уверен, была ли это действительно галлюцинация или же плод его слишком буйного воображения.
Как бы там ни было, галлюцинации с голосом у него действительно были. Дедушка Давида, известный психиатр, вроде бы даже возил его на консультацию к другому известному психиатру. Тот сказал, что подобное может быть результатом очень сильного стресса, который ребёнок испытал из-за смерти матери.
Тем более – трагической смерти.
Мать Давида покончила с собой, бросившись под поезд на станции метро. Давид даже говорил, на какой именно, но к своему огромному стыду Павел не помнит её название.
Говорить о родителях Давид не любит, это Павел тоже заметил, потому что старался понимать. За всё время, что они дружат, Павел успел узнать лишь то, что мать Давида давно умерла, а отец – нотариус по профессии, зовут его Самуил Соломонович, и, несмотря на преклонный возраст, он всё ещё работает, даже не думая выходить на пенсию.
