Текст книги "Камни (СИ)"
Автор книги: Анна Дрейзер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)
– Евреи – обманщики. Не знала?
Он знает, что сейчас ей нужно будет вернуться на работу. И это ему не нравится.
Ему тоже сейчас нужно будет вернуться на работу. Но собственная работа беспокоит его меньше.
Будь его воля – он запретил бы ей работать до самых родов.
Не вздумай обрезать ей крылья, идиот.
Она бросит тебя, если ты хотя бы попытаешься это сделать.
Она живёт этой работой.
Как жил ею твой дед.
Будь он сейчас среди нас, она, должно быть, стала бы лучшей его ученицей.
Она любит тебя – насколько вообще способна такая сильная и свободная духом женщина полюбить мужчину.
Она будет прекрасной матерью для вашей дочери.
Но, если ты только попытаешься обрезать ей крылья, она уйдёт.
– Мириам, – говорит он вслух. – Я так хотел её назвать.
– У тебя так кого-то звали? – она вопросительно смотрит на него.
– Нет, – он качает головой. – Нет. Мне просто… просто внезапно подумалось, что это имя подошло бы для нашей дочери.
– Мне нравится, – вдруг говорит она, и он тут же начинает чувствовать то, что называется «отлегло от сердца».
– Да? – робко уточняет он, и она тут же кивает головой:
– Да. Это красивое имя. Оно… сильное. Вроде бы это один из вариантов имени Мария, да?
– Да, – отвечает он – обрадованный тем, что она это знает.
– Марией звали мою мать, – говорит она. – Мою настоящую мать. Кажется, я не рассказывала об этом. Я её не помню и считай не знала… она погибла, когда мне ещё и года не было, – Каролина качает головой. – Это так… так странно. Ведь она была. И это благодаря ей я живу.
«Благодаря ей я живу» бьёт в голову. Настолько сильно, что, кажется, он физически ощущает боль.
Нет, не «кажется».
Он её ощущает.
Но никогда, ни за что на свете он не покажет ей этого.
Ни за что.
Он лишь крепко обнимает её, потрясённый её внезапным откровением – так же, как несколько месяцев назад был потрясён вырвавшимся у неё «Давид… боже… я люблю тебя».
Сейчас он уверен, что это звучало именно так.
– То есть, ты одобряешь? – уточняет он, и она снова кивает.
– Да, – тихо произносит она. – Да.
– Я провожу тебя до работы, – говорит он. – Всё равно у меня сегодня больше уроков нет.
Она тут же соглашается.
Совершенно не споря.
Она продолжает крепко держать его руку.
Тоже как тогда.
Hela. Ken ikh dikh zen haynt?[2]
Давид сам не понимает, зачем он сейчас пишет на идиш.
Он пишет так, потому что так…
…потому что так надо.
Другого объяснения он не находит.
Менее чем через минуту в чат прилетает:
Shlum. Epes iz geshen?[3]
Es iz a fal.[4]
Отец набирает ответ – Давид видит это в окне переписки.
Примерно через минуту в ответ прилетает:
Буду дома после семи. Приезжай, буду рад увидеться.
Он отвечает по-русски, и Давид понимает, почему.
Самуилу Рейхману нереально навязать свои правила игры.
Говори он, Давид, хоть по-японски – отец будет отвечать ему на том языке, на котором сейчас хочет.
Mskhim[5], – отвечает Давид на идиш.
И к своему глубочайшему сожалению понимает, что не без злости.
Не без злости.
– Вижу, ты жаждешь отморозить себе мозги, – кивком головы Самуил Соломонович указывает Давиду на его непокрытую голову.
Тот тут же хмыкает:
– Пап, мне скоро сорок пять.
– Вот именно. А ума на пятнадцать, – отец складывает руки на груди. – По крайней мере, по моим наблюдениям, с того момента, как тебе было пятнадцать или около того, ничего особо не изменилось. Ну проходи, чего стоишь.
Давид качает головой с лёгкой усмешкой:
– Хотел уж было развернуться да уйти. Ну, раз я такой недоразвитый, по твоему мнению, какой уж со мной может быть разговор, – он проходит наконец в комнату, подходит к окну и какое-то время смотрит в него, а затем снова поворачивается к отцу. – Извини, что так нагрянул, но…
– Не стоит, – отец тут же меняет гнев на милость. Подобное у него происходит почти всегда внезапно – так, словно внутри него кто-то нажал на кнопку, переключающую режим. – Не стоит извиняться. Это и твой дом тоже, я всегда тебе об этом говорил.
Давид окидывает отца взглядом. Даже дома, после долгого рабочего дня и несмотря на свои почти семьдесят, тот выглядит холёно. На нём мужской домашний велюровый костюм тёмно-синего цвета. Борода аккуратно подстрижена, ногти явно обработаны в маникюрном салоне. Давиду вдруг приходит в голову, что, узнай он о том, что в отца влюбилась какая-нибудь молодая особа, он, должно быть, не удивился бы.
Из коридора в комнату вальяжно вваливается огромный полосатый кот, которого Самуил Соломонович в своё время забрал из приюта. По его словам, в тот день он шёл по своим делам мимо приюта для животных и внезапно решил, что ему нужно завести кота. Так в его доме появился Оскар – кот, который явно был не промах и, едва завидев солидного и явно обеспеченного пожилого мужчину, немедленно принялся ходить за ним по пятам, изображая огромную любовь и собачью преданность. Самуилу Соломоновичу ничего не оставалось, кроме как забрать настырного кота домой. Как ни крути, тот сам его выбрал.
– Привет, Оскар, – говорит Давид. Кот тут же строит гримасу и усаживается у ног хозяина. Давид переводит дыхание и наконец произносит: – Я хочу поговорить с тобой о матери.
– О какой матери? – отец явно выпаливает это, не думая. Такое происходит с ним крайне редко и чётко указывает на то, что отец начинает волноваться.
Давид смотрит ему в глаза:
– О своей матери, папа.
Отец скрещивает руки на груди. Губы его тут же превращаются в жёсткую суровую складку.
– Ты знаешь, что эта тема закрыта.
– Меня это не устраивает.
Отец усаживается в кресло, не сводя с Давида чёткого, внимательного и откровенно сердитого взгляда. Кот Оскар тут же запрыгивает ему на колени.
Кажется, он тоже сверлит Давида своими большими жёлтыми недовольными глазами.
– Я не собираюсь это обсуждать, – резко произносит отец. – Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Я не знаю, какая вожжа попала тебе под хвост в твои почти сорок пять, как ты недавно сам заметил, но эту тему я продолжать не стану.
– Зато я стану.
– Вот так, значит, – отец кладёт руки на подлокотники кресла. Оскар тут же будто повторяет этот жест, раскладывая лапы на коленях хозяина. – Тогда, быть может, ты объяснишь, с чего вдруг именно сейчас ты решил завести этот разговор?
Давид усмехается.
– Я не твои клиенты из нотариальной конторы, – говорит он. – И не друзья из еврейской диаспоры, которые все дружно преклоняются перед твоим недюжинным умом – ведь он, как известно, покруче, чем у любого ребе. Не пытайся меня продавить, папа.
Отец продолжает спокойно смотреть на него, но Давид видит, как нервно он сжимает пальцы, и отчего-то это вызывает у него отвратительное, мерзкое и какое-то тошнотворное злорадство.
– Не будь ты моим сыном, я бы вышвырнул тебя за дверь, – чеканя каждое слово, отвечает он. – И, уверяю, тебе не помогли бы твои накачанные гигантские бицепсы. Но ты мой единственный ребёнок, которого я очень люблю. И я прощаю тебе твои оскорбления.
– Мне не нужны твои прощения. Ответь на мои вопросы, и я уйду.
– Зачем тебе это? Зачем тебе это сейчас?
Давид горько усмехается.
– Время разбрасывать камни, и время собрать камни, – тихо произносит он. – Вот… решил собрать наконец-то, – он вскидывает голову, глядя на отца сверху вниз. – Но без тебя, к сожалению, не получается. Ты единственный, кто знает, где эти камни запрятаны.
Самуил Соломонович театрально вздыхает.
– Говорят, у некоторых мужчин случается гормональный сбой во время беременности жены, – невозмутимо отвечает он, и внутри у Давида начинает всё закипать. – Вероятно, с тобой произошло нечто подобное. Странный феномен, но тем не менее.
Давид качает головой.
– За что ты так ненавидишь меня? – спрашивает он.
– Я? Кажется, это ты ненавидишь меня. Я спокойно переносил все твои выходки. Все до единой. С твоего самого раннего детства. Ты отвергал меня. Всегда. Всем своим видом ты давал понять, что я тебе не нужен. Что я для тебя никто, – отец поднимается с кресла. Оскар спрыгивает и усаживается у его ног. Теперь они вдвоём выглядят похожими на скульптуру. – Ты отвергал меня и при этом постоянно – постоянно! – едва ли не боготворил этого чёртова Авраама!
– Не смей так о нём говорить!
Давид выкрикивает это так громко, что в следующее мгновение ему кажется, что хрустальные висюльки на люстре дружно звякнули от его вопля.
– А ты не смей орать, – негромко, но властно произносит отец. На висках его выступает испарина. – В моём доме.
– Вроде бы это и мой дом тоже. Не так ли, папа?
Отец переводит дыхание, затем, уже почти спокойно договаривает:
– Что твоей любви – как, впрочем, и уважения – мне не видать, как собственных ушей, – это я давно уже понял, Давид, – он смотрит ему в глаза. – Так и быть. Задавай свои вопросы.
Давид возвращает взгляд:
– Почему она сошла с ума? Что случилось?
Отец усмехается. Не зло, скорее нервно.
– Она сошла с ума, потому что у неё была шизофрения. Я думал, тебе это хорошо известно, – он делает паузу, после чего добавляет: – Твой обожаемый дед этот диагноз подтвердил. Вроде бы об этом тебе известно тоже.
– Что спровоцировало приступы? Они не могли начаться сами по себе, – Давид подходит к отцу вплотную и касается его плеча; к его удивлению отец не отступает и не отстраняется. – Что это было? Почему это началось? Эти голоса в голове, эта жгучая ненависть ко мне? Откуда вот это взялось – вот что я пытаюсь понять! Она же не всегда относилась ко мне так! До того как начались эти приступы, она меня любила! Она называла меня…
– …«мой маленький царь Давид», – отец заканчивает фразу за него и отворачивается. – Ты думал, я забыл? – он вздыхает. Кот Оскар немедленно вздыхает тоже. – Что спровоцировало приступы, этого я тебе не скажу. Я не врач. Да, у нас были конфликты, и я хотел развестись, если ты об этом. Можешь теперь повесить на меня вину за её сумасшествие и успокоиться наконец.
Давид качает головой:
– Я не хочу вешать на тебя вину. Я хочу разобраться. Ты… хотел развестись… почему?
Отец резко поворачивается к нему:
– Я постоянно её не устраивал, хотя она сама меня выбрала. Никто нас не знакомил и не представлял друг другу. Сама выбрала, сама согласилась переехать в Одессу, – он усмехается. – Потом началось. В Одессе ей всё было мерзко. Она так и говорила. Всё не нравилось, всё раздражало. В школе, куда она устроилась на работу, были не такие учителя и не такие дети. Не такие, как в Ленинграде. В магазинах были не такие продавцы, в соседних квартирах жили не такие соседи. Потом родился ты, и она на какое-то время успокоилась. Начала возиться с тобой. Имя тебе сама выбрала, я в это не вмешивался. Я был искренне рад. Я думал, мол, вот теперь Рахель наконец-то будет счастлива, а если будет счастлива она, то и мне будет хорошо. И мне, и нашему сыну. Маленькому царю Давиду. Но потом всё началось снова. Авраам… твой дед постоянно звал нас в Ленинград. Я не хотел. Дело было не только в том, что я не хотел уезжать из Одессы. И не в том, что не хотел переезжать в именно Ленинград. Дело было в том, что я постоянно слушал вот это – «папа то, папа сё». «Папа, папа, папа», – он морщится, словно от боли. – Один раз я даже в сердцах высказал ей, что с такой ненормальной привязанностью к отцу не стоило вообще выходить замуж. Она влепила мне пощёчину, – отец смотрит в расширившиеся от удивления глаза Давида и с усмешкой добавляет: – Да-да, она ещё и дралась. Я изначально ничего не имел против Авраама, но твоя мать так усиленно совала его мне в лицо и приводила в пример, что я поневоле начал испытывать неприязнь, – он качает головой. – А потом стал подрастать ты, и история повторилась. Забавно порой складывается жизнь. Ты Вайсман. Ты его выбрал. Как всю жизнь выбирала и она.
Давид отпускается на кресло, в котором до этого сидел отец.
– Почему ты не развёлся, если вы жили так плохо? – тихо произносит он. – Из-за меня?
– Тебе станет легче, если я скажу, что да?
– Нет. Не станет.
– Тогда считай, что не из-за тебя, – отец отмахивается. – Обвини Тору, иудаизм, раввинов, синагогу. Еврейские традиции, которые тебе так ненавистны. Найди виноватых сам.
– Так, значит, поэтому ты вычеркнул её из своей жизни после её смерти? Как будто её и не было?
Отец смотрит на него странным взглядом – как будто на умалишённого. А затем вдруг начинает смяться. Смеяться жутким, почти истерическим смехом, от которого холодеет кровь.
– Глупый, – сквозь смех произносит он, – какой же ты всё-таки глупый! Глупый маленький мальчик! Глупый маленький почти сорокапятилетний мальчик! – отсмеявшись, он смотрит наконец на Давида. – Ты ведь регулярно бываешь на кладбище, я знаю об этом. Всё к дедушке своему ненаглядному катаешься. Ты никогда не обращал внимания на то, что на её могиле всегда убрано? Кто, по-твоему, это делает? Пророк Моше? Или, прости Господи, царь Давид?
Давид хочет было что-то сказать, но отец жестом останавливает его.
– Я всегда буду для тебя плохим, – говорит он. – И всегда буду виноват. Я уже смирился, знаешь. Тора учит смирению. Если бы ты её внимательно читал, а не только критиковал и высмеивал, тебе бы легче жилось на этом свете. Так что можешь теперь обвинять меня и в этом тоже. В её болезни, сумасшествии и смерти. Во всём только один лишь я виноват. Твой святой дед, как обычно, не при чём. После того как её в последний раз выписали, он был совершенно уверен, что она в норме. В норме – насколько вообще эти слова возможно применить к душевнобольному человеку, – он выразительно смотрит на Давида. – Авраам уверял меня, что приступ миновал. Не хочешь отнести свои претензии ещё и ему, на кладбище? Его могилу, к слову, я тоже всегда привожу в порядок. Я никого не игнорирую. Я не ты.
Давид встаёт с кресла.
Его трясёт.
– Я пойду, папа, – говорит он.
Отец поднимает глаза. Кажется, в них стоят слёзы.
– Дверь захлопни, – ровным и спокойным голосом отвечает он. – Я так понимаю, в шаббат мне твоего звонка не ждать.
Последняя фраза – не вопрос.
Это – утверждение.
И Давид не хочет на него отвечать.
В груди колет, и страшно сушит в горле, но сейчас он скорее умрёт, чем попросит у отца воды.
Он выходит из квартиры и захлопывает за собой дверь.
Как ему и было велено.
Какое-то время он стоит, прислонившись спиной к холодной стене и отчаянно силясь унять эту мерзкую колющую боль в груди, а затем, восстановив дыхание, быстро сбегает вниз по ступенькам.
Так быстро, будто за ним гонятся.
Невзирая на боль.
Лифты Давид терпеть не может.
На улице идёт мелкий снег с дождём.
Маленькая собака в ярко-голубой попоне увлечённо носится за снежинками, а её замёрзшая и уставшая хозяйка в тёмно-зелёной куртке с капюшоном явно жаждет загнать её домой и тонким голосом вопит на весь двор: «Молли, ко мне!»
Давид не может пока решить, будет ли лучше сейчас поехать на метро или же вызвать такси. Пока что он просто хочет убраться от дома отца подальше.
Он отходит от парадной – так, будто сейчас её двери распахнутся и она затянет его обратно, как в фильме ужасов, и идёт прочь со двора.
В спину ему несётся писклявое «Молли, ко мне!»
Молли радостно лает в ответ.
У неё явно прекрасное настроение.
[1]Знаменитая фраза Арагорна из фильма Питера Джексона «Властелин колец».
[2] Привет. Мы можем сегодня увидеться? (идиш)
[3] Шалом! Что-то случилось? (идиш)
[4] Есть дело (идиш).
[5] Договорились (идиш).
Конец второй части
Часть третья. 1
– Вам не стоило меня встречать возле метро, – Каролина смущённо смотрит на Самуила Соломоновича. Тот тут же кивает в ответ с лёгкой улыбкой.
– Ты совершенно права, – отвечает он. – Мне не стоило тебя встречать возле метро. Мне стоило отправить за тобой такси, – он по-отечески касается её руки. – Не замёрзла?
Каролина качает головой:
– Нет. В метро же тепло.
– Не рассказывай мне, – отмахивает Самуил Соломонович. – Я прекрасно знаю, как там дует. Я, конечно, местами заевшийся старый еврей, но иногда – представь себе – езжу на метро.
– Я не замёрзла, – уверяет его Каролина. И тут же добавляет: – Не переживайте.
Самуил Соломонович выразительно смотрит на неё.
– Давид знает, куда ты поехала? – спрашивает он.
Каролина заминается на пару мгновений, а затем смотрит ему в глаза.
– Нет, – говорит она.
Самуил Соломонович кивает:
– Я так и думал.
– Самуил Соломонович, – тихо произносит она, – я не хочу, чтобы вы считали, будто я делаю что-то у Давида за спиной. Я непременно всё ему расскажу, просто я решила…
Жестом руки он останавливает её:
– Карочка, ты не должна передо мной оправдываться, – после чего делает паузу и добавляет: – И перед ним, к слову, тоже, – она смотрит на него, явно стушевавшись, и он тут же берёт её под руку. – Идём, пока мы тебя окончательно не заморозили. Этого я себе точно не прощу.
Поднимается ветер.
Холодный, перемежающийся маленькими льдинками дождь сменяется снегом.
– Это вам, – Каролина достаёт из сумки небольшой пакет. Самуил Соломонович берёт его и тут же заглядывает внутрь.
– Кошерные сладости, – говорит он. – У тебя получилось меня порадовать. Спасибо, – он разводит руками. – Ничего не могу с собой поделать, очень люблю сладкое, – и тут же добавляет: – Давид не любит. Не в меня пошёл. Давай проходи в комнату, я только… кота покормлю.
Большой полосатый кот при этих словах тут же вываливается в прихожую, будто по мановению волшебной палочки, и выразительно смотрит на гостью.
– Это Оскар, – говорит Самуил Соломонович.
– Как Оскар Шиндлер? – Каролина улыбается. Ей вдруг становится стыдно. За всё то время, что они с Давидом вместе, его отец неоднократно приглашал их в гости. Давид, казалось, делал всё для того, чтобы не ехать к отцу с ней, постоянно находя неотложные дела или что-то в этом роде.
Наверное, ей стоило проявить твёрдость и решительность и настоять на совместном визите.
Но тогда Каролине отчего-то казалось, что она не вправе вмешиваться.
Теперь уже не кажется.
– Да, именно, – отвечает ей Самуил Соломонович. – Я взял его в приюте, где его называли Васей. Он, надо сказать, не отзывался на это имя, с чего я сделал вывод, что оно ему не нравится, и решил сменить его. Оскар – это было первое, что пришло мне в голову. Ты не поверишь, он начал на него отзываться сразу же.
Каролина решается погладить кота. Тот, как ни странно, это ей позволяет.
– Ты нравишься ему, – делает вывод Самуил Соломонович. После чего добавляет: – Ну проходи в комнату, я сейчас приду.
Каролина проходит в комнату с открытой дверью, на которую указывает Самуил Соломонович.
В комнате горят настенные светильники. Верхний свет не включен.
Около окна стоит массивный письменный стол. На нём лежит большая толстая книга. Подойдя ближе, Каролина видит, что это Тора.
Она берёт книгу со стола и начинает листать, и в этот момент в комнату входит Самуил Соломонович.
Каролине вдруг становится неловко. Как она вообще могла додуматься потрогать без разрешения чужую вещь!
– Извините, – быстро проговаривает она. Самуил Соломонович тут же качает головой.
– Не извиняйся, – говорит он. После чего добавляет: – Можешь взять почитать, если тебе интересно.
– У нас дома есть такая, – отвечает Каролина. Кажется, Самуила Соломоновича это удивляет.
– Да? – переспрашивает он. – Это, должно быть, Авраама. Давид не религиозен. Впрочем, его дед тоже не был. Однако он очень ощущал себя евреем, если можно так выразиться. В своё время, совсем юным, он попал в Освенцим. Там он выжил, дожил до освобождения… ты, наверное, знаешь.
– Да, – кивает Каролина. – Я читала об этом.
– Ну а Давид совсем не такой, – заканчивает Самуил Соломонович. – Он… космополит, наверное. Может, это и правильно. Для него правильно. Ну, садись, чего же ты стоишь.
Каролина присаживается на небольшой диван. Самуил Соломонович опускается в кресло напротив неё.
Он ничего не говорит – лишь вопросительно смотрит на неё, но Каролина понимает его без слов.
– Самуил Соломонович, может быть, это не моё дело, – робко начинает она, – но я хотела спросить, что случилось у вас с Давидом… если, конечно, вы готовы об этом говорить.
Самуил Соломонович тяжело вздыхает.
– Я знал, что ты это спросишь, – отвечает он. – Нет, даже не думай, что это не твоё дело. Все эти новомодные «не мои дела» и прочие принципы невмешательства… – он делает выразительный жест рукой, – …они про что угодно, только не про настоящие человеческие отношения. Если человек тебе дорог, то невмешательство преступно. Я всегда так считал, – какое-то время он молчит, а затем наконец продолжает: – У нас с Давидом вышла ссора. Точнее, даже не ссора, а… вероятно, он просто разочаровался во мне. Окончательно. Это совершенно логичный исход, знаешь. Он никогда не испытывал ко мне особых чувств. Надеюсь, у меня будет возможность общаться с внучкой… мне бы этого хотелось. Что до Давида… я смирился.
Каролина смотрит ему в глаза и качает головой.
– Вы ошибаетесь, – горячо произносит она. – Вы даже не представляете, насколько вы ошибаетесь!
– Карочка, при всём уважении, думаю, ты недостаточно глубоко понимаешь ситуацию…
– Я думаю, что достаточно глубоко. Я его лечила.
Самуил Соломонович складывает руки на груди.
– Позволь задать тебе вопрос, – говорит он. – Только не сердись, пожалуйста.
Каролина кивает:
– Конечно.
– До того как он записался к тебе на приём… вы где-то пересекались? Виделись, быть может?
Каролина качает головой:
– Он не сказал?
Самуил Соломонович разводит руками:
– Представь себе, нет. Рассказал лишь, что обратился к тебе как к психотерапевту, а потом… вот, у вас возникли чувства.
Каролина поджимает губы.
– Да, мы виделись до того как он пришёл ко мне в клинику, – отвечает она. – Мы столкнулись на кладбище. Я пришла туда, чтобы положить цветы на могилу Авраама Мошевича и случайно напугала Давида. Он не ожидал… ну, что придёт кто-то посторонний. Эффект неожиданности. На следующий день, в понедельник, он пришёл ко мне на приём.
Самуил Соломонович тут же понимающе кивает.
– Вот теперь всё сходится, – говорит он. – Ты, вероятно, сказала ему, кем ты работаешь, и он тебя разыскал. Нет-нет, тебе не стоит беспокоиться, это всё совершенно не умаляет твоего достоинства как врача. Просто я знаю своего сына. Я не один год уговаривал его заняться своим душевным здоровьем. Он никогда меня не слушал. Всегда уверял, что с ним всё в порядке. Вероятно, должно было случиться именно так, – он разводит руками. – Судьба. Не иначе.
Какое-то время Каролина молча смотрит в стену. Лицо её мрачнеет. Затем она вновь поднимает глаза на Самуила Соломоновича.
– Скажите мне, – говорит она, – только честно. Я не кажусь вам похожей на кого-то?
Самуил Соломонович качает головой.
– Я до последнего надеялся, что ему не хватило ума сообщить тебе об этом, – говорит он. – Давид такой умный в плане своей работы и такой… такой дурак по жизни иногда. Ну местами уж точно, – он смотрит Каролине в глаза. – Если ты про Рахель… его мать, то да, вы очень похожи. Я заметил это сразу, но, как уже сказал, до последнего надеялся, что Давид не додумался тебе об этом заявить.
Каролина сжимает руки.
– На кладбище он принял меня за её призрак, – тихо произносит она. – Оттого ужасно испугался. Давид решил, что сошёл с ума. Нет, не думайте, это платье… ну, которое я на свадьбу надевала, – оно у меня было и раньше. Я вовсе не нарочно его нацепила…
Самуил Соломонович подходит к ней и берёт её за руку.
– Ты не призрак, – говорит он. – Ты лучшее, что с ним случилось. Я уже и надеяться не мог, что… – он отмахивается. – Неважно. Ты точно не призрак и не копия. Ты совершенно другая внутри.
Каролина смотрит на него. На глаза её наворачиваются слёзы.
– Самуил Соломонович, вы с Давидом должны помириться, – говорит она.
Он нервно мотает головой.
– Он не хочет… Давид. Ему это не нужно.
– Вы ошибаетесь. Ему очень плохо. Вы не представляете, как он переживает вашу ссору. Он не жалуется. Он вообще ничего не рассказывает. Сказал лишь, что больше не хочет иметь с вами никакого дела… и всё. Ничего больше. Но я вижу. Я не просто его жена. Я психиатр. Пожалуйста, поверьте мне.
Он хмурится, будто задумавшись. Затем наконец произносит:
– Подумать только… Авраам. Давид его обожал. Выходит, он считай познакомил вас. Ты его знала?
– Не знала лично. Но читала его труды. Они многому меня научили. Мне было жаль, что… что я не застала его.
Какое-то время Самуил Соломонович молчит. Затем наконец произносит:
– Я был таким идиотом, Карочка. Глупым надменным идиотом. Идиотом с гордыней – а это худший вид идиота. С этой своей больной ревностью к деду… Что было в моей голове!
Каролина смотрит ему в глаза:
– Самуил Соломонович, почему вы закрыли тему о матери? Почему не говорили о ней с Давидом?
Он нервно хмыкает:
– А, это… Я хотел как лучше. Мне тогда так казалось. Что, мол, правильнее будет не травмировать его. Рахель… она творила ужасные вещи во время своих приступов. Даже угрожала его убить. Ты знаешь, наверное. Думаю, он тебе рассказывал как врачу. Я долго размышлял, как с этим жить дальше. Как ему жить, как нам жить. И решил, что, должно быть, будет лучше совсем не вспоминать о ней. Что тогда он, наверное, быстрее забудет всё и сможет жить нормальной жизнью. Я ошибался. Я готов это признать.
– Так скажите ему об этом.
Он снова раздражённо качает головой. Затем подходит к висящему на стене небольшому сейфу (Каролина только сейчас замечает его; должно быть, до этого всё её внимание привлекали Тора и стоящий на одной из полок подсвечник-менора[1]) и быстро вращает поворотную ручку. Дверца сейфа открывается, и Самуил Соломонович достаёт оттуда большую записную книжку.
Книжка старая, явно повидавшая виды. Она закрыта, но даже так Каролине видно, что у неё пожелтевшие страницы.
– Отдай ему это, – говорит Самуил Соломонович и протягивает книжку Каролине. – Хотя нет. Подожди.
Он открывает записную книжку на первой странице, и Каролина видит, что внутрь вложен конверт.
Он тоже явно пожелтел от времени.
– Это важнее, чем всё остальное, – Самуил Соломонович касается конверта. – Но ты всё отдай. Возможно, ты сочтёшь нужным ознакомиться с этим, прежде чем вручить Давиду. Всё же ты его лечащий врач. Не просто была, и сейчас есть, и не говори мне ничего про эту вашу врачебную этику. Ты заботишься о нём, как только можешь. Хотя это ему сейчас стоит заботиться о себе, – кивком головы он показывает на её заметно увеличившийся живот. – Но ты заботишься и печёшься о нём так, что, не будь он моим родным любимым сыном, я, должно быть, позавидовал бы ему как мужчина мужчине, – он вновь закрывает книжку и протягивает её Каролине. – Это – на твоё усмотрение, стоит ли тебе это читать. Как решишь, так и будет правильно.
Каролина берёт книжку. Та кажется ей необычно холодной. Должно быть, кожаное покрытие вызывает такой эффект.
– Что это? – тихо спрашивает она. Хотя в глубине души уже знает ответ.
– Дневник, который вела Рахель. И письмо, которое она написала… – голос его едва не срывается, но Самуил Соломонович быстро берёт себя в руки, – …Давиду.
– Она оставила ему письмо?
– Да. Оно лежало на дневнике. Я нашёл его… сразу же. Она просто оставила это на столе и ушла. И больше… больше не вернулась.
Каролина качает головой.
– Вы хотели уберечь его от боли, – говорит она, – и оттого скрыли.
– Да. Теперь я понимаю, что не имел на это права.
На глаза её наворачиваются слёзы. Она смотрит на него и видит, что он тоже едва не плачет.
Она вновь открывает книжку, в которую вложен конверт.
На нём ровным аккуратным почерком – таким, какой и должен быть у учителя начальных классов, – написано:
Давиду
Каролина смотрит на конверт, не в силах произнести ни слова.
Её пальцы дрожат.
Самуил Соломонович вновь подходит к сейфу и достаёт оттуда ещё какую-то бумагу…
…нет, это не бумага.
Это фотокарточка.
– Я знаю, тебе было интересно, – говорит он. – Возьми, посмотри.
Каролина берёт фотокарточку в руки.
Она выцветшая, но довольно чёткая.
На ней ещё молодой Самуил Соломонович, маленький мальчик с большими глазами и стройная светловолосая женщина, очень похожая на неё.
Действительно похожая.
И в этот момент Каролина начинает плакать.
Она не всхлипывает. По её щёкам просто катятся слёзы.
Самуил Соломонович тут же оказывается подле неё.
– Господи, девочка моя, – говорит он, гладя её по голове. – Доченька! Ну не надо! Ну успокойся! Вот я старый дурак, тебе же нельзя волноваться…
Каролина смахивает слёзы.
– Всё в порядке, Самуил Соломонович, – говорит она. – Просто… гормоны, наверное… Можно… можно я это тоже возьму? – она указывает на фотокарточку. – На время. Пожалуйста. Я… я потом верну.
– Возьми, конечно, – тут же соглашается Самуил Соломонович. – И вообще… пойдём… пойдём пить чай.
Она кивает, вытирая глаза тыльной стороной ладони.
Только сейчас она замечает, что огромный полосатый кот Оскар назойливо трётся о её ногу.
Похоже, он окончательно определился в своих симпатиях и теперь снова хочет, чтобы его погладили.
– Что это? – он выразительно смотрит на неё.
Кажется, Каролина переводит дыхание, и Давиду тут же становится стыдно.
Он не должен говорить с ней в таком тоне.
Он не должен ни словом, ни взглядом заставлять её почувствовать себя виноватой.
Давид слишком хорошо знает, что такое чувство вины.
И в его семье этой дряни не будет.
Дело ведь не в том, что это за блокнот (или это записная книжка?) в её руках. А в том, что она очень задержалась и не предупредила, точнее – предупредила, но тогда, когда он уже весь извёлся.
Давид понимает, что ещё совершенно не поздно.
Но это не мешает ему волноваться за неё.
– Это твой отец передал тебе, – отвечает она, и в этот момент ему всё становится ясно.
– Ты была у моего отца?
– Да.
– И поэтому задержалась? – он качает головой. – Слушай, ну чего ты? Ты что, всерьёз думала, что я попытаюсь тебе что-то запретить?
– Я думала, что тебе это не понравится, – отвечает она, и он понимает, что это чистая правда. – К тому же, я… я не знала, чем этот разговор закончится.
Он вздыхает:
– Хочешь нас помирить. Я так и думал.
Она смотрит ему в глаза:
– Да, хочу. Потому что вижу, как это тебя разрушает, – взглядом она указывает на потрёпанную записную книжку, которую до этого положила перед ним. – Это тебе. Я думаю, тебе стоит это прочитать, – она касается его руки. – Я пойду с Джейн погуляю немного. Не волнуйся, я не устала и нормально себя чувствую. И я не стану гулять долго.
Он смотрит на неё. Пальцы его нервно стучат по обложке записной книжки.
– Он ведь покормил тебя ужином, да?
Она кивает:
– Да. Я собиралась ограничиться чаем. Но отказаться было невозможно, – она легко улыбается. – Твой отец прекрасно готовит.
– Знаю, – отвечает он с едва заметной усмешкой. И добавляет: – Это давно.
Она легко гладит его по руке и выходит в коридор. Он слышит, как она надевает поводок на собаку, а затем выходит, захлопнув дверь.
