Текст книги "Яд Фаберже"

Автор книги: Анна Данилова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Не отвлекайся, – осадила она Дмитрия. – Ешь и рассказывай все, что знаешь об этой Чефлин. Эдит… Красивое имя. Впрочем, все равно… Ты не ответил, она родственница Лоре или нет?

– Какая родственница?! Просто знакомая, насколько я понял. У нее виза всего на несколько дней. Другими словами, Лора отправилась погостить в Лондон к приятельнице по имени Эдит Чефлин. Думаю, что в Лондоне они с Муровым пришьют еще парочку-тройку богатеньких Буратино и отбудут назад, в Россию, а может, и подадутся в бега… Вот такой расклад.

– Какой же ты злой, Харыбин. – Юля даже отодвинула от себя тарелку. – Ты же ничего не знаешь о человеке, а говоришь такое! Ты посмотри на Сергея, на нем лица нет, а ты так зло шутишь…

– Но дело в том, моя драгоценная Юлия, что я вовсе даже и не шучу. А зачем, как ты думаешь, они подались в Лондон? Гулять по Гайд-парку? Все это чушь собачья, а ты, Сергей, должен глядеть правде в глаза. Твоя Лора – еще та девушка, и я бы на твоем месте забыл ее, просто вычеркнул из своей жизни. Посуди сам: два громких и жестоких убийства, бегство за границу… Да, кстати, у меня есть и еще кое-какие новости. Я звонил в Саратов, наводил справки о том, как идет расследование убийства Полонской. Ты была права, Юлечка, когда говорила, что они были знакомы…

– Кто знаком и с кем, и что я говорила? О чем ты?

– Полонская была знакома с Муром. Его узнала ее родственница, кажется, сестра, которая в свое время видела Ирину Полонскую в обществе Мура…

– Разве я говорила это? – Юля пожала плечами.

– Кажется, у них был роман… несколько лет тому назад, – невозмутимо продолжал Харыбин, промокая губы салфеткой.

– Надо же! И у Наташи Лунник с ним был роман, – заметил Шубин. – Как видишь, нам тоже удалось кое-что узнать.

– Ну и мужик. Сначала трахает своих баб, а потом убивает их почем зря… Что это, закономерность? А можно мне еще? Шубин, ты – гений по части плова… За это дарю тебе вот этот списочек! – С этими словами Харыбин достал из нагрудного кармана костюма сложенный вчетверо листок. – Список близких родственников Лунников. Надеюсь, он еще актуален?

Шубин взял листок, развернул его:

– Всего двое? Маловато… Сестра Ирина… С ней я уже поговорил. А это кто? Лунник Софья Николаевна.

– Мать Ефима Лунника. Она очень больна и страдает расстройством памяти. Думаю, что в этом плане вам не очень-то повезло… Но вы можете поработать с друзьями этой семьи. Раз вы уже успели поговорить с сестрой Натальи, то вам не составит труда с ее же помощью выйти на друзей и приятелей Ефима и Натальи… Вот, собственно, и все. Спасибо за плов, все было восхитительно, а мне пора…

– Ты уже уходишь? – вырвалось у Юли. Она никак не ожидала, что Харыбин так скоро покинет их.

– А ты хочешь, чтобы я остался и, вместо того чтобы заниматься делами общегосударственного масштаба, возился с вашей мелочовкой?

– Но, Дима!..

– Тебе нужна виза в Лондон? Да? Отвечай! – Харыбин находился в кураже и явно получал удовольствие от этого. – Ну же? Я прав? Ты же хочешь лететь в Лондон… Ты как решила: через Париж? Я могу передать через тебя привет Жене Крымову? Ну, чего ты молчишь?

– А разве это реально?

– Что реально: лететь через Париж или добыть тебе визу, да поскорее?

– Последнее…

– Все реально, Юлечка. Ты позвони мне, когда надумаешь лететь, и я подумаю, как тебе помочь… Но я бы на вашем месте, ребята, все же оставил эту затею найти Лору. Пусть себе живет девочка, развлекается как может… Она не нужна тебе, Левин, – вдруг вполне серьезно сказал он, обращаясь к Сергею, – не нужна… Но тебе решать… Если веришь, что она ни при чем, если любишь ее, то не скупись и продолжай надеяться… Если же не веришь ей и чувствуешь, что вокруг нее одна лажа, – беги от нее подальше и постарайся поскорее ее забыть. Вот, собственно, и все… Ребята, пока. Юля, я жду твоего звонка…

Хлопнула дверь. Левин вздрогнул, как если бы его ударили.

– Какой странный человек, этот ваш Харыбин… Кто он?

«В 1911 году я торжественно отмечала двадцатилетие своей работы на императорской сцене, и по этому случаю мне устроили бенефис… Для начала я выбрала первый акт из балета „Дон-Кихот“, действие которого разыгрывается на площади в Барселоне. Он почти полностью состоит из испанских танцев. Затем следовал третий акт балета „Пахита“… Во время антракта директор Императорских театров Теляковский вручил мне по случаю юбилея „царский подарок“. Это был бриллиантовый орел удлиненной формы, как во времена Николая I, в платиновой оправе и с платиновой цепочкой для ношения на шее. Обратная сторона была закрыта платиновой пластинкой с выгравированным на ней изображением орла, у которого можно было рассмотреть каждое перышко. К орлу был приложен великолепный розовый сапфир, обрамленный бриллиантами… Всех подарков я уже не помню, но некоторые запечатлелись в моей памяти.

Помимо царского подарка я получила:

–  от Андрея – прекрасную бриллиантовую диадему с семью крупными сапфирами;

–  от великого князя Сергея Михайловича – очень ценный подарок: шкатулку из красного дерева с золотыми оковками работы Фаберже. В шкатулке была целая коллекция желтых бриллиантов, от крошечных до крупных;

–  от Животовского – большого розового слона из родонита с рубиновыми глазами, сделанного также Фаберже. К слону была приложена оправленная в золото пудреница.

…Кроме этого, я получила от зрителей украшенные бриллиантами часы в виде шарика на платиновой цепочке, и тоже с бриллиантами… Мне кажется, что в тот день я получила от Юлии Седовой хрустальную сахарницу в серебряной оправе, также работы Фаберже. После переворота эта сахарница осталась у меня дома, в Петербурге, а потом я случайно наткнулась на нее в магазине ювелирных изделий в Кисловодске. Очевидно, ее украли и продали, а потом она переходила из рук в руки, пока не дошла до Кисловодска. Когда я обратилась в милицию и заявила, что сахарница является моей собственностью, мне ее вернули, и она по сей день находится у меня в Париже».

Глава 16

Арчи Вудз рассматривал меня довольно долго, прежде чем что-либо сказать. Это был высокий худощавый мужчина, немного смуглый, темноволосый, с красивыми голубыми глазами. На вид ему можно было дать не больше сорока лет. Он был воплощением самой аккуратности. Тщательно выбритые впалые щеки, расчесанные, волосок к волоску, густые блестящие волосы, белоснежные манжеты, выглядывающие из рукавов темного костюма с черными, похожими на капли смолы, запонками.

И тут вдруг я вспомнила, что Лена Соляных была, по словам Мура, брюнеткой. Как же это Мур забыл об этом? Как он мог допустить, чтобы я предстала перед Вудзом во всей своей естественной оранжевости? Мельком бросив на себя взгляд в зеркало, я увидела, как льющееся в окно солнце играет в моей огненно-рыжей гриве и освещает усыпанное веснушками лицо. Да уж, совсем как у покойной Соляных! А что, если у Арчи имеется фотография его настоящей дочери? Мало ли что бывает… Может, кто-то да прислал ему снимок. «Доброжелатели» всегда найдутся…

– Это ты? – вдруг услышала я, и мне стало почему-то нехорошо при звуке этого бархатного, чуть дрогнувшего голоса. – Неужели это ты?

Вудз говорил с акцентом, но я все понимала.

– Да, это я… – ответила я и еще больше покраснела.

– Мэй… Я не верю своим глазам…

– Мэй? – не поняла я. – Что такое «мэй»? Я не знаю английского, только несколько слов, фраз…

– Мэй – это Мэй, это ты, ты же сама просила, чтобы я звал тебя Мэй, – ответил Вудз, медленным шагом приближаясь ко мне, и вдруг, к моему величайшему удивлению, заключил меня в свои объятия. Так, первый пункт плана Мура был выполнен (и без всяких усилий с моей стороны) просто блестяще – Арчи увидел в моей внешности знакомые черты. – Разве тебя зовут не Мэй?

– Нет, меня зовут Лора, – отчеканила я, чтобы сразу, раз и навсегда, поставить его хотя бы в этом смысле на место. Кто такая Мэй?

– Нет, ты – Мэй… – повторил он задумчиво и тут же, словно очнувшись, пояснил: – Твоя мать хотела, чтобы я так ее называл. Но как же ты похожа на нее! Если бы я встретил тебя на улице, то окликнул бы, не прошел мимо… Никогда бы не подумал, что дети могут так походить на своих родителей… Но эта родинка… – Он вдруг растроганно улыбнулся, и мне даже показалось, что в глазах его блеснули слезы: – Это же наша родинка, и у меня, вот, взгляни, и у моего отца была эта родинка на правом виске, возле уха… Как ты узнала обо мне? Кто тебе сказал? Как ты нашла меня?

– В документах мамы, – солгала я, ужасаясь при мысли, сколько еще лжи мне придется влить в уши этого несчастного, обреченного на жуткую смерть человека, который уже сейчас видел во мне свою дочь.

– А мама? Где она?

– Она умерла, – сказала я.

Арчи прикрыл рот ладонью и тяжело вздохнул:

– Давно?

– Да, давно… Умерла от воспаления легких.

– Ты носишь ее фамилию?

– Нет, – мне стало жарко, я уже забыла, что надо говорить по этому поводу. – Фамилия мне досталась от ее последнего мужа, Захарова… (Я чуть не сказала Соляных, но вовремя опомнилась.)

– Она была замужем? – Вудз благополучно ушел от этой щекотливой темы. Действительно, какая ему разница, Захарова я или Соляных, если это все равно фамилии мужей «моей» матери. Он заинтересовался мужьями его Мэй.

– Да, несколько раз.

– Лора… Ты должна понять – я сильно волнуюсь. Все это похоже на сон…

– Вы не знали, что у вас есть дочь?

– Мне говорили, только очень давно, что Мэй родила девочку, но не от меня… Я звонил ей в Москву, просил приехать, обещал даже удочерить ребенка, но твоя мать не приехала…

– Вы плохо с ней расстались?

– Когда-нибудь я расскажу тебе эту историю, а пока скажи мне, как долго ты собираешься пробыть в Лондоне? У тебя есть время? Какие твои планы?

Мои планы, дорогой Арчи, теперь целиком и полностью зависят только от тебя…

– У меня билет, – сказала я и взяла в руки коричневый конверт, откуда выпал билет. Я подняла его и протянула ему: – Послезавтра улетаю в Москву. У меня работа, я не могу задерживаться.

Вот сейчас самое время было сказать, что я копила на эту поездку долгие месяцы, но у меня почему-то язык не повернулся сказать такое. В голове зашумело.

– Может, сядем, – предложила я, чувствуя, что могу упасть в любую минуту.

Он присел в кресло совсем близко от меня, взял мои ладони в свои и еще некоторое время рассматривал меня, с трудом, видимо, привыкая к мысли, что видит перед собой дочь.

– Скажи мне, неужели твоя работа настолько для тебя важна, что ты, не успев побыть со мной, уже хочешь вернуться обратно? Кем ты работаешь и сколько зарабатываешь, что обязана вовремя вернуться туда?

Я и к этому вопросу оказалась не готова. Что я могла ему сказать? Что до недавнего времени работала в одной вполне приличной семье, где мыла посуду и унитазы, а теперь меня, вероятно, уже ищут по всей Москве и готовы предъявить обвинение в расстреле всей семьи? Так что же ответить Арчи по поводу моей «важной» работы, из-за которой я не могу остаться здесь лишний день? Вспомнив о своей мечте поступить на филфак университета, я сказала, запинаясь, что работаю редактором в одном издательстве, где платят мне в пересчете на доллары около ста пятидесяти долларов в месяц. Это смешно, честное слово! Но это чистая правда – не всем редакторам и такие деньги платят…

– А ты не можешь позвонить и сказать, что задержишься?

– Но зачем? Я увидела вас, и мне этого достаточно… Я не хочу, чтобы из-за моего приезда что-то изменилось в вашей жизни. Мне бы очень этого не хотелось. А потому, чтобы все оставалось по-прежнему, я и улечу послезавтра…

– Но почему? Что мы успеем с тобой сделать за два дня? Даже полтора? Ты – моя дочь, и почему я, человек, у которого есть деньги, не могу попросить тебя пожить со мной хотя бы месяц… А вдруг тебе понравится у меня, и ты захочешь остаться? Ты же ничего обо мне не знаешь…

– Вы, наверное, женаты… – предположила я осторожно.

– Нет, я не женат. – Он отмахнулся, словно эта тема была ему неприятна и отвлекала от основной сути интересующего его разговора. – У меня есть, правда, женщина, с которой я уже долгое время живу вместе, но мы не женаты. И детей у меня нет… Вернее, есть. Теперь есть. Мэй… Вернее, Лора, мне до сих пор не верится, что все это происходит в реальности. Так что? Ты позвонишь в свою редакцию? Ты скажешь им, что задержишься хотя бы на месяц, что ты встретила своего отца, и он не хочет вот так просто отпускать тебя… Твоя мать ведь не вернулась, не вернулась!

В его голосе звучало такое отчаяние человека, который, обретя наконец смысл жизни, именно сейчас рискует его потерять, что у меня внутри все перевернулось. Как же мне захотелось броситься к нему на шею, обнять и признаться во всем, умоляя простить меня… Но я не сделала этого. Такое признание могло стоить жизни Левину, да и мне тоже.

– Не знаю даже, что и сказать…

– У тебя есть муж, дети? Может, тебя кто-то ждет в Москве?

– Нет, никто… Я не замужем, – хотя бы здесь я не лгала. А чем Левин мне не муж?

– Но это же замечательно! Послушай, Лора, я – твой отец. Поживи со мной, у меня. Я уверен, что мы поладим, и, быть может, тебе не захочется уезжать отсюда. Я понимаю, что ты сейчас находишься в растерянности. Но не торопись принимать решение. Давай поступим так. Твой билет пусть будет у тебя, как залог того, что ты в любое время сможешь уехать отсюда. Но прямо сейчас я отвезу тебя в мой дом, который, если ты только пожелаешь, станет и твоим… Ты, верно, думаешь, что я веду себя слишком легкомысленно? Нет… Все не так. Ты моя дочь, а потому ты имеешь на это право…

– Я не понимаю… На что я имею право?

– Ты можешь, если тебе захочется, жить в Дартфорде, понимаешь? Это совсем недалеко от Лондона. У меня там дом, большой, все западное крыло пустует с тех пор, как умер мой отец… Мы сможем его отремонтировать, и ты все устроишь там по своему вкусу…

Я не верила своим ушам. Он был несказанно счастлив. Неужели он так одинок и так слеп, что видит в совершенно чужой девушке свою дочь? Он даже про родинку придумал, чтобы только я поверила, будто бы он нисколько не сомневается в том, что я на самом деле его дочь. Как же люди любят обманываться! Хотя, с другой стороны, я тоже уже успела узнать, что такое одиночество, когда умерла моя Ниночка. Одиночество – это почти смерть. Это черно-белые тона, пустота, горечь, отчаяние и страх… И лишь Левин вернул мне краски жизни, заставил увидеть мир другим, разноцветным, наполненным звуками шумящей весенней листвы и смехом детей, музыкой, наконец… И кто знает, если бы ко мне, когда я находилась в таком состоянии, приехала, к примеру, всплывшая из неизвестного мне прошлого моих родителей сестра, может, и я обрадовалась бы несказанно и сама захотела немного ослепнуть, чтобы не увидеть нашей явной несхожести. Скорее всего, именно так все и было бы. Я бы бросилась к ней на шею и заключила ее в свои объятия. Это были бы потрясающие минуты счастья, немыслимого, все заполняющего, неземного… Родной человек в пустыне беспросветного одиночества. Пожалуй, мне на самом деле это понятно. Значит, я должна подыграть ему в этом и дать возможность еще какое-то время чувствовать себя на вершине счастья.

– Так ты позвонишь? Позвонишь? Предупредишь, что не сможешь приехать в ближайшее время?

– Даже не знаю…

– Ну же! Решайся! Ведь билет останется при тебе, и, если тебе что-то не понравится в Гринвуде, ты всегда сможешь вернуться обратно.

– Гринвуд? Кажется, вы называли другое слово…

– Дартфорд – это город на востоке от Лондона, а Гринвуд – так называется мое поместье. Там леса, там хорошо… Моя машина стоит на стоянке отеля, и достаточно одного твоего слова, чтобы мы прямо сейчас отбыли… Ну что? Едем?

Я пожала плечами и вдруг представила себя стоящей по колено в ледяной воде, куда мне предлагают нырнуть, чтобы освежиться. А что, если в лице Арчи я найду настоящего друга и мы сблизимся настолько, что я найду в себе смелость рассказать ему обо всем, что случилось со мной в Москве… Что, если он поверит мне и поможет? Ведь у него есть деньги, он сможет нанять хороших адвокатов… В душе моей затеплилась надежда, и я утвердительно кивнула головой.

– Едем, – сказала я и почти всхлипнула. Ледяная волна накрыла меня с головой – я пускалась в полную неизвестность.

– Минутку, я только позвоню Мардж…

– А это кто?

– Мардж – это служанка и кухарка в одном лице. Не люблю, когда в доме много посторонних… Ты увидишь ее и поймешь, что это самое доброе существо на свете. Она, конечно, не знает ни слова по-русски, но зато с ее помощью, я надеюсь, ты очень быстро освоишь английский. Она страшная болтушка. Я бы мог, конечно, и сам научить тебя языку, но у меня для этого нет времени. Ты не подумай, что меня целыми днями не будет дома, я постараюсь уделять тебе как можно больше времени, но для того, чтобы изучить язык, все же нужна система, согласись? А какой из меня преподаватель? К тебе будет приезжать один человек, его зовут Реджи. Признаться, я уже договорился с ним – он будет давать тебе уроки английского. Это смешной старик, чудак, знает прорву языков, полиглот, феномен… Главное, что ты здесь, и язык ты выучишь всего за несколько месяцев…

Он был уверен, что я на самом деле готова задержаться здесь надолго. Смешной…

Арчи позвонил Мардж и сказал ей всего несколько слов.

– Я сказал ей, что еду не один, а с тобой, чтобы она накрывала на стол. Там Эдит, но ты не должна смущаться… Ты же взрослая девочка.

– Эдит – это ваша подруга?

– Да. Она, конечно, не такая простая, как Мардж, но тебе вовсе не обязательно с ней дружить.

– Что, тяжелый человек? Или будет ревновать?

– Ты не поверишь, но я даже предположить не могу, как она будет себя вести в твоем присутствии. Ведь до сегодняшнего дня я принадлежал ей безраздельно. Но, повторяю, тебя не должно это смущать. Ведь ты не любовница, ты моя дочь. Надеюсь, ты не раздумала еще ехать со мной?

– Да нет. Я не боюсь этой вашей Эдит… – проговорила я, представляя себе почему-то высокую, худую, курящую, стриженую тетку в брюках и свободном свитере.

– Вот и прекрасно. Сейчас я заплачу за твой номер…

– Он уже оплачен.

– Прекрасно, – снова повторил он. – Все отлично. Собирайся…

Я собралась за четверть часа. Арчи позвонил и вызвал носильщика, который спустил мой багаж вниз и понес к стоянке, где находилась большая белая машина Арчи. Я тогда казалась себе героиней современных английских романов – такая же дура… Я даже и представить себе не могла, что меня ждет впереди. А пока я садилась в машину и, когда она тронулась, прильнула к окну – только стекло разделяло меня с большим и красивым городом…

« При выходе на сцену мое сердце было готово вырваться из груди. В успехе я не сомневалась и искренне радовалась тому, что буду танцевать в присутствии императора. А когда после „Русской“ меня стали вызывать на „бис“, счастью моему не было предела.

После спектакля Ники, отъезжая от театра, не сводил глаз с окна моей артистической уборной, у которого я стояла, как и двадцать лет назад, когда была молоденькой девушкой, а он – наследником престола»…

« Перед отъездом в Лондон мой большой друг Агатон Фаберже, сын знаменитого ювелира, посоветовал мне не брать драгоценности с собой в дорогу, а доверить перевозку в свой лондонский магазин, где они будут храниться до моего приезда. В таком случае фирма за все отвечала. Так я и поступила… В Лондоне я договорилась с Фаберже, что драгоценности останутся на хранении в его магазине, а я буду по мере необходимости сообщать номера украшений, которые мне понадобятся. В назначенный час являлся специальный агент от Фаберже и приносил нужные украшения в мою театральную уборную, где и оставался, охраняя их до конца спектакля, так как в это время все находились на сцене и для воровства было самое подходящее время…»

Глава 17

Всю ночь Левин не мог уснуть. Каждый день приносил новые разочарования. Теперь вот выяснилось, что Лора еще в мае собиралась в Лондон к какой-то там Эдит Чефлин. Кто такая и почему Лора никогда не рассказывала ему, Левину, своему жениху, о своем знакомстве с Эдит? Ответ был очевидным и вызывал приступ тошноты: не сочла нужным. Левин заметил, что в последнее время он стал воспринимать информацию не только головой, а всем организмом сразу. От одного услышанного слова он мог теперь испытывать дикие головные боли, а от сделанных им выводов начинал болеть живот и кололо в правом подреберье. Он, казалось, медленно, но верно рассыпался, разваливался на части и ничего не мог поделать, чтобы остановить этот разрушительный процесс. Если это и есть любовь, размышлял он, то стоит ли вообще любить, чтобы вот так страдать, теряя последние физические силы? Он стал пить! И ему даже не было стыдно перед окружающими его людьми. Перед Земцовой, к примеру, которую он очень уважал, но результаты ее деятельности превратились для него в бомбу замедленного действия. Когда взорвется эта бомба? Когда у нее с Шубиным на руках окажутся мокрые от крови невинных жертв доказательства причастности Лоры ко всем этим страшным преступлениям? Как скоро? И стоит ли ждать этого убийственного взрыва? Не стоит ли остановиться и последовать совету умного и опытного Харыбина, предлагающего забыть Лору? На самом деле, разве на сегодняшний день еще непонятно, что она, конечно же, имеет отношение к убийствам Лунников и Полонской? И разве не она предоставляла свою квартиру, ту самую квартиру, в которой он сейчас обмирал от страха, для свиданий Мура с Наташей Лунник? Не значит ли это, что она помогала Муру в осуществлении его планов? Хотя, с другой стороны, зачем было Муру так долго и упорно встречаться с Наташей и любить ее вот на этой самой кровати для того, чтобы в назначенный день застрелить ее? Он мог бы убить ее и без такой основательной романтической подготовки. Разве что ему нужна была женщина, и он решил совместить приятное с полезным? Но тогда получается, что Лора хотя бы в этом смысле не представляла для него интереса. Но почему? Ведь Лора внешне выглядит весьма сексуальной, и мало кто из мужчин может пройти мимо нее спокойно. Не значит ли это, что Мур и в самом деле приходится ей отцом? Вот тогда все сразу становится объяснимым. Ведь она же не знала, кто ее отец. Будь у нее хороший отец, которым она могла бы гордиться, разве мать не рассказала бы ей о нем, разве не устроила бы им встречу? Значит, ее отцом был либо человек недостойный, либо мать Лоры просто-напросто не знала, от кого именно зачала дочь. Когда у женщины много любовников, то, вероятно, трудно определить, от кого она забеременела. Хотя говорят, что женщины всегда знают, от кого ребенок…

Далее. Эдит Чефлин. Он никогда прежде не слышал этого имени. И Лора никогда не рассказывала ему о своем желании посетить Англию. А ведь Лора натура впечатлительная, эмоциональная, и все это так не похоже на нее… А что, если у нее есть сестра-близнец? Тогда можно было бы предположить, что существовало как бы две Лоры, которые по очереди приходили в квартиру Лунников…

Левин сел на постели и схватился за голову. Я схожу с ума. Какие еще две Лоры? Разве это вообще возможно? Разве это не бред? Это могло быть лишь в том случае, если бы они обе были в сговоре. Вот тогда бы они договаривались между собой обо всем, что касалось их двойной жизни. Но ведь я придумал двойника Лоры только затем, чтобы успокоить себя и внушить себе, что любил одну Лору, а Лунников убивала другая. А если они были в сговоре, тогда зачем мне две убийцы? Бред!

Бессонница вытолкала его все-таки из спальни, и он оказался на кухне. Включил свет, принес и разложил на столе письма, которые Нина Николаевна писала матери или сестре Лоры. Сходство на самом деле поражало. С фотографий на него смотрела Лора. Даже Павел подтвердил это. Мать? Сестра? Когда же он узнает всю правду?

Что стоит ему прямо сейчас, не откладывая на завтра, отправиться по тому адресу, чтобы докопаться до правды? Пусть люди спят, тем лучше: они напугаются или, наоборот, разозлятся, что их разбудили среди ночи, и от неожиданности выдадут ему все, что думают и знают об этой семье. Он застанет их врасплох, но он что-нибудь придумает, чтобы разговорить их. Можно придумать и сказать, что кто-то умер и срочно надо найти родственников Лоры Захаровой. Пусть это будет авария, а он, Левин, случайный свидетель, который оказался на месте трагедии и отправил умирающую Лору в больницу, откуда его и послали на поиски родственников, чтобы рассказать о том, что случилось… Главное, решиться на это.

Сергей оделся и позвонил, чтобы вызвать такси. Руки его почему-то дрожали. Он в ту минуту боялся многого. Например, того, что сейчас, услышав его голос, в кухне появится Земцова или Шубин, и тогда ему, Левину, придется объяснять, что за ним сейчас приедет такси… Самодеятельность – вот какое слово больше всего подходило для того, чем он решил заняться. А что, если он своим поведением лишь помешает расследованию?..

Однако никто ничего не услышал и не вышел. Но его бросило в пот, когда он увидел подъехавшую машину под окнами. Такси. В квартире тишина, стало быть, никто не проснулся и, возможно, никто ничего и не узнает о том, где он был ночью…

Он накинул куртку и вышел из дома. Спустился вниз, дрожа всем телом и ненавидя себя за трусость, сел в такси и назвал водителю адрес в районе Воздвиженки. Тот заломил баснословную цену. Но Левин промолчал. Какая разница, сколько стоит эта полуфантастическая поездка в прошлое Лоры…

Через полчаса он стоял в темном, заросшем большими деревьями дворе и, запрокинув голову, разглядывал звезды. Все окна старого дома были погашены. Обитатели его спали. Потому что они – нормальные люди. А вот он, Левин, – сумасшедший, который решил во что бы то ни стало разобраться в прошлом своей невесты именно сейчас, в три часа ночи. Ну не идиотизм ли?

Он поднялся и позвонил. В подъезде пахло сыростью и кошками. Еще – сигаретным дымом. Левин двигался как во сне. Дожидаясь, когда же наконец последует реакция на его звонок, он вдруг почувствовал у своих ног какое-то слабое движение. Левин посмотрел вниз и увидел, как что-то черное, поскуливая, метнулось в угол и замерло там. Это был щенок. Черный, с густой блестящей шерстью. В это время за дверью послышалась возня, и Левин, сам не понимая, что делает, подхватил щенка и, словно для того, чтобы разделить с ним тоску или обещавший быть неприятным разговор, прижал к своей груди.

Сиди смирно, возможно, сейчас в этой квартире живут вполне интеллигентные, приличные люди.

И щенок, зарывшись пушистой шелковистой головой в складки куртки, словно понимая, что от него требуется, замер, притих.

– Кто там? – послышался сонный женский голос.

– Моя фамилия Левин, – неуверенным голосом произнес он, еще крепче прижимая к себе щенка. – Мне надо с вами поговорить.

– В такой час? – удивились за дверью. – Вы кто?

Голос, как показалось Левину, принадлежал довольно молодой женщине, а это означало, что он уже потерпел фиаско: что она могла знать о семье Захаровых, которые проживали здесь, вероятно, много лет назад. Разве что она могла знать соседей, которые, в свою очередь, были знакомы с Захаровыми.

– Я же говорю, моя фамилия Левин. Вы можете, конечно, не открывать дверь, оно и понятно… Какой нормальный человек станет открывать дверь кому попало, да еще глубокой ночью. Но у меня обстоятельства складываются таким образом, что мне необходимо срочно навести справки об одном человеке, который жил здесь, в этом доме, точнее, о людях… Мать и дочь по фамилии Захаровы. Я не знаю имени матери, а дочь зовут Лора. Вы слышите меня?

– Да, слышу, – отозвался совсем тихий голос из-за двери. – Захаровы, говорите? А что с ними случилось? Зачем вам понадобилось наводить справки?

– Я жених Лоры, – вздохнул Левин и сам словно засомневался в сказанном.

– Жених? Левин…

И к удивлению Сергея, дверь немедленно распахнулась.

В оранжевом полумраке передней стояла высокая полноватая молодая женщина с тяжелой грудью и спокойным взглядом темных глаз. На вид ей было лет двадцать пять – двадцать семь.

– А что это у вас в руках?

– Щенок…

– Кто? Щенок? Дайте-ка его сюда!.. – Она вдруг бросилась к Левину и почти вырвала щенка из его рук. – Бася! Да это же Бася, собака Антонины Егоровны, моей соседки… Неужели вернулась? Антонина ищет ее уже целую неделю… Потерялась на рынке… Подождите минуточку… Вот она сейчас обрадуется! Кстати, – бросила она на ходу, – меня зовут Зина.

И Зина, потеснив Левина, выбежала на лестничную площадку и принялась названивать в соседнюю дверь. Спустя несколько минут квартира Антонины Егоровны огласилась радостными воплями и плачем. «Басенька, да ты моя хорошая… Пришла? Господи, глазам своим не верю…» – причитала, захлебываясь от счастья, невидимая Левину соседка.

Зина, вернувшись, торжественно пожала Левину руку.

– Спасибо вам… Надо же, пришли с собакой, действительно как-то все странно. Где вы ее взяли-то?

– Да у вас здесь, под дверью…

– Удивительно… Ну да ладно, проходите. Человек, подобравший щенка, не может быть убийцей или насильником. К тому же я знаю, что у Лоры действительно есть жених по фамилии Левин.

– Так вы знали Лору?

– Конечно… Проходите, не стойте в дверях… Вы, мужчины, удивительный народ. Ходите по ночам, наводите справки о своих невестах. Что такого вам сделала Лора? Ведь она же – сущий ангел…

– Ангел? – повторил Левин, все еще не веря, что уже второй человек отзывается о Лоре именно как об ангеле. Первой была родная сестра Наташи Лунник. Кто же она на самом деле?

– Ну да, ангел. Вы со мной не согласны? Предупреждаю, я могу говорить о Лоре лишь самое хорошее. Сейчас я сварю кофе, и вы расскажете мне, что случилось…

Что со мной происходит? Зачем я сюда пришел? И что подумает обо мне эта девица? Примет за сумасшедшего?

– Кофе? Неплохо было бы. Вы только не подумайте, я не пьян…

– Да я вижу. Так что случилось?

– Лора пропала, – сказал он все тем же неуверенным тоном, не желая рассказывать незнакомой ему женщине всю правду. – Но дело даже не в этом. У нас с ней все было хорошо, мы собирались пожениться, но вдруг я нашел эти письма…

– Какие еще письма?

– Вот эти… – И Левин достал несколько писем и фотографии. – Посмотрите, вы видели раньше этого человека? – Он ткнул пальцем в фотографию Мура.

– Этого человека? – задумчиво протянула Зина и, словно забыв, что обещала кофе, присела рядом с Левиным на подлокотник кресла. Взяла в руки фотографию и принялась ее рассматривать.

– Думаю, что да. Но только никакого отношения к Лоре он не имел. Он ходил к ее матери, Маше. Вы себе представить не можете, какая это была красивая женщина. Бог наделил ее редкостной красотой, а вот умом обделил, явно… Нет, вы не подумайте, что у нее было не в порядке с головой, она была вполне адекватна, я не об этом… Просто она не знала цену своей красоте и разменивала ее на случайные связи. Вы уж извините, что я говорю вам такие вещи, но это ни для кого не являлось тайной. Вся жизнь Марии Захаровой проходила на глазах всего дома. Ее знали все. Будь она серенькой мышкой, ее, возможно, никто бы и не запомнил, но Маша, я повторяю, была роскошной женщиной. Ей бы в кино сниматься, а она вечно путалась с какими-то проходимцами…