Текст книги "Путь в Версаль (др. перевод)"

Автор книги: Анн Голон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Она больше никогда не станет вспоминать об этом. Ей есть чем заняться. Она должна спасти Флоримона и Кантора. Она накопит денег, накопит!.. Запрет свое золото в деревянный ларец, драгоценную реликвию гнусного времени, куда она уже спрятала кинжал Родогона Цыгана. Рядом с отныне бесполезным орудием убийства будет копиться золото, орудие власти.

Анжелика подняла глаза к промозглому, тяжелому как свинец серому небу, на котором постепенно тускнел золотистый отблеск зари.

Где-то поблизости громко предлагал свой товар уличный торговец вином. У входа во двор затянул свою унылую жалобу попрошайка. Взглянув на него, Анжелика узнала Сухаря. Сухаря, со всеми его лохмотьями, со всеми его рубцами, со всеми его нашитыми раковинами вечного пилигрима нищеты.

Охваченная страхом, Анжелика бросилась за краюхой хлеба и чашкой супа и поднесла их ему. Из-под нависших кустистых седых бровей нищий упорно не сводил с нее глаз.

Глава XIX

В следующие несколько дней Анжелика разрывалась между кастрюлями папаши Буржю и цветами матушки Маржолен. Цветочница попросила помочь, потому что близилось рождение королевского наследника и дамы были перегружены работой.

Как-то ноябрьским днем, когда они сидели на Новом мосту, зазвонили часы на башне королевского дворца. Кузнец на башне «Самаритянка» схватился за свой молот, а вдали, в Бастилии, раздались глухие пушечные выстрелы.

Горожане пришли в восторг:

– Королева родила! Королева родила!

Публика, затаив дыхание, прислушивалась и считала:

– Двадцать, двадцать один… двадцать два…

Когда раздался двадцать третий выстрел, все кинулись друг к другу. Кто-то говорил, что это двадцать пятый, другие – что двадцать второй. Оптимисты опережали события, пессимисты тормозили их. А колокольный перезвон и пушечные выстрелы продолжали сыпаться на обезумевший Париж. Сомнений не было: МАЛЬЧИК!

– Дофин! Дофин! Да здравствует дофин! Да здравствует королева! Да здравствует король!

Горожане бросились обниматься. Новый мост огласился песнями. Образовались хороводы. Лавки и мастерские распахнули ставни. Фонтаном хлынули струи вина. За накрытыми королевской челядью на улицах столами все лакомились пирожными и вареньем. Вечером был великолепный фейерверк.

Когда королева вернулась из Фонтенбло и вновь поселилась в Лувре с королевским отпрыском, все парижские гильдии стали готовить поздравления. Мамаша Маржолен сказала Анжелике, к которой привязалась:

– Ты тоже пойдешь. Это не принято, но я скажу, что ты ученица и я взяла тебя, чтобы нести корзины. Тебе понравится, еще бы! Посмотришь королевское жилище, этот прекрасный дворец Лувр. Комнаты там огромные, а потолки в них выше, чем в церкви!

Анжелика не посмела отказаться. Добрая женщина оказала ей большую честь.

Впрочем, не признаваясь даже самой себе, она была встревожена тем, что вновь окажется в тех местах, которые стали свидетелями стольких событий и драм ее жизни. Увидит ли Анжелика Великую Мадемуазель с полными радостных слез глазами? Заносчивую графиню де Суассон? Искрящегося остроумием де Лозена? Угрюмого де Гиша? Де Варда? Кто из этих знатных дам и господ разглядит среди торговок женщину, которая некогда, в прекрасных платьях, с горящим взором, бежала по коридорам Лувра в сопровождении своего невозмутимого мавра, металась от одного к другому, то взволнованная, то умоляющая, требуя невозможной милости по отношению к заранее обреченному супругу?..

В назначенный день она оказалась во дворе Лувра, где слышались звучные голоса и шорох накрахмаленных юбок цветочниц и торговок фруктами с Нового моста и торговок сельдью с Центрального рынка.

Совсем скоро корзины с цветами и фруктами и бочки сельдей выставят в ряд перед монсеньором дофином, который будет касаться своей ручонкой нежных роз, сияющих апельсинов и прекрасных серебристых рыб.

Поднимаясь по лестнице, ведущей в королевские покои, шумная и благоухающая толпа торговок повстречалась с папским нунцием, только что вручившим будущему наследнику французского престола приданое, которое по традиции посылалось в дар от папы римского в качестве «свидетельства того, что он признает младенца как старшего сына Церкви».

В передней, где им пришлось подождать, добрые женщины восхищались прелестными вещицами в трех обитых красным бархатом сундуках с серебряными застежками.

Затем их пригласили в опочивальню королевы. Представительницы торговых гильдий преклонили колени и приступили к поздравлениям.

Анжелика, вместе со всеми стоявшая на коленях на ярком ковре, в полутьме украшенного позолотой ложа видела королеву в роскошном платье. На лице ее было все то же застывшее выражение, с которым молодая испанка, только что покинувшая сумрачный мадридский дворец, впервые появилась в Сен-Жан-де-Люз. Однако французские наряды и прически шли ей гораздо меньше, чем фантастические одежды инфанты и взбитые волосы с накладками, некогда подчеркивавшие ее лицо и силуэт юного идола, отданного по обету «королю-солнце».

Счастливая мать, влюбленная женщина, успокоенная знаками внимания короля, королева Мария-Терезия удостоила улыбкой пеструю колоритную толпу, сменившую у ее изголовья папского посланника.

Король находился подле нее. Он улыбался.

Стоя на коленях среди этих простых женщин возле ног короля, Анжелика чувствовала себя ослепшей и парализованной. Она больше не видела никого, кроме короля.

Позже, вместе со своими товарками выйдя из покоев, она услышала, что в опочивальне королевы присутствовала и королева-мать, а также герцогиня Орлеанская и мадемуазель де Монпансье, герцог Энгиенский, сын принца Конде, и множество придворных обоего пола из их свит.

Но она не видела никого, кроме короля, который улыбался, стоя на ступенях ложа королевы. Анжелика очень испугалась. Он не был похож на того молодого человека, который принимал ее в Тюильри и которого ей так хотелось дернуть за жабо. В тот день их силы были равны, они ожесточенно боролись, и каждый был уверен в своей победе.

Какое безумие! Как она могла не понять сразу, что его мнимая ранимость, скрывающаяся под чувствительной наружностью, принадлежала государю со сложившимся характером, который никогда в жизни не допустит малейшего посягательства на свою власть!

Он с самого начала был королем, которому суждено побеждать, а она, Анжелика, не признав этого, была сломана, как тростинка.

И вот теперь в толпе подмастерьев она направлялась к выходу из дворца. Дамы – прево гильдий остались на большой ужин, но подмастерьев на общую трапезу не пригласили.

Проходя через буфетную, где были приготовлены фигурные торты и груды мяса для пиршественных столов, Анжелика услышала свист. Один протяжный и два коротких.

Анжелика узнала условный сигнал банды Каламбредена и решила, что бредит. Здесь, в Лувре?

Она обернулась. Из проема приоткрытой двери на пол падала маленькая тень.

– Баркароль!

В порыве искренней радости она бросилась к нему. Карлик весь раздулся от достоинства и гордости.

– Входите, сестренка. Входите, моя дорогая Маркиза! Давайте поболтаем немного.

Она рассмеялась:

– О Баркароль, какой ты красивый! И как ты хорошо говоришь.

– Я карлик королевы, – самодовольно отвечал Баркароль.

Он провел ее в помещение вроде маленькой гостиной и дал полюбоваться своим наполовину оранжевым и наполовину желтым атласным камзолом, стянутым поясом с бубенчиками. А чтобы она могла оценить их дребезжание, проделал несколько кувырков. С коротко стриженными волосами и тщательно выбритыми щеками, карлик казался счастливым и бодрым. Анжелика сказала, что он помолодел.

– Да, честное слово, я это и сам ощущаю, – скромно признался Баркароль. – Жизнь не лишена удовольствий, и, полагаю, в конечном счете я нравлюсь здешним обитателям. Я рад, что в своем возрасте достиг вершины карьеры.

– Сколько тебе лет, Баркароль?

– Тридцать пять. Самый расцвет зрелости, физических и духовных возможностей мужчины. Пойдем-ка, сестренка, я представлю тебе благородную даму, к которой, не стану скрывать, испытываю нежные чувства… и она отвечает мне тем же.

С видом удачливого любовника карлик повел Анжелику через мрачный лабиринт переходов Лувра.

Они вошли в темную комнату, где Анжелика заметила сидящую за столом женщину лет сорока, крайне уродливую и смуглую. Она готовила что-то на маленькой позолоченной плитке.

– Донья Тересита, позвольте представить вам донью Анжелику, самую прекрасную мадонну Парижа! – высокопарно возвестил Баркароль.

Женщина пробуравила Анжелику угрюмым и проницательным взглядом и произнесла что-то по-испански. Анжелика разобрала только слова «Маркиза Ангелов». Баркароль подмигнул ей:

– Она спрашивает, не ты ли та Маркиза Ангелов, о которой я ей все уши прожужжал. Видишь, сестренка, я своих друзей не забываю.

Они обошли вокруг стола, и Анжелика отметила крошечные ножки доньи Тереситы. Это была карлица королевы.

Подхватив юбку двумя пальцами, Анжелика сделала небольшой реверанс, чтобы выказать уважение к столь высокопоставленной особе.

Кивком карлица указала молодой женщине на табурет и продолжала неторопливо помешивать варево. Баркароль прыгнул на стол. Что-то по-испански рассказывая своей подруге, он колол и грыз орешки.

Прекрасная белая борзая обнюхала Анжелику и улеглась у ее ног. Животные инстинктивно льнули к ней.

– Это Пистолет, борзая короля, – представил собаку Баркароль. – А вот Доринда и Миньона, левретки.

Анжелике было уютно и спокойно в этом уголке дворца, где двое уродцев предавались любви между двумя фортелями.

Ноздри Анжелики затрепетали от удивления, когда она унюхала идущий от кастрюльки запах. Это был какой-то необъяснимый, приятный аромат, где преобладали нотки корицы и душистого перца. Она пригляделась к лежащим на столе ингредиентам: лесной орех и миндаль, стручки красного перца, горшочек меда, наполовину раздробленная сахарная голова, плошки с семенами аниса и зернами перца, баночки с молотой корицей. И наконец, какие-то бобы, названия которых она не знала.

Полностью отдавшись священнодействию, карлица, казалось, не была расположена пускаться в объяснения с вновь прибывшей.

Однако болтовня Баркароля в конце концов вызвала ее улыбку.

– Я ей сказал, – объяснил он Анжелике, – что ты заметила, как я помолодел, и что этому я обязан счастью, которое она мне дарит. Дорогая, я здесь живу припеваючи! По правде сказать, я обуржуазился. Иногда меня это беспокоит. Королева очень добрая женщина. Когда ей особенно грустно, она посылает за мной и, похлопывая меня по щекам, говорит: «Бедный мой мальчик! Бедный мой мальчик!» А я, ты же Баркароля знаешь, не привык к такому обращению. У меня даже слезы на глаза наворачиваются.

– А почему королеве бывает грустно?

– Так ведь она начинает подозревать, что муж ей изменяет!

– Значит, правду говорят, что у короля есть фаворитка?

– Еще бы! Он ее прячет, свою Лавальер! И все же королева узнает. Бедняжка! Она не слишком проницательна и ничего не понимает в жизни. Знаешь, сестренка, жизнь принцев не особенно отличается от жизни их смиренных подданных. Они доставляют друг другу неприятности, ссорятся, совсем как девушки со своими дружками.

Ты бы видела ее, нашу королеву, когда она по вечерам ждет прихода своего супруга. А он в это время совершает экзерсисы в объятиях другой. Если уж нам, французам, есть чем гордиться, так это любовными способностями нашего властелина. Бедняжка королева Франции! – Похоже, циничный Баркароль стал приверженцем умилительной философии. Заметив улыбку Анжелики, он подмигнул ей. – Неплохо иногда испытывать добрые чувства, правда, Маркиза Ангелов? Чувствовать себя порядочным, честным, зарабатывать на жизнь упорным трудом?

Она не ответила – ей не понравился слащавый тон карлика. Чтобы сменить тему, Анжелика спросила:

– Ты не скажешь, что́ донья Тересита готовит с таким тщанием? От этого кушанья исходит такой странный аромат… Даже не знаю, как его назвать.

– Да это же шоколад королевы.

Анжелика резко поднялась, чтобы заглянуть в кастрюльку. Она увидела какую-то темную, густую и совершенно неаппетитную массу. Через Баркароля она затеяла разговор с карлицей. Та поведала, что, для того чтобы произвести шедевр, который она готовит, ей потребовалось сто зерен какао, два зернышка чили, или мексиканского перца, горсть аниса, шесть александрийских роз, зубчик кампеша, две драхмы корицы, двенадцать ядер миндаля, двенадцать ядер лесного ореха и полголовы сахара.

– Мне это представляется невероятно сложным, – разочарованно сказала Анжелика. – Это хотя бы вкусно? Можно попробовать?

– Попробовать шоколад королевы! Какое святотатство! Ты нищенка! Что за кощунство! – с деланым возмущением воскликнул карлик.

Хотя карлице просьба Анжелики тоже показалась очень дерзкой, она все же соблаговолила протянуть Анжелике капельку темного месива в золотой ложечке.

Чрезмерно сладкая кашица обволокла весь рот молодой женщины. Из вежливости она произнесла:

– Восхитительно.

– Королева не может без него обходиться, – прокомментировал Баркароль. – Ей требуется несколько чашек в день, но его приносят тайком, потому что король и весь двор смеются над ее пристрастием. В Лувре его пьют только она и ее величество королева-мать, которая тоже испанка.

– А здесь можно достать зерна какао?

– Королеве специально доставляют их из Испании через посла. Их надо обжаривать, толочь, обезжиривать, – пояснил карлик и тихонько добавил: – Не понимаю, к чему столько хлопот ради такой гадости!

В этот момент в комнату вошла девочка и скороговоркой, по-испански, потребовала шоколад ее величества.

Анжелика узнала Филиппу. Поговаривали, будто это внебрачная дочь короля Филиппа IV Испанского и что ее воспитала инфанта Мария-Терезия, обнаружившая малышку в коридорах Эскориала. Девочка состояла в испанской свите, переправившейся через реку Бидасоа.

Анжелика встала и простилась с доньей Тереситой. Карлик проводил ее до низкой двери, выходящей на набережную Сены.

– Ты даже не спросил, что со мной произошло, – сказала она ему.

Ей неожиданно показалось, что карлик превратился в тыкву, потому что теперь она видела только его огромную оранжевую атласную шляпу. Баркароль смотрел в землю.

Анжелика присела на порог, чтобы быть одного роста с маленьким человеком и видеть его глаза:

– Отвечай!

– Я знаю, что с тобой произошло. Ты бросила Каламбредена и оказалась во власти добрых побуждений.

– Похоже, ты меня в чем-то обвиняешь? Ты что, не слыхал о сражении на Сен-Жерменской ярмарке? Каламбреден исчез. Мне удалось сбежать из Шатле. Родогон в Нельской башне.

– Ты больше не входишь в братство нищих.

– Ты тоже.

– О, я по-прежнему в братстве нищих. Я всегда в нем буду. Это мое королевство! – торжественно произнес Баркароль.

– А кто тебе сказал про меня?

– Деревянный Зад.

– Ты видел Жанена?

– Я ходил воздать ему должное. Теперь он принц нищих. Думаю, тебе это известно?

– Да.

– Я пошел, чтобы вывалить в таз целый кошелек золотых луидоров. У! У! Дорогуша, я оказался самым богатым из всех.

Анжелика взяла карлика за руку, за маленькую, круглую и пухлую, как у ребенка, ручку:

– Скажи, Баркароль, они хотят причинить мне зло?

– Я думаю, в Париже нет другой красотки, которой следовало бы так опасаться за свою прекрасную шкуру, как тебе. – И он состроил зловещую гримасу.

Однако Анжелика чувствовала, что это не пустая угроза. Она встряхнула головой:

– Тем хуже. Значит, я умру. Но я не смогу вернуться к прошлому. Можешь передать Жанену.

Трагическим жестом Баркароль прикрыл глаза рукой:

– Ах, как же мучительно будет увидеть такую красотку с перерезанным горлом!

Анжелика собралась уходить, он схватил ее за юбку:

– Между нами… Было бы лучше, если бы ты сама сказала об этом Жанену.

C декабря Анжелика полностью погрузилась в дела харчевни. Посетителей прибавилось. Рассказы об удавшейся пирушке гильдии цветочниц обрастали хвалебными слухами. «Храбрый Петух» стал специализироваться на корпоративных праздниках. Ремесленники, жаждущие промочить глотку и набить брюхо в компании и во славу своих святых покровителей, теперь устраивали цеховые трапезы под заново отполированными балками харчевни, постоянно увешанными лучшими образчиками копченостей и дичи, какие только можно было найти.

Анжелика всеми силами способствовала насыщению требовательных глоток и желудков, как если бы она оседлала строптивого коня, который может стремительно унести ее вдаль.

Кроме рабочих, мастеровых и торговцев в харчевню стали наведываться стайки вольнодумцев – разгульных и утонченных философов, открыто признающих право на все удовольствия, презрение к женщине и отрицание Бога.

Избежать их нескромных рук было не так-то просто. Вдобавок они оказались привередливы в еде. Но хотя порой их цинизм пугал ее, Анжелика очень рассчитывала на них в деле закрепления за заведением надежной репутации, которая привела бы в харчевню более взыскательную публику.

Случалось, забегали актеры. Не снимая накладных красных носов, они приходили небольшими группами понаблюдать за фокусами обезьянки Пикколо.

– Вот у кого всем нам следует учиться, – говорили они. – Ах, будь эта зверюшка человеком, какой бы из нее получился артист!

С потным лбом, пылающими от жара печи щеками, Анжелика занималась своим делом, не думая ни о чем, кроме настоящего. Ей ничего не стоило рассмеяться, отпустить фривольную шуточку, властно отвести чересчур дерзкую руку. Ей нравилось смешивать соусы, шинковать зелень, украшать кушанья.

Она вспоминала, как в детстве, в Монтелу, охотно помогала в кухне. Но особенно она увлеклась кулинарией в Тулузе, под руководством Жоффрея де Пейрака, чей изысканный стол в Отеле Веселой Науки славился на все королевство.

Анжелика с меланхолическим удовольствием восстанавливала в памяти некоторые рецепты и принципы тонкого кулинарного искусства.

Когда пришла зима, Флоримон серьезно заболел: из носа текло, уши воспалились и стали гноиться.

По двадцать раз на дню Анжелика, улучив момент поспокойнее, бегом взбиралась по лестнице в мансарду, где в одиночестве вело бой со смертью крошечное, горящее в лихорадке тело ее сына.

Всякий раз, приближаясь к его убогому ложу, она содрогалась от страха, и из груди ее вырывался вздох облегчения, когда она видела, что ребенок еще дышит. Она осторожно гладила его выпуклый лобик, на котором блестели бисеринки пота.

«Любовь моя! Моя прелесть! Хоть бы мне оставили моего хрупкого мальчика! Я ничего больше не буду просить от жизни, Господи. Я стану ходить в церковь. Буду заказывать мессы. Только оставьте мне моего мальчика…»

На третий день болезни Флоримона папаша Буржю сварливо приказал Анжелике уложить ребенка на втором этаже, в спальне, где сам он не жил с тех пор, как умерла его жена.

– Разве можно вылечить ребенка в мансарде размером со шкаф, куда к тому же ночью набивается больше шести человек, да в придачу обезьяна? А все твои цыганские повадки, бессердечная нищенка! – ворчал он.

Флоримон поправился, но Анжелика с двумя детьми осталась жить в большой спальне на втором этаже. Мальчишкам, Флипо и Лино, была предоставлена мансарда, а Розина по-прежнему делила постель с Барбой.

– И я бы не хотел, – побагровев от гнева, заключил папаша Буржю, – чтобы ты продолжала позорить меня тем, что на глазах соседей этот прощелыга-лакей каждый день перебрасывает дрова ко мне во двор. Хочешь согреться – сходи в дровяной сарай.

Так что Анжелика через лакея дала знать графине де Суассон, что не нуждается больше в ее дарах и благодарит за проявленное милосердие. Когда лакей пришел в последний раз, она дала ему на чай. Тот, по-прежнему недоумевая, покачал головой:

– Да уж, скажу я тебе. Я в жизни чего только ни повидал, но никогда не видел таких женщин, как ты!

– Это еще полбеды, – отвечала Анжелика, – а вот если бы я не была вынуждена видеть тебя…

В последнее время она раздавала полученные от графини де Суассон вещи и еду попрошайкам и нищим. Они толпились неподалеку от «Храброго Петуха», и с каждым днем их становилось все больше и больше. Среди них частенько попадались знакомые лица, зловещие и молчаливые. Анжелика подавала им, словно пытаясь заручиться расположением враждебных сил.

Она безмолвно умоляла этих несчастных дать ей право на свободу. Но с каждым днем они становились все требовательней. Шквал их лохмотьев и костылей двигался на штурм ее убежища.

Даже клиенты «Храброго Петуха» возражали против этого нашествия, говоря, что окрестности харчевни так и кишат вшами, почище, чем церковные паперти. А зловоние и зрелище гноящихся ран нисколько не способствуют аппетиту.

Господин Буржю бушевал, на сей раз непритворно:

– Ты их притягиваешь, как виверра – змей и мокриц! Прекрати подавать им и избавь меня от этого сброда, иначе мне придется с тобой расстаться.

Она возмутилась:

– С чего вы взяли, что ваше заведение страдает от попрошаек больше, чем другие? Разве до вас не доходили слухи о голоде, распространяющемся по всему королевству? Говорят, голодные крестьяне штурмом берут города, а бедных становится все больше. Чего же вы хотите, зима, недород…

Но ей было страшно.

По ночам, в большой тихой спальне, где слышалось лишь мерное дыхание ее сыновей, Анжелика вставала и смотрела в окно, как блестят под луной тяжелые воды Сены.

Дом стоял у песчаного обрыва, заваленного отбросами харчевни: перьями, лапами, потрохами – всем тем, что уже не годилось для готовки. Сюда приходили поживиться собаки и нищие горемыки. Слышно было, как они роются в гнилье. В этот час повсюду разносились свист и выкрики бандитов. Анжелика знала, что в нескольких шагах от харчевни, слева, за мостом Менял, находится набережная Жевр, под гулкими сводами которой скрывается самая прекрасная пещера разбойников столицы. Она помнила это огромное сырое логово, где текли реки крови из расположенных на улице Вьей-Лантерн боен.

Разумеется, теперь она не общалась с окаянным ночным людом. Она была частью тех, кто, услышав доносящийся из темных улочек предсмертный крик, осеняет себя крестом в своих крепко запертых домах.

И это уже было немало. Но не остановит ли ее груз прошлого?

Анжелика подошла к постели, где спали Флоримон и Кантор.

Длинные черные ресницы Флоримона отбрасывали тень на его перламутровые щеки. Волосы темным ореолом окружали голову. У Кантора волосы были почти такие же густые и непослушные. Но локоны имели золотисто-каштановый оттенок, а у Флоримона были черными как вороново крыло. Анжелика видела, что он пошел в нее. Он был их породы, одновременно утонченный и простой, как все Сансе де Монтелу. Скорее безыскусный, чем воспитанный. Упрямством Кантор походил на Жослена, спокойствием – на Раймона, а любовью к одиночеству – на Гонтрана. Внешне он очень напоминал Мадлон, но без ее чувствительности.

Этот маленький пухлый ребенок, со светлыми и проницательными глазами, уже представлял собой целый мир, собрание вековых добродетелей и недостатков. При условии, что его оставляли в покое и давали свободу, он не доставлял хлопот. Когда Барба захотела плотно спеленать мальчика, подобно всем младенцам его возраста, после нескольких мгновений изумления спокойный Кантор впал в страшную ярость. И через пару часов оглушенные соседи потребовали его освобождения.

Барба говорила, что Анжелика предпочитает Флоримона и не занимается младшим сыном. Анжелика возражала, что заниматься Кантором нет необходимости. Все поведение ребенка ясно доказывало, что прежде всего он желает покоя, тогда как Флоримон, мальчик чувствительный, любил, чтобы им занимались, чтобы с ним разговаривали, отвечали на его вопросы. Флоримону требовалось много заботы и внимания.

Контакт между Анжеликой и Кантором устанавливался без слов и жестов. Они были одной породы. Она смотрела на него, восхищалась розовым пухлым тельцем и редкой силой этого крохи. Ему не было года, а он с самого рождения и даже еще до рождения – думала Анжелика – боролся за жизнь, упорно сопротивлялся смерти, так часто угрожавшей его хрупкому существованию.

Кантор представлял ее силу, а Флоримон – ее слабость. Двое ее сыновей были двумя полюсами ее души.

* * *

Наступили три страшных месяца. Холод и голод все нарастали. Нищие выглядели угрожающе. Анжелика приняла решение пойти повидаться с Жаненом. Ей давно следовало бы сделать это. Так ей советовал Баркароль. Но она буквально лишалась чувств, стоило ей представить себя перед домом принца нищих.

И все же ей в очередной раз пришлось обуздать себя, чтобы перейти на новый этап, выиграть новую битву. И однажды морозной и темной ночью она пришла в предместье Сен-Дени.

Ее проводили к принцу нищих. Он восседал на некоем подобии трона в глубине глинобитного дома, в дыму и копоти масляных ламп.

Перед ним на полу стоял медный таз. Анжелика бросила туда увесистый кошелек и показала другой подарок: огромное сочное седло барашка и хлеб. Самые диковинные кушанья того времени.

– Ты, видать, не спешила! – прорычал Жанен. – Я давно поджидаю тебя, Маркиза. Знай, ты затеяла опасную игру.

– Я знаю, что тем, что еще жива, обязана тебе.

Она приблизилась. По обе стороны трона принца нищих собрались жуткие подданные его зловещего королевства: Большой и Малый Евнухи со своими безумными знаками отличия – метлой и вилами с насаженной на них дохлой собакой, Старый Пень с длинной бородой и розгами бывшего надзирателя из коллежа Наварры.

Жанен был одет, как всегда, безукоризненно, а на голове его красовалась великолепная шляпа с двумя рядами красных перьев.

Анжелика обязалась каждый месяц приносить или присылать ему такую же сумму и пообещала, что на его «столе» всего всегда будет вдоволь. Но взамен она хотела, чтобы ей оставили свободу ее новой жизни. И еще она попросила, чтобы нищие получили приказ оставить в покое «ее» харчевню.

По лицу Жанена она догадалась, что наконец поступила как должно и теперь он доволен.

Уходя, она степенно присела в реверансе.